Абиссинец 1889. Том 1

К берегу вышли через узкий проход промеж двух складских строений. У низких ступеней покачивалась шлюпка, а возле нее стояли два араба, их я сразу узнал. В памяти всплыла встреча в день знакомства с дядькой.

Дядя Аркадий кивком поздоровался и прошел на корму. Я устроился ближе к носу, а два псевдоараба сели за весла.

Наконец-то мы отчаливали от берега. Редкие масляные фонари отражались в темной воде. На рейде уже виднелся силуэт «Москвы». Вероятно, к этому времени мои боевые товарищи уже успели подняться на ее борт. А наш путь лежал к стоящей чуть особняком «Костроме».

Чем ближе мы подходили, тем больше становилось судно. Будто огромный чернеющий утес вырастал из воды перед нами. Даже по обводам было понятно, что это не простой гражданский пароход.

— Дядя, — сказал я, не отрывая взгляда. — Это же не гражданское судно?

— Верно, Андрей, но и не военный корабль, он двойного назначения. Так и строился, чтобы в мирное время заниматься гражданскими перевозками, а в случае войны быстро стать вспомогательным крейсером. У Доброфлота таких много.

Мы подошли к самому борту. Дядька обмолвился парой слов с матросами, и через планширь перекинули веревочную лестницу. По ней мы и поднялись на палубу.

Было темно. Лишь несколько светильников позволяли сориентироваться, хотя оглядеть судно целиком было решительно невозможно. Стоял устойчивый запах угольной гари, который периодически сносило порывами морского ветра. Откуда-то тянуло табачным дымом.

Дядя Аркадий направился к вахтенному, а я остался у борта с одним из матросов.

Тут я заметил, как к дядьке подходит человек в мундире и фуражке. По выправке было ясно, что это капитан «Костромы».

— Жив, чертяка, — он крепко пожал руку дядьке Аркадию и обнял его. — Когда ты уже набегаешься?

— Как видишь, Петр Алексеич, пока так, а там поглядим… — улыбнулся дядя.

Аркадий что-то шепнул товарищу, а скорее всего старому другу. Капитан отдал распоряжения матросам. Дядя махнул мне: мол, двигай за нами. И уже скоро я вошел в капитанскую каюту.

— Эх, потрепало тебя, Исмаил, — сказал Петр Алексеевич, внимательно рассматривая дядю в свете лампы.

— Не без этого, но цел покуда, а там еще послужим, — улыбнулся тот в ответ и повернулся ко мне. — Знакомься, это Андрей Громов, родной мой племянник. Но о том лучше, кроме тебя, никому не знать. Он был в Новой Москве, когда французский флот форт Ашинова с землей равнял. За то, что он из берданки десант хорошо проредил, его, да еще четырнадцать человек приговорили прямо там, на берегу. А наши казаки по пути в Обок возьми, да и захвати французскую канонерку «Метеор».

Дядя коротко рассказал о наших злоключениях, и капитан крепко пожал мне руку.

— Ну что ж, Андрей, — сказал он. — Сейчас о вашей истории вся Европа судачит. А когда еще подробности про захват «Метеора» в газеты попадут, так и вовсе знаменитыми станете.

— Да мне такая известность как телеге пятое колесо, — пожал я плечами.

— И то верно.

— Петр Алексеич, ты бы определил Андрея к казакам-переселенцам до конца пути. Не нужно, чтобы мы всегда рядом были. Да и пущай знакомится, авось в будущем служить вместе доведется.

Он повернулся ко мне.

— Андрей, давай сегодня отсыпайся, а завтра свидимся.

— Добре, — кивнул я в ответ.

Ежели, по правде, я не совсем понял, чего тут дядька мудрить начал. Но после нескольких сумасшедших дней мне на то было уже наплевать.

Вскоре в каюте появился молодой офицер. Он получил распоряжение от капитана определить меня на постой, и я, взяв свои пожитки, двинулся за ним, на прощание кивнув дяде.

— Андрей, меня зовут Артем Егорович, — на ходу повернул он ко мне голову. — Я больше по хозяйственной части на «Костроме», и размещением тоже ведаю. Сейчас определим тебя к казакам-переселенцам.

— Добре, Артем Егорович.

Мы спустились на вторую палубу по довольно крутой лестнице. К запахам, что присутствовали наверху, примешались махорка, пот и еда. Стало заметно жарче, но то и немудрено.

— Андрей, я тебя сейчас определю под начало урядника Меркулова. Вот Савва Игнатьевич и скажет, где будет твое место. Ты же с Кубани?

— Да, Артем Егорович.

— Вот и здесь из ваших краев переселенцы едут. Завтра уж познакомишься.

Пассажиры уже спали, но кое-кто еще возился. Мы прошли вдоль переборок, где рядами тянулись нары в два, а кое-где и в три яруса. Некоторые были занавешены тканью. Видать, семейные едут.

— Савва Игнатьевич, доброй ночи! — офицер подошел к усатому казаку лет тридцати. Тот с двумя товарищами сидел за длинным столом и тихо о чем-то переговаривался.

— Доброй, Артем Егорович. Какими судьбами на ночь глядя? Случилось чего?

— Да вот, пополнение к вам привел. Знакомьтесь: Громов Андрей. Тоже ваш, кубанский, да только в Адене к нам присоединился, пойдет до Владивостока. Найдешь ему место среди своих?

Урядник оглядел меня с ног до головы.

— Ну а чего ж не найти-то? Найдем. Ну, здорово был, Андрей Громов… Громов. Василия Громова знавал. Не родственник, чай, ему? — прищурился он.

— Слава Богу, Савва Игнатьевич. Батюшка-то мой, царствие небесное, — перекрестился я.

— Вот оно чего… — Меркулов повернулся к офицеру. — Добре, Артем Егорович, будь покоен. Разберемся, вьюноша пристроим.

— Вот и хорошо, — тот положил мне руку на плечо. — Тогда доброго пути.

— Благодарствую, — ответил я.

— Андрей, утром будет перекличка на верхней палубе. Но то тебе и Савва Игнатьич расскажет. До Владивостока ты под его началом будешь, а я пошел, служба.

— Добре.

Офицер ушел, а я так и стоял перед столом.

— Садись, Андрей, сейчас чего поснедать тебе сообразим, да и на боковую потом. Тимофей, сходи там, глянь, чего осталось с вечера. Парня-то покормить с дороги нужно.

Широкоплечий казак в исподней рубахе встал из-за стола и молча ушел. Я сел на лавку, куда мне показал Савва Игнатьевич.

Через пару минут передо мной стояла миска каши. Остывшей, конечно, но я навернул ее с большим аппетитом. Тимофей подвинул мне кружку с крепким чаем.

Третий казак, сидевший с урядником, все это время внимательно меня разглядывал. Когда я доел, он, не скрывая усмешки, спросил:

— Ну и загорел ты, братец. Вылитый эфиоп. Откель такой к нам пожаловал?

— Из Новой Москвы. Ежели про Ашинова слыхали, то я оттуда.

— Точно, — сказал Меркулов. — Василий же туда подался…

— Угу. Там и погиб. Под обстрелом, когда французы со своих кораблей форт наш по частям разбирали.

Казаки молча перекрестились.

— Эх, вот оно чего… Доводилось мне с ним по службе несколько раз пересекаться. Добрый казак был твой батя, — вздохнул урядник. — Вот чего, Андрей, ты спать ступай. Тимофей покажет тебе место вон в том углу, есть нары свободные. А расскажешь нам, что у вас там приключилось, уже завтра.

— Благодарствую. Спать и правда шибко хочется.

— Вот и добре. Ступай отдыхай.

Тимофей проводил меня до свободных нар. Причем и верхний, и нижний ярус оказались пустыми. Он сунул мне в руки тюфяк и грубое шерстяное одеяло.

Я поблагодарил его, стал раздеваться до исподнего, а когда примостился в постели, выдохнул.

Кажись, мало-помалу жизнь-то налаживается. По крайней мере здесь я среди своих, и постоянно ждать беды уже не нужно. Мысли в голове метались, перемалывая все случившееся со мной с момента обороны Новой Москвы. Но я постарался отстраниться от дум, прикрыл глаза и провалился в глубокий сон.

— Подъем, братцы! На перекличку подымаемся!

Я продрал глаза, приподнялся на локтях и огляделся. На нашей палубе началось шевеление. С женской половины доносились голоса, пара малых детишек заплакала. Казаки приводили себя в порядок и собирались на построение. Ну и я не стал разлеживаться. Встал, натянул штаны, сапоги, бешмет и черкеску.

— Здорово был! Новенький? — раздался голос справа.

— И вам поздорову! — ответил я казаку лет двадцати с аккуратными усами. — Помочь?

— Угу, полей-ка мне, — протянул он мне кувшин с водой.

Мы по очереди полили друг другу на руки над медным тазом, умылись. А за нашими спинами к этому умывальнику уже выстроилось человек пять.

На верхней палубе Меркулов начал строить казаков. Были тут и переселенцы из крестьян и мещан, но у них были свои старшие.

Я стоял в конце шеренги и молчал. Баб и детей на построение не тащили, а вот казаков и мужиков проверяли, чтобы за время пути порядок соблюдать да распределить обязанности на день.

В праздности, как я понял, тут время никто не проводил, и это правильно. Иначе всяко может случиться за такой долгий путь. Много молодых да горячих. Если делом не занимать, то и ссоры, и драки, да что угодно приключиться может. Вот и не давали расслабляться.

Мое имя Меркулов тоже выкрикнул. Я отозвался как положено.

Кого-то определяли следить за лошадьми, кого-то на готовку, кого-то на уборку. Выделяли время на чистку личного оружия, которое во время пути хранилось в оружейной под присмотром.

— Тимофей, сходи с Громовым, сдайте его оружие в оружейку, — обратился Меркулов к стоящему по правую руку от меня знакомому казаку. — Поснедаете, и потом определю куда его, к Кочетову скорей всего.

Тут я заметил, как появился дядя Аркадий. Он обмолвился несколькими словами со знакомым мне со вчерашней ночи Артемом Егоровичем. Потом, поймав мой взгляд, двинулся ко мне и кивнул чуть в сторону. Насколько я понял, чтобы переговорить без лишних ушей.

— Ну как ты, Андрей? — спросил он, подойдя.

— Слава Богу, все хорошо, — ответил я.

— Ну гляди. До Владивостока тебя прикрепили к уряднику Меркулову. Все вопросы, ежели будут, к нему. Если я шибко понадоблюсь, то найти меня сможешь в офицерских каютах. Но лучше нам покуда родство не афишировать, — тихо сказал он. — Как я со своими делами разберусь, найду тебя, и мы поговорим. А когда до Сингапура дойдем, то прогуляемся. Там, возможно, еще и дело одно будет, но то пока не точно.

— Добре, — сказал я.

— Ну ступай, — хлопнул он меня по плечу.

Я вернулся к казакам и тут же рядом оказался Савва Игнатьевич. Он, кажись, заметил, как я разговаривал с дядей. Мне даже на минуту показалось, что он уловил наше внешнее сходство, но внимание на этом заострять не стал.

— За лошадьми-то ходить умеешь?

— Умею, — ответил я. — Сызмальства батя учил.

Он кивнул.

— Тогда как с Тимофеем в оружейку сходите да как позавтракаете, поступишь под руку Фаддея Лукича Кочетова. Скажешь, что от меня.

— Добре.

Уже через полчаса я спускался к корабельным денникам, в которых перевозили коней. Сверху были открыты здоровые люки, из них тянуло свежим морским воздухом. Но запаху от навоза, прелой соломы и мокрого дерева хватало. Духан тут стоял тот еще.

Временные стойла были сколочены из крепких досок. Тесновато, конечно, для лошадок, толком не развернешься. Но уж как есть. На каждом животном были закреплены широкие парусиновые подвесы, заведенные к верхним балкам. На спокойном ходу судна они почти не работали, а когда начиналась качка, брали часть веса на себя, чтобы лошади не валились и не бились в панике. Почти у всех были намотаны войлочные ногавки, защищающие суставы.

Сбруя сгружена в паре денников. Два казака сидели и смазывали седла да уздечки каким-то маслом, может, жиром. Иначе за долгий путь по такой жаре они и в негодность прийти могут.

— Здорово ночевали, — обратился я к сухощавому седоусому казаку с крепкими руками. — Мне бы Фаддея Лукича сыскать.

— Слава Богу, — оглядел он меня с ног до головы. — Я Фаддей Лукич, а ты чьих будешь?

— Андрей Громов. Меня Савва Игнатьич прислал, вам в помощь, командуйте, что делать потребно.

— Ну иди сюды, коли не шутишь. Поглядим, какой из тебя лошадник.

Он показал на гнедого, который нервно бил хвостом и дергал головой.

— Этот с ночи дурит. Глянь, отчего так себя ведет, — чуть усмехнулся он в усы.

Я понял, что Кочетов меня так проверяет, и подошел ближе.

Статный конь был весь в поту. Жара, теснота и качка его вымотали знатно, но причина была не только в этом. Я дал ему обнюхать ладонь, провел рукой по шее. Чумбуры натянуты как надо, ноги целы, ногавки не съехали.

Все дело было в том, что подвес под брюхом у него скрутило. Он ерзал во время качки, врезаясь в живот, и доставлял животному неудобство. Вот он и взбеленился. А еще солому, слежавшуюся под задними ногами, давно пора было поменять.

— Подвес поправить надобно, — повернулся я к Фаддею Лукичу. — Трет ему, вона поглядите. Да еще солому сменить.

— Добре, кажись, что-то да понимаешь. Гляди, Андрей, перевозка коней, — он обвел рукой денники, — дело шибко непростое. Угробить скотину проще некуда. Да что говорить, всегда потери имеются. А потому от нас зависит, сколько их до места доберется.

Он вздохнул.

Лошади тут были разные, и было их много. Я огляделся и улыбнулся, увидев статного гнедого жеребца.

— Это Гайдук, — сказал Фаддей Лукич. — Казенный, с норовом. Вот с него и начинай хозяйство наше обихаживать.

Я кивнул, взял ведро, провел ладонью по шее Гайдука, чтобы он ко мне привык. Первым делом напоил. Потом начал чистить щеткой и обмывать животное от пота.

Судно качнуло. Где-то дальше заржала от испуга пара лошадей. И мой было напрягся, будто хотел рвануть из денника. Я прижался к его шее, тихо цыкнул и продолжил чистить.

— Ничего, братишка, — сказал я вполголоса. — Доберешься ты целым и здоровым, не переживай.

Гайдук фыркнул мне прямо в ухо, словно понял, о чем ему говорю. Я усмехнулся и полез ниже, проверяя ноги, поправляя ногавки.

Потом выгреб и вынес мокрую лежалую солому, воспользовавшись вилами, и принес охапку свежей.

— Этот вчерась Федьке руку чуть не отхватил, — раздалось со спины.

Я повернулся и увидел молодого казака с охапкой соломы в руках.

— Бывает, — пожал я плечами, не отрываясь от дела.

Краем глаза отметил, что Кочетов, закончив наблюдать за мной, двинулся вдоль денников.

— Закончил, Громов? Гляжу, справно у тебя выходит, — вернулся он через некоторое время. — Я поднимусь к Меркулову, скоро буду. Занимайся вон по этому ряду.

Увидев мой кивок, он ушел.

Я прошел еще три стойла, сам при этом вымок почитай насквозь. Хорошо хоть переоделся перед началом в выданное Лукичом, а то бы изгваздался весь.

В дальнем конце поднялся шум. Сначала я решил, что у какого коня нога подломилась при качке или подвес перекрутился. Но потом расслышал резкий мужской голос, недовольное ржание и отборный мат.

Подошел ближе и разглядел офицера средних лет в расстегнутом мундире, с красным от духоты лицом и щеткой усов. Перед ним метался высокий вороной скакун.

Конь бил передней ногой в доски, мотал мордой и отступал крупом к переборке. Офицер пытался схватить его за недоуздок, но всякий раз дергал резко, только нервируя животное.

— Держи чертову скотину! — рявкнул офицер на матроса, стоявшего от него по правую руку, и выхватил из-за пояса плеть.

Первый удар пришелся по шее. Второй по крупу. Третий с хлестким звуком лег по мокрому боку, и вороной, взвизгнув, всем телом ударился в перегородку.

Я скрипнул зубами, поняв, что либо конь сейчас себе что-нибудь поломает, либо снесет перегородки к чертям собачьим и дел натворит поболее.

Я быстро оказался рядом и перехватил руку офицера в замахе.

— Что же вы творите, ваше высокоблагородие? — процедил я. — Он и так дорогу плохо переносит, а вы его угробить решили. Глядите, сейчас вырвется и денники разнесет. Беда ж будет.

— Убери лапу, щенок.

Офицер медленно повернул голову, будто не поверил, что кто-то посмел схватить его за руку.

Разгоряченный он замахнулся левой уже на меня, целя в голову. Не знаю, что именно произошло в тот момент. Похоже, опять память Добрецова сработала. Действовал я на автомате. Увернулся от летящего в меня кулака, выпустил руку с плетью и коротко пробил правой офицеру в область солнечного сплетения.

Офицер крякнул и осел пятой точкой на солому.

— Сдурел?! — крикнул матрос.

— Фамилия? — зло прошипел благородие.

— Громов Андрей.

— Громов, ты сейчас поднял руку на офицера. — Он прожигал меня ненавидящим взглядом.

— Прощения просим, не сдержался, ваше высокоблагородие. Но лупцевать скотину в такой душегубке никак нельзя, — пожал я плечами и выдохнул, понимая, что этот инцидент так просто для меня не пройдет.

— Молчать, — рявкнул он в ответ.

Сверху загремели сапоги. К нам прибежало еще двое матросов. За ними появились урядник Меркулов, Кочетов и Артем Егорович, офицер, что за размещение отвечал.

— Что здесь произошло? — спросил он.

Уже отдышавшийся офицер повернулся к нему и перевел недобрый взгляд на урядника.

— Ваш бешеный напал на меня, ударил и дерзил. Требую немедленно арестовать.