Менталист 2
— Протяни левую руку, — скомандовал жрец, — ладонью вверх.
Я вытянул руку и алтарник обхватил ее своими холодными пальцами, а затем приложил лезвие ножа к середине моей ладони и медленно провел ровно по линии жизни — от середины ладони к основанию запястья, оставляя длинный, ровный надрез. Глубокая, тугая боль пронзила мою руку; темно‑алая кровь хлынула в подставленную вторым алтарником черную чашу.
Когда в маленькой чаше набралось достаточно, алтарник взял чашу с моей кровью и медленно вылил ее в центр чаши, стоявшей на алтаре.
Теперь в чаше было четыре разных жизненные силы. Они не смешивались, лишь слегка колебались, будто присматриваясь друг к другу.
Жрец снова поднял руки. Его голос зазвучал громче на незнакомом языке, выкрикивая какие-то гортанные звуки. Одновременно два алтарника опустились на колени и положили на алтарь свои ладони. Геометрический узор под чашей вспыхнул холодным, серебристым светом.
Воздух затрепетал, наполнившись низким, едва слышным гудением. Свет от фигуры стал ярче, поднимаясь вверх и обвивая чашу. Четыре лужицы крови внутри нее зашевелились активнее. Их границы начали таять и переливаться друг в друга.
И тогда жрец, не прерывая песнопения, взял со стола у алтаря длинную, тонкую спицу из белого металла. Он поднес ее к чаше и на конце спицы вспыхнуло маленькое, ослепительно-белое пламя.
Жрец опустил горящую спицу в чашу и тут же раздался шипящий звук, будто раскаленный металл опустили в воду. Из чаши вырвался столб белого, бездымного пламени, а в ней самой были видны четыре потока, четыре разноцветных вихря, которые теперь яростно кружились внутри чаши, сталкиваясь, смешиваясь, выжигая друг друга.
Через пламя я увидел, как лицо Гордея озарилось ликующим, хищным светом. Агриппина замерла, затаив дыхание. Даже жрец на мгновение замолчал, глядя на рождение нового эликсира.
А я стоял, чувствуя, как резонанс бьет в мое тело, пытаясь найти частоту моего естества, чтобы выжечь ее. Он пробивался сквозь мои ослабленные защиты, давя на сознание, пытаясь расшатать его основы.
Разведка боем, предварительная очистка поля. Работаем.
Я отпустил первую ложную личность-приманку, жаждущую силы и признания и позволил ей сгореть первой.
Резонанс нашел ее и впился. Я почувствовал, как часть моего сознания — та, что была наполнена юношескими амбициями и страхом перед отцом, — начала плавиться под этим давлением. Я помогал, подкладывая в огонь самые яркие, самые болезненные воспоминания настоящего Ярослава. Пусть видят, как сгорает «сын Нестеровых», как из него выжигают все личное.
Процесс занял несколько долгих минут. Белое пламя в чаше постепенно меняло цвет, становясь сначала багровым, потом темно-золотым, и наконец — мерцающим, как ртуть, серебристо-черным.
Вибрации утихли. Вихри внутри стихли, слившись в однородную, тяжелую, переливающуюся всеми оттенками металла жидкость. Эликсир был готов.
Жрец вынул почерневшую спицу. Его голос снова зазвучал, но теперь это были не призывы, а жесткие команды. Он кивнул алтарнику, который стоял рядом со мной и тот взял меня за окровавленную левую руку выше локтя.
— Открой врата и прими силу рода, — прокричал жрец.
Алтарник резким движением погрузил мою ладонь с раной прямо в густую, переливающуюся субстанцию в чаше.
Контакт. Вливание.
Чужеродная, плотная, переливающаяся воля ворвалась в меня через разрез на ладони и несла в себе информацию: команды, ощущения, идеи.
Первой пришла воля Гордея — та самая, холодная и одинокая, которую я уловил на пластинах. Она обрушилась на моё сознание тяжелым, неоспоримым давлением. Ее посыл был прост:
ПОДЧИНИСЬ. СТАНЬ ЧАСТЬЮ ЦЕЛОГО. ТВОЯ СИЛА — МОЯ СИЛА. ТВОЯ ЦЕЛЬ — МОЯ ЦЕЛЬ. ОТКАЖИСЬ ОТ СЕБЯ, ОБРЕТИ НАСТОЯЩУЮ СИЛУ.
Одновременно с ней, как тонкие ядовитые нити, вплелись интриги Агриппины. Ее воля была тоньше, изощреннее. Она не давила, а обволакивала, предлагая:
ВИДИШЬ, КАК ЭТО МУДРО? ТЫ СТАНЕШЬ СИЛЬНЫМ. ТЫ СТАНЕШЬ НУЖНЫМ. СТАНЕШЬ ЧАСТЬЮ СЕМЬИ, ЗАЩИЩЕННЫМ, ПРИНЯТЫМ. ПРОСТО ОТДАЙСЯ, РАСТВОРИСЬ В ЭТОЙ МУДРОСТИ.
И наконец, словно теплое обволакивающее облако, пришла эссенция Лады. Она соблазняла:
БЛИЗОСТЬ. ЕДИНЕНИЕ. ЛЮБОВЬ. ТЫ БУДЕШЬ НЕ ОДИН. ТЫ БУДЕШЬ СО МНОЙ. НАВСЕГДА. ЭТО ТАК ПРОСТО — ПРОСТО РАСТАЙ.
Скоординированная атака на все уровни: на волю, на разум, на эмоции. Вливают в меня новую личность, собранную из лучших, с их точки зрения, частей себя.
Вторая приманка. Сейчас.
Первая моя ложная личность — юноша, жаждущий силы — уже сгорела. Теперь под удар я подставил вторую — аналитика, ищущего логику и понимание. Я позволил ей встретить холодную логику Гордея и изощренные схемы Агриппины.
Смотрите, я сдаюсь. Вы правы, ваша система — само совершенство, пусть ваша воля войдет в меня.
Глубоко внутри, под этим спектаклем, кристаллическая решетка моего «архива» дрогнула и ожила. Она начала раскладывать вливающуюся волю на составляющие. Холодное одиночество Гордея — в одну ячейку. Изощренную интригу Агриппины — в другую. Слепую связь Лады — в третью. Ячейки закрывались, изолируя эти сущности.
А в самом центре, в абсолютной темноте, лежала «скала» — мое истинное ядро. Невосприимчивое ни к чему. Пламя их воли лизало его грани, но не могло повредить.
И тут все пошло не по плану.
Эссенция Лады, которая должна была нежно обволакивать, внезапно схлопнулась и превратилась в твердый и безжалостный хор предков. Тот самый, из архива. Он приказывал: «ЗАБУДЬ. СЛУЖИ. УМРИ ДЛЯ СЕБЯ, ЖИВИ ДЛЯ РОДА.»
Эта сила не помещалась в архив, она ломала его ячейки, пытаясь заполнить собой все пространство. Третья ложная личность — эмоциональное ядро — в момент была раздавлена этим катком и уничтожена. Мой архив затрещал по швам.
Агриппина нахмурилась, она почувствовала неладное. Слишком ровное очищение, слишком быстрая капитуляция. Ее импульс, полный подозрительности, проскользнул мимо моих барьеров и ткнулся прямо в границу моего спрятанного ядра.
Она нашла меня.
Кровь Агриппины, проникшая в мои вены отозвалась на эту находку. Уловив чужеродное, она активировалась с чудовищной силой и стала переписывать мои базовые инстинкты выживания, подчиняя их одной цели: служить ей, источнику безопасности и одобрения.
Мой разум, и так атакованный предками Багрецовых, начал путаться. Мысли о тактике, о плане стали вытесняться простой, животной потребностью угодить, чтобы боль прекратилась.
А добил меня Гордей. Он почувствовал, что я ему приготовил ловушку. Схитрил. Обманул его.
И вместо того чтобы завершить подчинение, его воля перестала быть инструментом перезаписи и стала инструментом тотального стирания. Она обрушилась на меня гидравлическим прессом чистой, ничем не сдерживаемой силы, целью которой было не изменить, а уничтожить.
Каскад. Лавина.
Мой архив треснул. Ячейки, изолировавшие их волю, лопнули одна за другой. Силы Гордея, Агриппины, «хора» Лады смешались в единый, невообразимый хаос, который обрушился на последний рубеж — на мою «скалу», ядро сознания.
Ощущение было таким, словно мой череп изнутри раскалывают ледорубом.
Мои мысли — четкие, холодные, тактические — растаяли. Я перестал видеть святилище. Фигуры Гордея, Агриппины, жреца расплылись в кровавом тумане.
Я проваливался в подчинение. Безнадежно, целиком. Последние обрывки «меня» метались в темноте. И в этой тьме вспыхнули три последние мысли-воспоминания: напутствие отца, инструкция Строганова, моя собственная надежда на Всеначальную Энергию из Волеведения.
А потом наступила тишина.
Боль отступила. Мысли остановились. Я больше не чувствовал своего тела, не чувствовал чужой воли. Я не чувствовал ничего.
Темнота.
Я открыл глаза. Точнее, не так. Мое тело открыло глаза. Я увидел высокий сводчатый потолок. Тело без моей команды само село на кровати. Движения были плавными, уверенными, чуть медлительными — и совсем не моими.
Я наблюдал за ним как сквозь толстое, мутное стекло, как в тяжелом, беспамятном сне, где ты понимаешь, что спишь, но не можешь проснуться.
В комнату вошла Агриппина с подносом с едой. Ее взгляд был оценивающим, холодным.
— Ты проснулся, зятек, — сказала она с удовлетворением.
Губы моего тела растянулись в улыбку. Широкой, пустой, подобострастной и совсем не моей.
— Матушка, — прозвучал голос. Он был очень похож на мой, но интонация слащавая, подобострастная. — Вы не должны беспокоиться. Я чувствую себя обновленным. Благодарен вам.
Вперед! Со всей силой я ударился в невидимую стену, что отделяла меня от моего же лица, от моего голоса. Но стена не дрогнула. Ни единой мышцы на том лице не дрогнуло и улыбка осталась такой же противно сладкой. Это не ты, это кукла. Ты внутри, ты жив. ДЕРЖИСЬ.
— Гордей Семенович желает тебя видеть после трапезы, — сказала Агриппина, ставя поднос. — У нас много планов.
— Я служу роду, — немедленно, без тени сомнения, ответил голос. — Моя воля — ваша воля.
Не ври! Не ври! Воля моя, только моя!
Агриппина кивнула, и в уголке ее губ дрогнуло что-то вроде улыбки. Она повернулась и вышла.
Тело послушно начало есть. Я чувствовал вкус пищи как что-то отдаленное, нереальное, словно кто-то жевал за меня вату.
Стекло между мной и миром сгустилось, сжалось, потяжелело. Силы, потраченные на рывок, иссякли, сознание стало меркнуть.
Скала. Я — скала. Я есть. Я справлюсь. Я прорвусь.
Темнота.
Мое тело стояло в кабинете Гордея, рядом с картой, разложенной на столе. Гордей что-то объяснял, тыча пальцем в графства.
Открылась дверь и вошел Григорий Вячеславович Нестеров. Мой отец выглядел постаревшим лет на двадцать.
— Ярик! — вырвалось у него. — Сын! Как ты?
Гордей холодно посмотрел на него, но ничего не сказал. Мое тело повернулось к отцу. Лицо оставалось спокойным, вежливым и абсолютно пустым.
— Отец, — сказал мой голос ровно, без эмоций. — Вы потревожили графа, у нас важный разговор.
Григорий Вячеславович замер, будто его ударили. Он шагнул ближе, вглядываясь в мои — и одновременно не мои — глаза.
— Что с тобой? Что они с тобой сделали? Ярослав, взгляни на меня!
Рука моего тела сама поднялась и сделала жест, которым отмахиваются от назойливой собаки.
— Вы взволнованы, отец, — произнес мой голос снисходительно. — Вам следует отдохнуть. Граф Гордей Семенович и графиня Агриппина Петровна позаботятся обо мне.
Отец отступил на шаг, его лицо стало пепельно-серым. Он посмотрел на Гордея, который все так же молча наблюдал с холодным торжеством, затем снова на меня. Его плечи опустились, глаза потускнели.
Я взорвался, заревел внутри. Нет! Это не я! Это не мои слова!
Моя воля рванулась вперед, как разжавшаяся пружина, чтобы овладеть телом и отчаянным рывком пробить разделяющееся стекло, сломать чужую программу и вырвать управление.
Я увидел, как отец поворачивается к выходу. Его согбенные плечи.
Удар.
Что-то дрогнуло в самой тьме, где я был заперт. Сопротивление, похожее на толстый слой льда, треснуло под моим безумным напором. На миг — меньше, чем миг, — появилась связь. Я почувствовал тяжесть собственных ног на полу, увидел спину отца в двух шагах, услышал собственное хриплое, прерывистое дыхание.
Я рванул рукой. И в этот момент тело — чужое тело — слегка вздрогнуло. Рука дернулась, будто от удара током и пальцы скрючились в спазме. Из горла вырвался хриплый, сорванный звук, больше похожий на стон раненого зверя.
Гордей перевел взгляд с отца на меня, его брови поднялись вверх.
Отец на пороге замер, обернулся на этот звук. Его взгляд, полный боли, встретился с моим. И в этот миг я, запертый внутри, впился в него взглядом, в который вложил все: “Отец, это не я! Не верь!" Длилось это меньше секунды.
Потом лед сомкнулся снова, судорога в руке стихла. Хриплый звук оборвался, сменившись ровным, спокойным дыханием. Пустота вернулась в глаза и моя рука сама поправила складку на кафтане легким движением.
— Простите, ваше сиятельство, — произнес голос, который я считал своим. — Внезапный спазм. Последствия обряда, должно быть. Уже прошло.
Гордей медленно кивнул, его взгляд еще несколько секунд изучал меня, а затем вернулся к карте. Угроза миновала, сбой устранен.
Отец стоял, обескураженно глядя на меня. Он увидел. Увидел внутреннюю борьбу и ее итог. Он медленно, будто неся неподъемную тяжесть, покачал головой и вышел, закрыв за собой дверь.
А я, отброшенный назад, чувствовал, как меня, наблюдателя, затягивает обратно в бездну. Последним, что я услышал, был ровный, деловой голос тела, обсуждающего с Гордеем условия передачи каких-то нестеровских земель под «временное управление» Багрецовых. Цифры. Проценты. Даты. Голос звучал так, будто говорил о погоде.
Темнота.
Я снова осознал себя в небольшой, изящно обставленной гостиной. Передо мной, выпрямившись в кресле, сидела Агриппина.
— Теперь поговорим о главном, зятюшка, — начала она тихим голосом. — О том, что значит быть мужем в нашем роду. О том, что значит быть ее мужем. Запомни раз и навсегда.
Мое тело сидело, склонив голову в почтительной позе слушателя.
— Во-первых, — Агриппина подняла палец вверх, — твоя жизнь теперь вращается вокруг Лады. Ее покой, ее комфорт, ее малейшее желание — твой единственный закон. У тебя больше нет увлечений. Нет друзей, если она не одобрит. Весь твой мир — это она.
— Разумеется, матушка, — тут же отозвался голос из моей груди. — Она — Солнце, а я — планета.
— Во-вторых, — продолжала Агриппина, — ты выполняешь ее желания мгновенно. Не рассуждая и не сомневаясь. Если она захочет звезду с неба — ты найдешь лестницу. Это не обсуждается.
— Ее слово — приказ, — подтвердил голос.
— В-третьих, ты принадлежишь ей полностью. У тебя нет ничего своего. Ни времени, ни сил, ни — прости Господи — личных амбиций. Все, что у тебя есть, — это даровано ею и для нее. Ты — продолжение ее воли, ее инструмент. Понял?
— Как отражение в зеркале, матушка. Ничего лишнего.
Мое истинное «я» оцепенело. Ничтожество. Тряпка.
Сейчас важно обрести контроль. Собирай силы для прорыва.
— В-четвертых, — ее голос стал еще тише, — ты не имеешь права причинить ей ни малейшей обиды. Ее чувства хрупки. Твоя задача — оберегать их, как святыню. Даже если она не права. Особенно если она не права. Ты должен находить способ согласиться, угодить, утешить. Всегда.
— Ее слезинка — мое величайшее поражение, — выдал голос еще одну сладкую фразу.
— И наконец, в-пятых, — Агриппина откинулась в кресле, сложив руки, — ты будешь благодарен. Каждый день. За то, что она позволила тебе быть рядом. За то, что ты можешь ей служить. Это величайшая честь, которую только могла даровать тебе судьба. Запомни это.
— Я дышу благодарностью, — прозвучало в ответ. — Каждый миг.
Я почувствовал глубокое, вселенское отвращение — и к ней, и к тому, во что они превратили меня. Я был почти готов к прорыву. Еще чуть-чуть.
Агриппина изучающе посмотрела на меня, словно проверяя, насколько глубоко поняты ее наставления. Удовлетворенно кивнула, встала.
— Хорошо. Теперь пойдем к твоей жене.
Голос из моей груди прозвучал с легким, подобострастным удивлением:
— Но… матушка, зачем? Она же без сознания.
Агриппина обернулась на пороге, ее губы тронула холодная улыбка.
— Лада пришла в себя час назад. И первым делом спросила о тебе.
Глава 5
— Идем, зятюшка, — сказала Агреппина. — Не заставляй жену ждать.
Мое тело помимо моей воли мгновенно вскочило, лицо осветилось восторженной улыбкой.
— Конечно! Ведите меня к ней!
Так. Лада пришла в себя. Это и плохо, и хорошо одновременно. Плохо, что она могла повредиться рассудком и выдать Багрецовым, что мы были в родовом архиве. Хорошо, что, если она осталась прежней, то поможет мне вернуть контроль над сознанием и телом.
Надо выбираться отсюда. Сейчас.
Я стал скалой, как говорил отец, а дальше, по инструкции Строганова, мне нужно стать пустотой, а потом прорасти. Хорошо, только прорастать плавно я не буду.
Я собрал в кулак все, что осталось от меня, и сжался тугой пружиной. И в тот миг, когда тело сделало первый шаг за Агриппиной, я выстрелил.
Огонь!
Я взорвал свое ядро изнутри, и моя “скала” сознания рванула на поверхность, как снаряд.
Стекло, отделяющее меня от реальности, треснуло.
Я почувствовал свое тело, я стал им. Ощутил тяжесть ног на паркете, прохладу воздуха, давление кафтана на плечах, услышал звук шагов. Спина Агриппины встала перед мои взором уже как обычно, а не как мутная картинка где-то вовне.
Есть контроль.
Я отклонил корпус назад и поднял подбородок, нарушив подобострастную осанку. Изменил походку на уверенную, свою.
Только вот длилось это буквально секунды. Силы, потраченные на этот рывок, мгновенно иссякли и контроль ускользнул, как песок сквозь пальцы.
Я упал назад, в темноту.
Чужой Ярослав, получив обратно управление, споткнулся и чуть не упал. Агриппина обернулась, вскинула брови вверх и вопросительно посмотрела на меня. Мое чужое тело сделало еще шаг и застыло в почтительной позе, лицо снова осветилось пустой радостью.
— Простите, матушка, — услышал я приторно сладкий голос. — Споткнулся. От нетерпения, наверное.
Агриппина смерила меня долгим взглядом, потом медленно кивнула и повернулась, чтобы идти дальше.
В этот раз сознание удалось сохранить. Получилось! Хоть не надолго, но я вернул контроль. Соберу силы и ударю еще раз.
Агриппина привела меня в покои дочери. Лада сидела в кресле у окна, укутанная в плед.
Мой эмпатический радар сейчас был недоступен, и я не знал, что она чувствует. Это она или ей сейчас командуют предки — или с кем я там дрался в архиве? Я пойму это по глазам. Посмотри на меня, Лада.
Она обернулась. Ее глаза расширились, в них я увидел и радость, и тревогу одновременно. Я выдохнул — она.
— Вот твой муж, доченька, — сладко произнесла Агриппина. — Посмотри, как он по тебе скучал.
Мое тело немедленно шагнуло вперед, опустилось на колени у кресла и взяло ее руку. Голос слащаво зазвучал :
— Лада! Свет мой! Ты вернулась! Я молился...
Что за театр? Лада слегка отстранилась, я увидела как ее пальцы дрогнули в моей руке, которую я совсем не чувствовал.
— Мама, я хочу поговорить с ним. Наедине.
Агриппина замерла. Ее взгляд скользнул с дочери на меня, выискивая подвох.
— Ты еще слаба, дитя. Он может тебя утомить.
— Пять минут, — настойчиво повторила Лада. — Пожалуйста.
Агриппина медленно кивнула, ее лицо оставалось непроницаемым.
— Хорошо, пять минут. Я буду за дверью.
Она вышла, оставив нас одних. Тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь тиканьем часов.
Тело сразу затараторило:
— Ты не представляешь, как я волновался! Каждую секунду думал о тебе...
Лада молча смотрела в мои глаза. Внимательно смотрела: она искала что-то во мне и, кажется, не находила. Ее собственный взгляд с каждой секундой тускнел, уголки губ стали опускаться.
Лада медленно потянула к себе руку, чтобы высвободить ее из хватки моего тела, но в последний момент перевернула ладонь и крепко сжала мою руку.
— Ярослав, — прошептала она глядя в глаза. — Где ты?
И в тот же миг от ее пальцев в мою ладонь хлынул поток ее чистой и нежной энергии, которая заполнила пространство вокруг моего ядра.
Сейчас! Всей сжатой в пружину волей я рванулся навстречу.
Стекло разбилось. Прорвался снова.
Контроль нахлынул оглушительно и болезненно. Я почувствовал, как ее пальцы впиваются мне в руку, увидел ее широко открытые глаза.
— Я здесь, — хрипло сказал я, пытаясь справиться с головокружением. — Времени мало, слушай внимательно.
Лада замерла и кивнула. Контроль держать было крайне сложно, я начал соскальзывать обратно. Нужно успеть.
Я говорил быстро, выжимая из имеющихся секунд все:
— Передай моему отцу, чтобы он забрал нас отсюда. По брачному договору о совместном проживании. Пусть приедет с юристами и вытащит нас на исполнении пункта договора. Поняла?
Она кивнула снова. Силы кончались. Темнота засасывала обратно, сжимая горло.
— Я вернусь, — успел выдохнуть я. — Держись...
И — обрыв. Я провалился в глухую, беспамятную мглу.
Пришел в себя от прикосновения к ядру сознания осторожного и настойчивого щупа. Он скользил по граням спрятанной «скалы», как бы стуча в нее.
Я попытался сфокусировать мутную картинку. Мир плыл и покачивался. Мутные окна, грохот колес по булыжнику. Карета. Резкость постепенно возвращалась.
Рядом с своим бесчувственным телом я увидел Ладу. Она крепко держала мою руку в своих, а ее взгляд был прикован к моему лицу. Напротив, на кожаном сиденье, сидели отец и Владимир. Отец смотрел на меня жестким, сфокусированным взглядом. Его ментальный щуп все еще вился вокруг меня.
Багрецовых нет, куда-то едем. Семья и Лада здесь. Значит, получилось. Отлично. Осталось получить контроль над телом.
Тело, чувствуя мое пробуждение, попыталось зашевелиться и залепетать что-то слащавое: «Отец, брат, как я рад... мы едем...» Григорий Вячеславович резким жестом оборвал этот поток. Он наклонился вперед, его пальцы сжали мое колено.
— Ярослав. Лада передала твое послание.
Его щуп сменил тактику. Он перестал сканировать и начал внедряться словно отмычка. Он нашел трещину, оставленную моим собственным рывком и энергией Лады, и применил резонансный импульс, настройку на ту самую частоту «скалы», о которой он говорил. Это был зов, призыв родной крови.
— Твое тело еще не твое, — произнес отец, и его лицо стало жестче. — Времени терять не будем.
Он перевел взгляд на Владимира и Ладу.
— Помогите энергией. Все, что можете дать, посылайте мне — я перенаправлю.
Владимир, не говоря ни слова, положил ладонь на плечо отца. Лада тоже положила свои тонкие пальцы на запястье старшего Нестерова и закрыла глаза.
Отец снова впился взглядом в меня. Его собственная воля, усиленная их энергией, сгустилась в острие и создала мост прямо к моему ядру.
— Ярослав, — его голос загремел в моем сознании. — Рви ко мне. Сейчас!
И я рванул. Отчаянным, яростным броском я рванулся на этот протянутый канат родной силы. Я вцепился в этот резонанс, в голос отца, в энергию Лады, в грубую поддержку Владимира.
Удар! Стекло разлетелось вдребезги.
Контроль нахлынул оглушающей, болезненной, пьянящей лавиной. Глаза заволокло темной пеленой, в ушах зазвенело. Я дернулся вперед, схватившись за край сиденья, чтобы не упасть.
— Держись! — пальцы отца впились мне в плечо, поддерживая.
Первое, что я увидел — бледное лицо Лады. Глаза огромные, губы дрожали.
— Ярослав? — прошептала она.
— Он самый, — сумел выдавить я из себя.
Лада закрыла на мгновение глаза, и по ее щеке скатилась слеза, которую она тут же смахнула тыльной стороной ладони.
Владимир, сидевший напротив, выдохнул, откинувшись на спинку. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон. Молодец, выложился на полную.
— Черт возьми, Ярик, — прохрипел он. — Думал, что на этот раз ты точно свихнулся.
Я не стал отвечать. Все мои силы уходили на то, чтобы просто сидеть и дышать. Я сделал быструю проверку, как учили в Центре: проверил связь с конечностями, ментальными центрами. Связь слабая, но это поправимо.
Чужая воля — та самая, что правила куклой — отступила, свернулась в тугой, ядовитый узел где-то в глубине подсознания. Я изолировал ее дополнительно. Разберусь позже. Сейчас нужно восстановиться.
Отец не отпускал мое плечо. Его ментальный щуп все еще рыскал по моему сознанию, выискивая повреждения.
— Как ты? Говори конкретно, — приказал он. — Голова? Зрение? Связь с узами?
— Все… цело, — с трудом выговорил я, отводя его щуп легким усилием воли. Мой «Кокон» был порван, но сам принцип защиты работал. — Сознание… мое. Контроль… есть. Есть… постороннее включение. Заблокировал.
Григорий Вячеславович кивнул, его лицо стало еще суровее.
— Обломки их воли. После такого насилия они не могли просто испариться. Это как заноза в разуме. Ее нужно будет выковырять, и чем быстрее, тем лучше.
— Позже, — прошептал я. — Сначала… оценка. Куда мы едем? Что произошло?
Отец откинулся, наконец отпустив меня, и начал доклад:
— Едем домой. Было нелегко, но Багрецовым пришлось отдать вас с Ладой. Пока что. Формальный повод — пункт из брачного контракта: право молодоженов на совместное проживание в доме мужа. Мы прибыли с адвокатом из Герольдии и уполномоченным от Канцелярии по семейным делам.
— Уполномоченный от Канцелярии?
— Чиновник низшего ранга, — успокоил Владимир. — Строгановых и Любищевых там и близко не было. Багрецовы пытались протестовать, ссылались на твое «нестабильное состояние после обряда». Но наши юристы оказались лучше. Да и Лада… — он кивнул в ее сторону, — сыграла свою роль. Сказала, что чувствует себя в безопасности только с мужем в его родовом доме. Выглядело убедительно.