Разбит, но не сломлен
— Что, простите?
— С завязанными глазами, — повторила Мария. — Это обострит твое осязание. В реальном бою ты не всегда будешь видеть врага.
Серафим почувствовал подвох, но спорить не стал. По ее приказу он стянул через голову майку и протянул ей. Ткань легла на глаза, мир мгновенно погрузился в плотную, душную темноту. Серафим напрягся, вслушиваясь в шорохи тренировочного зала. Он ждал шагов, скрипа подошв по матам, но вокруг стояла абсолютная тишина.
Единственное, что он уловил за секунду до удара — неестественный, обжигающий жар, внезапно оказавшийся совсем рядом.
Удар под ребра был не просто сильным — он был сокрушительным. Воздух со свистом выбило из легких, словно внутри разорвалась граната. Серафим рухнул на одно колено, судорожно хватая ртом пустоту. В глазах под повязкой вспыхнули белые искры. Он попытался вдохнуть, но грудная клетка спазмировалась, отказываясь подчиняться.
— Говори, на кого ты работаешь! — голос Марии изменился. Из него исчезла ленивая насмешка, теперь он звучал сухо и жестоко.
Прежде чем Серафим успел хотя бы хрипнуть, второй удар обрушился в то же самое место. Хрустнули хрящи. От боли его скрутило пополам, и он тяжело повалился на бок, впечатавшись щекой в жесткий пол. Во рту мгновенно разлился металлический вкус крови, а язык онемел.
— Я… я не понимаю, о чем ты, — выдавил он вместе с жалкими остатками воздуха. Адреналин ударил в голову, инстинкты взвыли. Слепо размахивая руками, Серафим попытался отбиться, зацепить ее, но кулаки рассекали лишь пустоту. Мария двигалась абсолютно бесшумно.
— Думаешь, я поверю в сказочку про одинокого дикаря? — ее голос доносился сверху, холодный и отстраненный. — Ты от «Белых медведей»? Или из «Молодых лезвий»? Отвечай, или я забью тебя до смерти прямо здесь.
— Я всегда был один! — прохрипел он, пытаясь отползти.
— Врешь.
Третий удар впечатал его спиной в маты. Боль была такой ослепительной, что сознание на секунду мигнуло. Легкие горели огнем, казалось, они слиплись навсегда.
Серафим лежал в кромешной тьме, задыхаясь в собственной крови. «Я сейчас умру», — пронеслась в голове ясная, пугающе спокойная мысль.
Вчера он хотел этого. Вчера он сидел в пепелище своей жизни, смотрел на разбитую лампу и готов был вскрыть вены. Он искал смерти. Но почему же сейчас, когда она стояла над ним с горячими руками и смотрела на него сверху вниз, каждая клетка его тела вопила от ужаса? Он вспомнил лицо Виля, отдавшего за него жизнь. Вспомнил мать и отца, машущих ему из пустоты кошмара.
Смерть от собственных рук в момент отчаяния казалась избавлением. Исчезнуть просто так, когда отец потратил столько сил, чтобы его вытащить? Так, что заставляло его двигаться?
«Черт».
Рев вырвался из его горла прежде, чем он осознал всё. Превозмогая парализующую боль, ломая собственные пределы, Серафим заставил себя перевернуться. Пальцы впились в маты. Пошатываясь, трясясь всем телом, он встал сначала на четвереньки, затем на одно колено.
— Говори, — безжалостно приказала Мария.
— Я боюсь! — хрипло, отчаянно выкрикнул Серафим в темноту. Слова рвались из него вместе с кровью и слюной, сдирая всю фальшь и гордость. — Я боюсь умереть!
Он тяжело поднялся на ноги, шатаясь, как пьяный, не снимая повязки с глаз, инстинктивно закрывая сломанные ребра руками.
— Я слишком слаб, чтобы убить себя, потому что я до смерти боюсь боли! — его голос сорвался на отчаянный, жалкий крик, в котором звучала вся боль последних двенадцати лет одиночества. — Я боюсь, что всё, ради чего мои родители рвали жилы, было напрасно! Кому я сдался, чтобы быть шпионом?! Я никому не был нужен все эти годы!
Он сжал окровавленные зубы, тяжело дыша.
— Я. Не. Умру.
На секунду в зале повисла звенящая тишина. Слышалось лишь сиплое, прерывистое дыхание Серафима.
А затем чьи-то руки мягко легли на его затылок. Повязка скользнула вниз, резкий свет ударил по глазам. Проморгавшись, Серафим увидел прямо перед собой лицо Марии. Она больше не выглядела жестокой. На ее губах играла удовлетворенная, даже гордая улыбка.
— Ты прошел проверку, — мягко сказала она.
— Проверку? Какую еще проверку? — хрипло переспросил Серафим.
Тревога, еще секунду назад сковывавшая ледяными тисками сердце, начала стремительно отступать. Но пустота внутри заполнялась не облегчением. Она заполнялась черной, обжигающей злостью.
— Это была симуляция, — Мария скрестила руки на груди, пытаясь сохранить профессиональный, отстраненный тон, хотя в ее глазах еще читался азарт недавней драки. — То, что со стороны выглядело как избиение, на самом деле — тест. Нам нужно было узнать, шпион ты или нет. Многие на твоем месте ломались и признавались, что работают на чужие спецслужбы. Камеры здесь фиксируют каждое изменение пульса, так что скрыть ложь невозможно.
Она сделала шаг к нему, слегка смягчив голос:
— Об этом попросил Николай. Так что ты знаешь, кого винить. На меня не обижайся, ладно? Я просто не могла ему отказать.
Эти слова, сказанные с легкой, почти извиняющейся интонацией, сработали как искра, брошенная в пороховую бочку.
Серафим грубо оттолкнул ее. Его колотило. Злость переполнила его до краев, выплескиваясь наружу.
— Вы меня сейчас едва до смерти не забили, чтобы проверить?! — его голос сорвался на крик, эхом отразившись от стен тренировочного зала. Каждое слово давалось с болью, сломанные ребра терзали легкие, но он уже не мог остановиться.
— Я тебе объяснила, да, — Мария нахмурилась, пытаясь удержать самообладание, но Серафим надвигался на нее, и ей пришлось отступить на шаг.
— Проверить человека, который последние двенадцать лет провел в абсолютно пустом, мертвом лесу?! — орал он, брызгая слюной. Из его рта, искаженного болью и отчаянием, вырывалась вся горечь, которую он носил в себе годы. — Я двенадцать лет ни с кем не разговаривал! Только со стенами и своим псом! О каких шпионах идет речь?! Да кому я вообще был нужен в этом мире?! Если бы мой отец не написал вам свое чертово письмо, я бы до сих пор гнил там. Один!
Он тяжело дышал, глядя на нее безумными, покрасневшими глазами. В этом крике не было угрозы — только бесконечная, зияющая рана одиночества.
Мария замерла. Ее профессиональная маска дала трещину. Она посмотрела на его худую, покрытую свежими гематомами грудь, на его дрожащие руки. Взгляд девушки изменился — в нем появилось осознание того, что они на самом деле только что сделали с этим парнем.
— Ты прав… — тихо, почти шепотом произнесла она, явно проникшись его словами.
Серафим хотел выкрикнуть что-то еще, но внезапно слова застряли в горле.
Раздался глухой стук. Серафим даже не понял, что это он сам рухнул на колени, а затем завалился на бок. Ярость, державшая его на ногах, испарилась за долю секунды. Адреналиновый шторм закончился, оставив после себя лишь выжженную пустоту. Тело мгновенно стало ватным, неподъемным. Дышать стало невозможно.
— Серафим! — Мария тут же упала на колени рядом с ним, ее руки лихорадочно ощупывали его шею, проверяя пульс. В ее голосе звучала неподдельная паника. — Что с тобой? Слышишь меня?!
Он попытался сфокусировать на ней взгляд, но края зрения стремительно затягивало черной пеленой.
— В глазах… темнеет, — ватным, чужим языком пробормотал он, переставая чувствовать собственные конечности.
— Держись, это адреналиновый спад! — быстро сориентировалась Мария. — Организм не выдержал. Сейчас я подниму тебя. У нас есть медсестра, она поможет.
Девушка подхватила его, закинув его тяжелую, обмякшую руку себе на плечо, и с удивительной для ее комплекции силой потащила к выходу.
Пока они шли по коридору, Серафим, полувися на ней, не мог отвести взгляда от ее профиля. Он чувствовал тепло ее тела, запах ее волос. Это был первый раз в его сознательной жизни, когда он находился так близко к девушке.
Сквозь мутную пелену угасающего сознания к нему вдруг пришло отрезвляющее понимание. Мария ведь не была виновата. Она солдат. Она просто выполняла приказ этого Николая, делала то, что от нее требовалось.
«Черт, — мелькнула в затуманивающемся разуме Серафима последняя мысль. — Я наорал на нее. Какой же я придурок…».
В кабинете Мария аккуратно уложила его на мягкий диван и принялась осматривать торс. Весь корпус Серафима был покрыт жуткими антрацитовыми синяками, а прикосновения к рёбрам отзывались такой болью, что стало ясно — пара костей точно сломана. Кроме них, в комнате никого не было. Девушка велела ему лежать смирно и отдыхать, пока она бегает за медсестрой. Парень спорить не стал и послушно прикрыл глаза.
Пока Серафим спал, он смутно, сквозь сон, чувствовал, как чьи-то нежные руки бережно перебирают его синяки. Когда он окончательно пришел в себя и открыл глаза, то с изумлением обнаружил, что от жутких гематом на теле не осталось и следа. Парень осмотрелся: в кабинете, помимо него, находился только Николай, который как раз застёгивал пуговицы на пиджаке, явно собираясь уходить. В груди Серафима мгновенно вскипела глухая ненависть к этому человеку, ведь именно он отдал приказ устроить ту экзекуцию.
— Пошли, — коротко бросил Николай, поправляя воротник.
— Куда? — Серафим смерил его глубоким взглядом, полным недоверия.
— Ко мне домой. Или ты планируешь рассиживаться и ночевать прямо здесь, на рабочем месте? — с явным сарказмом осведомился мужчина.
— А... а где Мария? — спросил парень, внезапно почувствовав укол вины за свою недавнюю вспышку гнева.
— В смысле где? У себя дома, конечно, — как о чём-то само собой разумеющемся буркнул Николай.
— А почему у неё отдельная квартира? — искренне удивился Серафим.
— Во-первых, ты у нас без году неделя, и тебе чисто физически ещё не успели подобрать и оформить служебное жильё. Так что ближайшие пару ночей тебе придётся перекантоваться у нас.
От безысходности Серафиму оставалось только смириться и кивнуть:
— Ну ладно.
Они покинули штаб-квартиру. Когда служебная машина Николая припарковалась возле его дома, у порога их встретила Минерва, облачённая в уютный тёмно-фиолетовый халат. Она приветливо помахала им рукой, зазывая за собой внутрь.
— Она живёт с тобой? — негромко спросил Серафим у Николая.
— Да, мы с ней встречаемся уже три года, — ответил тот, пока женщина скрывалась в недрах одной из комнат.
— Понятно. Мне где можно расположиться?
— Поднимайся на самый верхний этаж, там как раз есть свободная комната, можешь временно обустраиваться там, — распорядился Николай, на ходу раздеваясь и отправляясь вслед за Минервой.
Серафим без лишних слов поднялся по лестнице на мансардный этаж и сразу же рухнул на кровать. На часах шёл уже первый час ночи. Заснуть поначалу было тяжело из-за фантомной боли в рёбрах, но усталость взяла своё, и спустя несколько минут парень провалился в глубокий, беспамятный сон.
Глава 3 Затишье
Серафим проснулся; за окном было еще темно а часы показывали 5:55. Спать совсем не хотелось — видимо, давала о себе знать привычка просыпаться рано. Поднявшись с постели, он по обыкновению направился в ванную комнату. В этот раз половицы не нарушали тишину скрипом, звуков не было вообще. Тусклая лампа накаливания загорелась не сразу, и это сразу дало понять, что на этом этаже давно уже никого не было: в углах комнаты и между плитками виднелись черные пятна грибка, а возле сливов проступали желтые подтеки. Подойдя к пожелтевшей раковине с краном в белых разводах, Серафим посмотрел в заляпанное зеркало, грязные пятна которого ложились на его отражение. На него смотрело усталое, осунувшееся лицо: грязные, растрепанные волосы свисали до самых мочек ушей и местами спутались, неопрятная борода расползлась по всей шее, а кожа была покрыта болячками. Взгляд оставался всё таким же тяжелым и безжизненным.
— Что же изменилось? — спросил он тогда себя. — Да абсолютно ничего, — произнес он и вышел из комнаты.
Спустившись на первый этаж, Серафим услышал мерное дыхание, доносящееся из комнаты Николая. Ему захотелось выйти на улицу — он всегда любил это делать. Выйдя из дома, он окунулся в предрассветные сумерки, которые скоро должен были прерваться рассветом. Было немного прохладно как обычно бывает ранним утром. Серафим неспешно зашагал по тропинкам и вскоре заметил недалеко от дома беседку, окруженную цветами, в которую и направился. Войдя внутрь, он сел на скамью и стал ждать, когда взойдет солнце и накроет землю своими лучами. Минуты шли одна за другой, но солнце всё не восходило. Звезды медленно шагали по небу, напоминая ему о том, как раньше он встречал рассветы вместе с родителями. Теперь, когда он остался один, каждый раз чувство волнения наполняло его сердце.
Вдруг в беседку вошел Николай. Он был заспанным и держал в руке кружку кофе, но Серафим, вспоминая вчерашнее, смерил его всё таким же недоверчивым взглядом.
— Доброе утро, — сказал Николай и поставил кружку на стол, что отозвалось стеклянным стуком. — Не спится тебе?
Серафим не хотел отвечать на этот вопрос.
— Да, не спится? — сухо ответил он и отвел взгляд в небо.
Разговор замер, пока Николай снова не отхлебнул кофе. Он понимал, что Серафим не намерен продолжать с ним беседу. Но так как юноша находился под его опекой, подобное не должно было продолжаться.
— Я проснулся из-за звука замка входной двери. А тебе что не давало покоя? — спросил Николай.
Серафим не торопился отвечать; прошло несколько секунд, прежде чем он произнес:
— Рассвет. Он навевает мне старые времена и дает смысл жить, — на его лице промелькнула слабая улыбка.
Николай тогда понял, что с ним происходит. Серафим всё еще оставался травмированным ребенком, который не мог отпустить прошлое. Николай прекрасно понимал эту боль, ведь он сам потерял тех, кто был для него всем. Но именно поэтому он должен был подтолкнуть Серафима двигаться дальше..
Он сел за стол и начал пить свой кофе, а Серафим всё так же сидел, сгорбившись, и смотрел в сторону багряного неба. Юноше вспоминалось, как когда-то рядом сидели родители: мама нежно гладила его по голове, а папа держал за ногу своей большой ладонью. Они вместе смотрели, как небо окрашивается в розовый цвет и из-за горизонта медленно поднимается красный шар. Но тут видение оборвалось, когда Николай позвал его.
— Серафим.
— Что еще? — недовольно огрызнулся Серафим, которому помешали наслаждаться утром.
— Есть вещи, о которых ты должен услышать.
Серафим тут же перебил его:
— Если ты хочешь почитать мне наставления, то иди к другому человеку, я тебя слушать даже не хочу!
Это был голос человека, полного ненависти. Николай был крайне обескуражен.
«Когда он успел возненавидеть меня? И за что?» — подумал про себя Николай. Мысли лихорадочно неслись в голове. Он посмотрел на юношу и увидел этот взгляд, полный недоверия, который так и кричал, чтобы его оставили в покое. И тогда Николай вспомнил: точно с таким же взглядом Серафим очнулся после проверки Марии.
«Точно, теперь понятно, за что он возненавидел меня. Ведь это я отдал приказ Марии и даже не подумал о его чувствах. Любой на его месте воспринял бы это как обязательное испытание и принял с достоинством. Но он был совсем другим, а я отнесся к нему как ко всем, хотя он был особенным. Именно тут я и ошибся. Черт, будь я в его шкуре, я бы вообще избил проверяющего ночью. Нужно срочно предпринять что-то. Извинения? Нет, он даже слушать их не будет. Нужно, чтобы он понял: это было оправданно, иначе поступить было нельзя».
— Похоже, придется рассказать правду… — пробормотал Николай и, сделав глоток кофе, медленно начал:
— Несколько месяцев назад у нас случился инцидент. Погибло целых три боевых группы, численность каждой составляла тридцать человек. И всё это произошло из-за одного предателя.
Он заметил, что взгляд Серафима стал более осознанным и прикованным к нему.
— Этот человек незаметно проник в нашу группировку, выдав себя за другого, и втерся в доверие. Он был профессионалом в своем деле и точно знал, что делает. Во время одной из миссий все пропали без вести. Сначала мы нашли труп человека, под которого он маскировался, а затем — всех остальных. Предателя звали Леон. Он известен своими выдающимися способностями в разведке и психологии. Из-за этого каждый новобранец теперь проходит строгую проверку, чтобы инцидент не повторился. В той комнате испытуемый показывает только свои истинные эмоции. Именно поэтому тебе пришлось пройти через это — чтобы доказать, что ты не он.
Но даже после этих слов Серафим продолжал хмуро молчать.
— Даже если так… зачем было проверять меня? Человека, который всё это время был абсолютно один… Я ведь никому не нужен… — тихо произнес юноша.
Николай не знал, как подбодрить его, пока в голову не пришла спасительная мысль.
— Скажи, Серафим, ты же любишь своего отца? — спросил он, слегка улыбнувшись.
— Конечно. Больше всех в своей жизни, — с гордостью отозвался Серафим, не понимая, к чему клонит собеседник.
— А как ты думаешь, он хотел бы видеть тебя таким?
Эти слова ударили прямо в сердце. Они заставили Серафима очнуться.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он, чувствуя, как ответ уже поднимается из глубины его души.
— Тебе дали возможность начать жизнь с чистого листа, а ты продолжаешь жить в прошлом. Даже когда отец вытащил тебя из одиночества, ты всё равно остался замкнутым. Что мешает тебе жить?
Слова правды пронизывали всё сильнее, боль в груди нарастала.
— Если ты не знаешь, ради чего живешь, то я скажу, — продолжил Николай.
Серафим поднял свои покрасневшие глаза, с надеждой глядя на наставника; он словно молил услышать этот ответ.
— Живи ради отца, ведь именно он был смыслом твоей жизни. Если он был тебе так дорог, почему ты совершаешь поступки, которые заставили бы его расстроиться? Делай то, чем он мог бы гордиться, глядя на тебя с небес.
В этот момент небо осветилось первыми золотыми лучами солнца. И Серафим всё понял: всё это время он лишь упивался собственной жалостью и одиночеством. Но на самом деле он никогда не был одинок — в глубине души отец всегда был рядом, он никуда не уходил.
— Тогда скажи, что мне делать, чтобы не подвести отца? Всю свою жизнь я жил один, в изоляции. У меня был только я, и никто не приходил на помощь, когда было больно. Я мог бы сойти с ума, но никогда не ушел бы оттуда по своей воле. Я привязан к тому месту душой: я там родился, вырос и всё потерял. Меня бросили. Чувство пустоты съедало изнутри. Просыпаться с мыслями о том, что ты жив до сих пор, а не сдох…
Сквозь его слова начали просачиваться слезы. — Одиночество… Оно как опухоль: вначале маленькая, но с каждым днем становится всё больше и больнее. Не замечаешь, как начинаешь прикладывать нож к венам, но в глубине души что-то просит остановиться. С этими мыслями идешь спать, и так каждый день. Скажи, разве я имею право начинать с чистого листа?
— Конечно, каждый имеет право начать всё сначала, — успокаивающе произнес Николай. — Но чтобы это сделать, тебе нужно принять себя таким, какой ты есть. Твое прошлое — это твои шрамы, от них никуда не деться, они часть тебя.Так какой ты на самом деле человек? — спросил он, глядя Серафиму прямо в глаза.
— Я — Серафим Полярный, сын Андрея Полярного.
Юноша словно собрался с силами. Глубоко вдохнув, он начал говорить без остановок: — Я трус, жалкий и слабый человек, который всё это время лишь страдал от собственного одиночества и ждал, что меня кто-то пожалеет.
Он резко встал и приложил руку к сердцу: — Я обещаю, что изменюсь. Стану сильным и храбрым. Никогда не подведу своего отца. Я начну свою жизнь заново и докажу, чей я сын.
Когда Николай услышал эти слова, в его груди вспыхнула гордость. «Да, именно это и хотел бы услышать Андрей», — подумал он. На секунду Николай даже позавидовал Серафиму: его собственные шрамы всё еще болели, прошлое терзало сердце, и он до сих пор не мог его принять.
— Могу я попросить тебя кое о чем? — гордо спросил Серафим, глядя на него сверху вниз. — Конечно.
— Стань моим другом. И помоги мне измениться.
— Я помогу тебе. Я никогда тебя не брошу, — сказал Николай, поднимаясь на ноги и кладя руку ему на плечо.
Появились первые лучи, осветившие леса и дома. С каждой секундой становилось всё светлее. Так Серафим встретил рассвет вместе с Николаем, и это послужило началом новой жизни, о которой он так мечтал. С того момента всё начало меняться.
— Для начала тебе нужно привести себя в порядок, — заявил Николай, усадив Серафима перед зеркалом в другой ванной комнате. Та ванная, в которую юноша заходил утром, была закрыта на ремонт. Сейчас его окружала аккуратная, сверкающая чистотой комната: по отсутствию черных пятен и пылинок было видно, что за ней тщательно ухаживают. Вместе с ними находилась Минерва; она оценивающе смотрела на его шевелюру.
— Я попросил Минерву помочь привести тебя в божеский вид, а то от тебя несет так, будто ты не мылся несколько месяцев, — сказал Николай.
Серафиму стало очень стыдно — ведь в последний раз он мылся еще прошлым летом.
— Пока она будет заниматься тобой, я пойду на работу и предупрежу начальство, что ты задержишься, — Николай поцеловал Минерву в щеку, та улыбнулась в ответ.
— Слушайся ее! — бросил он и вышел, оставив их одних. Вскоре послышался щелчок закрывающейся входной двери.
Они переглянулись. Повисла неловкая тишина.
— Ну, расскажи, как ты довел себя до такого безобразия? — спросила Минерва. — Не мытый, не чесаный, не бритый, весь в грязной одежде… Тебе самому приятно или тебе просто всё равно?
Каждое ее слово било по его достоинству. Он сидел, красный как рак от стыда.
— Ну… мне стало абсолютно всё равно, как я выгляжу, потому что меня никто не видел. После этого я забросил следить за собой.
Она слушала его, попутно теребя его сальные волосы. Когда он закончил, Минерва взяла его руку и осмотрела ногти — длинные и черные от забившейся грязи. Она глубоко вздохнула: — Ладно, сделаем из тебя человека. Серафиму оставалось только поблагодарить ее.
— Для начала иди помойся, — добавила она, задерживая дыхание. — Я не могу находиться с тобой в одном помещении.
Эти слова опустили его самооценку ниже некуда.
После всех процедур по превращению Серафима в человека перед зеркалом предстал совершенно другой человек. Жирные, спутанные волосы были сострижены, уступив место аккуратной короткой стрижке. Вместо клочковатой бороды теперь была гладкая шея, хотя лицо по-прежнему покрывали прыщи. Но больше всего Серафима удивил его собственный взгляд: он изменился, стал взглядом юноши, у которого есть большие мечты. Серафим пару минут любовался собой с отвисшей челюстью, вспоминая лесного дикаря и не веря своим глазам.
— Теперь-то я могу назвать тебя человеком, — сказала Минерва, глядя ему прямо в глаза.
— А насчет кожи — я дам тебе таблетки, и оно само пройдет. Серафим продолжал смотреть на нее удивленным взглядом.
— Ладно, нам уже пора на работу. Я дам тебе старую одежду Николая, в которую он уже не влезает, и поедем в управление. Собирайся, — бросила она и покинула ванную.
Оставшись один, Серафим вновь уставился в зеркало.
— Ты идешь или так в трусах и поедешь?! — крикнула из коридора Минерва, и он тут же побежал к ней.
В управлении Минерва выдала Серафиму его распорядок дня на ближайший месяц:
— Тебе дали время, чтобы стать полноценным членом общества и сотрудником «Тихого омута». В принципе, этого должно хватить, чтобы ты оказался наравне со своими ровесниками.
Серафим изучил график. Тот оказался не слишком замороченным: помимо приемов пищи и отдыха, основное время занимали учеба и тренировки. За учебу отвечала Минерва, а за тренировки — Мария. Как только Серафим увидел имя Марии, ему стало неловко из-за того, что он накричал на нее вчера.
— Так как мы задержались утром, сегодняшнюю учебу придется пропустить, — пояснила Минерва. — Поэтому можешь сразу отправляться в спортзал. Мария будет ждать тебя там.
Серафим слушал ее, чувствуя, как его накрывает стыд.
— Минерва… — неловко позвал он.
— Чего? — она заметила смятение в его взгляде. — Неужели вы уже успели поругаться? Серафим отвел глаза:
— Да, я виноват. И теперь боюсь с ней даже встретиться, мне стыдно за свой поступок.
— Да уж, не удивляете вы меня, мужики. На то вы и мужики, чтобы делать необдуманные вещи, — вздохнула она. — Но Мария не тот человек, который долго таит в себе обиду. Думаю, извинений будет достаточно. И чем раньше ты это сделаешь, тем лучше будет для вас двоих.
— Я понял. Тогда прямо сейчас отправлюсь к ней и извинюсь, — решительно сказал Серафим.
— Давай, только не наруби еще дров, — напутствовала Минерва, провожая его взглядом.
Серафим был полон решимости извиниться, но тут же осознал, что понятия не имеет, куда идти. Он подошел к стойке, за которой стояла девушка с каштановыми волосами, собранными в хвост, и спросил дорогу. Она указала направление в другой корпус. Серафим помчался по коридорам; люди проходили мимо, не обращая на него внимания.