Менталист 2

Глава 3

Я медленно поднял на Гордея взгляд, не пытаясь сопротивляться его щупу. Моя голова гудела, но мысли текли с полной ясностью. Гордею нужно дать рациональное объяснение, Агриппину — растрогать, показать искренность и готовность защищать ее дочь. А потом — немного надавить на них обоих. Работаем.

— Мы были в оранжерее, — слабым голосом сказал я. — Я взял ее руку, чтобы помочь пройти по скользкой плитке, а она резко сказала «нельзя», отдернула руку и сразу же нанесла ментальный удар.

Я сделал короткую паузу и продолжил:

— Удар был такой сокрушительной силы, что он как будто…. — я намеренно понизил голос, вложив в него сдержанное, почти смущенное напряжение, как будто боясь, что мне не поверят, — не принадлежал ей. Он был невероятно сильным и… древним. Как будто не она меня ударила, а… сам ваш род. И когда эта сила не смогла сломить меня, она развернулась и ударила ее саму… Так я почувствовал…

Гордей и Агриппина переглянулись — мгновенно, почти неуловимо. Они узнали это описание.

— Она погасла, как свеча на ветру, — тихо сказал я, глядя Агриппину. — Я до сих пор вижу перед глазами, как она падает и как я ловлю ее. Пытаюсь удержать, вливаю в нее свою волю — лишь бы вернуть ее обратно.

Агриппина замерла, в ее взгляде читалась внутренняя борьба — между подозрением и материнским инстинктом поверить в того, кто пытался спасти ее ребенка.

Пробил ее на нужные чувства, хорошо. Теперь старший Багрецов.

Я перевел взгляд на Гордея, и мой тон стал твердым, деловым.

— Подумайте логически, — продолжил я, чуть наклонив голову. — Мои резервы на нуле, ее поле стабильно. Это очевидно, ваш лекарь это подтвердил. Я спас жизнь вашей дочери от того, что вы в нее вложили. Мое слово и свидетельство лекаря вам должно быть достаточно. Но если вам нужны абсолютные, официальные доказательства, — произнес я четко и громко, чтобы слышали все в галерее, — пригласите инквизиторов Тайной Канцелярии. Александра Строганова, например. Уверен, его методы анализа ментальных следов позволят установить природу этой «древней» силы раз и навсегда. И определить, кто или что на самом деле представляет угрозу вашей дочери.

Воцарилась тишина. Гордей побледнел: мысль о том, чтобы позволить Строганову копаться в энергетике его дочери — и, что ещё хуже, в родовых защитных механизмах — явно приводила его в ужас. Агриппина вскинула на мужа испуганный, умоляющий взгляд.

Гордей Багрецов медленно выдохнул. Его взгляд, все еще острый, но уже лишенный прежней ярости, скользнул по мне, по Ладе, по лицу жены.

— Лекарь, — отрывисто бросил он, не сводя с меня глаз. — Распорядитесь перенести мою дочь в ее покои. Обеспечьте круглосуточное наблюдение. Графа — в гостевые покои. Приведите его в чувство любой ценой. Родовой обряд должен состояться сегодня.

Я прикрыл глаза, изображая попытку справиться с болью.

Набежали слуги, меня подняли на руки и понесли по коридорам. Я позволил своему телу обвиснуть, изображая полное истощение.

Меня уложили в постель в той же комнате, где я готовился к свадьбе. Лекарь начал свои процедуры — холодные компрессы, травяные настойки, слабые потоки успокаивающей энергии. Я покорно принимал все, продолжая изображать шок, но внутренне уже начинал перестраиваться.

Первый этап пройден, легенда принята. Теперь у меня было, возможно, пару часов до обряда, в котором меня хотят переписать изнутри.

За это время нужно незаметно восстановить хоть часть сил, спрятать истинное ядро и создать ложную личность-приманку, как проинструктировал Строганов. И все это — под присмотром лекаря и, возможно, невидимой стражи Гордея.

Я закрыл глаза, делая вид, что проваливаюсь в забытье. Первым делом я мысленно нащупал пластины со слепками архива Багрецовых, лежащих в кармане кафтана. В них была сила, знания, ключи. Минут десять я потратил, пытаясь хоть что-то, что можно было бы использовать прямо сейчас.

Пластины отзывались гулом, похожим на отдаленное пение, и вспышками образов, лишенных смысла: страницы текста на забытом языке, схемы кровеносных систем, лица предков с пустыми глазницами. Информации слишком много, и вся она требовала спокойного, вдумчивого осмысления. Я рылся в этом хаосе, как слепой в кладовой, натыкаясь на обрывки, но не находя целого.

Многое было о крови, о ее чистке, о передаче наследственных признаков, но все это были теории, обрядовые формулы, а не практическое руководство по тому, как выжить, когда в тебя вот-вот вольют концентрированную сущность трех членов рода Багрецовых. На то, чтобы разобраться в этом, сопоставить, вывести алгоритм, потребовались бы месяцы. Пластины были сокровищем, но бесполезным в текущий момент - как ящик с золотом на тонущем корабле.

Не сейчас. Сейчас нужно выжить, восстановить силы.

Я начал с дыхания. Глубокий, медленный вдох через нос, задержка, тихий, растянутый выдох через чуть приоткрытые губы. С каждым циклом я пытался зацепить и втянуть микроскопические частицы Всеначальной Энергии, рассеянные в воздухе. Параллельно, в самом защищенном уголке сознания, я начал строить приманку. Ложный Ярослав. Он должен был быть идеальной жертвой...

За дверью донеслись приглушенные голоса и тут же в комнату, проталкиваясь мимо лекаря у двери, вошли Григорий Вячеславович и Владимир. Отец выглядел изможденным и на удивление решительным. Владимир же был бледен, его глаза метались по комнате, останавливаясь то на мне, то на охранниках в дверях.

— Отойди, — глухо сказал отец лекарю, и тот, пробормотав что-то, отступил.

Григорий Вячеславович опустился передо мной на одно колено, его рука тяжело легла на мое плечо. Его пальцы дрожали, но хватка была крепкой.

— Сын, — выдохнул он, вглядываясь в мое лицо. — Жив, цел. Слава Богу.

— Еле дышит, посмотри на него, — пробурчал Владимир, присаживаясь на корточки рядом. — Что они с тобой сделали? Говорят, Лада…

— Она жива, — прервал я его хриплым шепотом, переводя взгляд на отца, — но без сознания. Скоро обряд.

Григорий Вячеславович сжал губы, его глаза сузились.

— Знаю, — процедил он. — Гостям сказали, что молодожены плохо себя чувствуют, все потихоньку расходятся. Нам тоже скоро надо идти.

Он наклонился ближе, и его шепот стал едва слышным.

— Я не знаю, как они это будут делать, сын. Их ритуалы — темный лес. Но я знаю две вещи о нашей крови, о крови Нестеровых. Запомни их.

Я замер, все внимание сфокусировав на его словах.

— Первое, — прошептал он, и его пальцы впились мне в плечо, — наша кровь помнит состояние: состояние несгибаемости, состояние хранителя. Когда предки запечатлевали в кристаллах память, часть этой воли, этой твердости впечатывалась и в нас. Когда станет тяжело — найди внутри эту память, это ощущение. Ощущение скалы, которую ничто и никто не может сдвинуть. Стань этой скалой.

Я кивнул. Не техника, а принцип: вместо того чтобы сопротивляться, стать невосприимчивым. Полезно.

— Второе, — его голос стал еще тише, и он обернулся, бросая быстрый взгляд на дверь, — кровь Нестеровых… она не смешивается. Она архивирует. Мы храним слепки. В любом контакте наша кровь стремится не стать частью другого, а… сохранить его отпечаток в себе — как в кристалле. Если они действительно будут вливать в тебя свою кровь… используй это. Не пытайся стать ими. Позволь им войти… и запечатлей. Сделай внутри себя ловушку для их силы. Пусть они наполняют сосуд, не подозревая, что сосуд — это библиотека, которая классифицирует и запирает каждый влитый образец.

Во мне что‑то щелкнуло. Гениально. Можно обратить их оружие против них же. Вместо того чтобы бояться перезаписи, превратить свое тело в живой архив, который сохранит чистые образцы воли Гордея, Агриппины, Лады… отдельно друг от друга. Не дать им слиться в единый командный комплекс внутри меня.

— Отец… — начал было я, но он резко сжал мне плечо.

— У тебя нет времени на вопросы, — отрывисто сказал он. Его глаза блестели. — Просто помни. Скала и архив. В этом наша сила: в несгибаемости и памяти.

Владимир, слушавший все это, тяжело сглотнул. Он потянулся и грубо хлопнул меня по колену.

— Ты вытянешь, Ярик, — пробурчал он, избегая моего взгляда. — Иначе я лично приду и всыплю тебе по первое число, понял?

А он изменился все-таки, переживает за меня. Это хорошо.

— Понял, брат, — ответил я, улыбаясь глазами. — Угроза серьезная, придется вытянуть.

Григорий Вячеславович медленно поднялся, его колени хрустнули. Он посмотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде была суровая, отеческая вера в сына.

— Возвращайся, сын, — сказал он громко, так, чтобы слышали у дверей. — Возвращайся графом Нестеровым, а не чьим‑либо зятем. Нашу кровь не стирают — ее закаляют.

Отец развернулся и, не оглядываясь, вышел. Владимир потрепал меня по плечу и последовал за отцом. Дверь закрылась.

Я остался один. Внутри, поверх плана Строганова и моего расчета, легли два новых, прочных фундаментальных блока: скала и архив. Оставшееся время я потратил на перестройку плана и на сложнейшую работу мысленного моделирования двойников Ярослава.

Где-то через полчаса дверь снова открылась без стука.

Первым вошел человек, которого я видел лишь мельком в его свите. Сухой и длинный, как палка, с лицом, испещренным темными ритуальными шрамами, и мутно-янтарными глазами, смотрящими сквозь тебя. Жрец, похоже, именно он будет пускать мне кровь. За ним, отступив на полшага, проследовал сам Гордей Багрецов в парадном, темно-бордовом кафтане, расшитом серебряными узлами-оберегами.

Вошедший склонил голову в мою сторону, как мастер перед заготовкой.

— Граф Нестеров. Пришло время узнать ступени таинства, дабы ваша воля не возроптала в час свершения.

Я медленно поднял голову, позволив в глазах отразиться немой вопрос и глухую покорность. Гордей наблюдал, не произнося ни слова, его взгляд был похож на щуп, сканирующий каждую мое мимическое движение.

— Вы будете приведены в Родовое Святилище, к Чаше Слияния, — продолжил жрец монотонным голосом. Его черные, невидящие глаза впились в меня. — В нее уже будет собрана квинтэссенция Дома Багрецовых. Кровь графа Гордея Семеновича — воля и власть. Кровь графини Агриппины Петровны — мудрость и связь. Кровь графини Лады — чистота линии и проводник.

Внутри, в самой глубине, мой холодный наблюдатель отметил: “Три источника. Совместная атака. Подтверждение.” Но на поверхности «ложный Ярослав» слегка дрогнул, его дыхание на миг участилось — как реакция на масштаб готовящегося.

— Ваша кровь, — продолжил жрец без всякого изменения интонации, — станет основой. Субстратом. Чаша будет возжжена. Резонанс единства отделит все чужеродное, все, что не есть истинный род. Огонь выжжет память чужака.

Резонанс. Огонь. Очистка субстрата. Мысли тексли параллельно, анализируя каждый термин.

— Когда эссенции очистятся и сплетутся, рожденная субстанция вернется к вам. По каменным каналам она войдет в ваши жилы и заместит старую рознь новым единством.

Жрец выдержал драматическую паузу, его сухой палец указал на мою грудь.

— Вы станете плотью от плоти рода. Орудием рода. Примите это как милость, граф, и не сопротивляйтесь. Ибо то, что войдет в вас, будет сильнее вас. Кто закроет дверь — умрет. Новая кровь не потерпит старого сосуда.

Они снова замерли в ожидании. Гордей, казалось, ловил не только мои слова, но и биение сердца, расширение зрачков.

Я медленно, с видимым усилием, кивнул. Я позволил голосу сорваться на полуслове, вложив в него всю необходимую смесь страха и вынужденного смирения.

— Я… понял. Я готов.

Гордей наконец заговорил. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как гиря.

— Через полчаса. Тебя проводят. И помни, Нестеров, — его глаза сузились, — это единственный путь для твоего рода. Не упусти свой шанс.

Он развернулся и вышел. Жрец бросил на меня последний, безразличный взгляд и последовал за графом. Дверь закрылась. Тридцать минут. Надо распорядиться ими с умом.

Я остался в комнате один, если не считать незримого давления стражей за дверью. Я закрыл глаза и погрузился внутрь себя, в ту мастерскую, где только что закончил сборку хрупкого механизма обмана.

Первым делом — диагностика. Я мысленно прошелся по энергетическим каналам. Узы, те самые семь центров, работали на износ, но держались.

Я переключился на ложные личности — три сферы, вложенные друг в друга, как матрешка.

Первая сфера, внешняя — амбициозный, но слабый юноша, жаждущий признания. Я тронул ее мысленно: она отозвалась готовностью к жертве, страхом перед сильными. Годится.

Вторая, средняя — аналитик, пытающийся все понять, но подавленный авторитетом. Отозвалась холодком и желанием спрятаться. Тоже хорошо.

Третья, внутренняя — эмоциональное ядро, влюбленное в образ Лады и мечтающее о слиянии. Отозвалась слепым доверием и готовностью раствориться. Идеальная приманка.

Истинное ядро — черная дыра, обернутая кристаллической решеткой архива. Никаких сигналов, полная пустота. Я не стал тревожить его: оно должно было спать до самого последнего момента.

Все было готово. Но что‑то грызло изнутри — ощущение, что я упускаю кусок пазла.

Пластины.

Я снова, уже в сотый раз, мысленно коснулся трех холодных осколков обсидиана в кармане. Я искал след, энергетический отпечаток. Эмоцию создателя или частого пользователя. В архивах всегда остается что-то от тех, кто к ним прикасается. Я погрузил в пластины нечто вроде эмпатического радара, настроенного на самый глубокий, фоновый уровень.

И все-таки сумел пробиться. Я обнаружил чувство, вплавленное, как клеймо: леденящее одиночество и железная целеустремленность контролировать все вокруг. Это был Гордей, его почерк — сам фундамент его личности, его движущая сила, отпечатанная на всем, к чему он прикасался.

Значит, так. Ядром в чаше будет воля Гордея — холодная, одинокая, абсолютная. Остальное — лишь добавки, чтобы сделать ее усвояемой. И главный удар ритуала будет направлен на мою волю, на саму мою возможность хотеть чего-то своего. Они будут ломать стержень, чтобы на его месте выросла новая — точная копия гордеевской и подчиненная ему.

Я открыл глаза. Внутри щелкнуло, встав на место.

Я внес точечную коррекцию в план. В первую ложную личность, в ту, что должна была принять удар «воли и власти», я вплел дополнительную нить — готовность признать ее правоту и жажду обрести такую же несгибаемую силу — и служить ей. Чтобы в момент, когда воля Гордея начнет давить, она встретила не сопротивление, а зеркало. Чтобы слом моей воли выглядел не как поражение, а как добровольный выбор.

Это было рискованно, но иного пути я не видел. Чтобы обмануть хищника, нужно говорить на его языке. Чтобы украсть его силу, нужно сначала сделать вид, что поклоняешься ей.

Я выдохнул, сбрасывая последние следы сомнений. Механизм был собран, оставалось только запустить его и надеяться, что все сработает как надо.

Именно в этот момент за дверью раздались шаги. Тяжелые, неторопливые. Мои тридцать минут истекли.

За мной пришли двое слуг в темных одеждах. Они не сказали ни слова, просто открыли дверь и встали по обе стороны, ожидая. Я поднялся, чувствуя, как дрожь в ногах теперь стала не только игрой, но и следствием моего чудовищного напряжения.

Мы вышли из комнаты и двинулись по длинным коридорам. Стены здесь были сложены из того же темного, поглощающего свет камня, что и в архиве. Факелы в железных скобах отбрасывали пляшущие тени, воздух пах дымом и ладаном.

Шаги слуг позади меня звучали глухо, ритмично, как будто отсчитывая секунды. Я еще раз прокрутил в голове план, проверяя каждую связку, каждый переход между ложными личностями. Скала. Архив. Все было готово к приему гостей.

Коридор закончился массивной дубовой дверью, черной от времени. Один из слуг шагнул вперед, толкнул ее. Полотно двери тяжело подалось внутрь.

Я вошел в Родовое Святилище Багрецовых.

Глава 4

Зал Родового Святилища был круглым и невысоким, с куполом, расписанным сценами войн и жертвоприношений. В центре зала находился массивный каменный алтарь, на гладкой поверхности которого был нанесен сложный рисунок. Посередине алтаря стояла чаша из черного, отполированного до зеркального блеска обсидиана.

Было тяжело дышать — воздух в святилище был неподвижным и густым, чувствовалась тяжелая атмосфера места, впитавшая в себя множество подобных ритуалов.

Слева от алтаря, на низком постаменте из темного дерева, лежала спящая Лада. Ее переодели в простое льняное платье, похожее на саван. Волосы были распущены, руки сложены на груди.

Рядом с Ладой стояли Гордей и Агриппина. Гордей был сосредоточен и смотрел на чашу, его профиль напоминал орлиный. Агриппина была одета в темно-синее, строгое платье и ее холодны взор был направлен на меня. Про дочь не думает, ждет когда я пройду обряд и стану их родовым активом.

У алтаря, спиной ко мне, стоял жрец. Он держал свои костлявые руки над чашей и что-то нашептывал. Рядом с ним, по обе стороны, замерли двое алтарников — молодые, бритые наголо мужчины средних лет в простых рубахах до пола.

Меня подвели ближе к алтарю и жрец обернулся. Его черные глаза, похожие на пуговицы скользнули по мне, переместились на Гордея и вопросительно замерли. Старший Багрецов молча кивнул.

— Пусть подойдет, — прозвучал глухой голос жреца, — и займет свое место.

Меня легко подтолкнули вперед, к самому краю алтаря. Теперь я видел чашу вблизи. Внутри нее, не смешиваясь, колыхались три лужицы жидкости, каждая — своего оттенка: черная и густая, более светлая с янтарным отливом и алая. Похоже, что это кровь Багрецовых, а моя — на очереди.

Жрец жестом подозвал одного из алтарников. Тот беззвучно подошел ко мне, держа в руках небольшой ларец из темного дерева, из которого он достал небольшой ритуальный нож с закругленным лезвием.