Мелодия времени

1. Подойди

«Подойди».

Она послушается. Она всегда слушается этот голос — себя не обманешь.

Окно в нескольких шагах от лифта. То граничное время дня и ночи, когда темнота рисует чёрные точки в сером воздухе. Дождь змеится потёками на стекле, поблёскивая в дымке фонаря. Худощавая фигура в узкой полосе света. Он полусидит на подоконнике. Ноги скрещены. Серая футболка и штаны — форма пациента. Чёрные волосы падают на лицо.

Стены цвета стали с толстым тёмным кантом. Тусклый свет тонких ламп нарезает лифтовой холл на полосы полутени. Запахов нет. Едва различимое шипение: воздух — очищенный, прохладный, нужной влажности — сочится в тишину из-под потолка. Точка поставлена, она запомнит. Осталось поставить вопрос. Ответы приходят оттуда, где всё уже случилось.

«Подойти?»

Надо ехать. Проверить статью сегодня, пока свеж в памяти разговор. Освободить голову на ночь, дать подсознанию сделать свою работу, чтобы утром свежим взглядом перекроить начисто и сдать. И почему вообще?.. Что в этом может быть не просто важного, а настолько?

«Да».Вздохнула. Нет смысла рассуждать. «Подойди». Голос прозвучал в голове в тот самый миг, когда человек у окна мягким жестом позвал её и кивком пригласил присесть рядом. Хотя на этот раз она ничего не спрашивала.

Высокий переливчатый писк — лифт открылся. Слепящий свет из кабины залил девушку в брючном костюме. Она была из тех, на ком болотный превращается в оливковый: смуглая кожа, каштановые волосы, карие глаза. Две складочки пролегли между бровями. Повернув голову, она машинально заглянула в кабину. Он понял это по-своему:

— Подойдите, — шепнул он.

Пауза.

— Пожалуйста.

Шепнув «Эри, пишем» и сложив руки на груди, она приблизилась. Блеснуло на пальце тонкое, как струна, кольцо.

— Добрый вечер? — внимательно и открыто она посмотрела на молодого человека. Он встал и поднял на неё взгляд усталых глаз. Тень от небрежной косой чёлки посторонилась, и ей открылось узкое измождённое лицо: с острыми скулами, резким подбородком, носом с небольшой горбинкой. Лифт, не дождавшись, ушёл вниз, а она так и стояла: в его тёмных радужках не находилось дна.

— Помогите мне. — Спокойный, тихий голос, полушёпот. Он смотрел ей в глаза прямо и решительно, но решимость эта была мрачной: печальной, бесстрастной. — Я здесь четыре года…

Прямая бровь подскочила вверх, переломилась уголком:

— Как это?

Точка невозврата — три года, хотела сказать она. Кто не излечился от транса, наркобича современности, за три года, уже не излечится. И в наркоклинике таких не держат.

— Я здоров, — предвосхитил он вопрос, готовый сорваться с её приоткрытых губ. — Да вы и сами видите.

Она видела. Ясные глаза, спокойные жесты без резких, дёрганых движений, чёткая понятная речь без эмоциональных всплесков.

— Вы — журналистка, и я думаю, — он опустил взгляд, — если выйдет статья, им придётся отпустить меня.

— Почему вы всё ещё здесь?

Он повернулся к ней:

— Времени нет. Камера включится через минуту. Проверьте сами: моё имя — Маттейс Мейер.

— Как владельца? — журналистское чутьё взвилось так, что руки сами просились в разговор. Привычка удержала: не испортить запись. Пальцы лишь дрогнули на плечах.

— Мой дядя. — Слово вышло плоским, как лезвие. — Всё, идите, пожалуйста. Вы мне поможете?

— Не могу обещать, я ничего не знаю. Но обещаю разобраться.

— Большего не могу и просить. — Развернулся и быстро пошёл прочь.

Поворачивая за угол, оглянулся. Коридор изгибался буквой П с окнами на перекладине. Он остановился на одном углу, она так и стояла на другом — у окна. Он недвусмысленно махнул рукой в сторону лифта. Она скрылась за поворотом.

— Эри, Маттейс Мейер, — раздался её голос, едва дверца автомобиля захлопнулась. — Племянник Дрейка Мейера.

— Так-так, зацепил тебя таинственный незнакомец? М? М? — отозвался в ухе озорной женский голос; реакции не последовало. — А, ладно, ну тебя, Мел. Минутку… нашла. Не лопнешь, если я сначала проанализирую?

— Не успею, — улыбнулась Мел и скомандовала: — Домой.

Так и подмывало сказать Эри, чтоб не отвлекалась на подколы, лучше бы искала быстрее. Но смысла в этом не было: кольцо с искусственным интеллектом могло выполнять множество задач одновременно. Да и озорной характер Мел выбрала ей специально: сама она смеялась редко и по делу — и любила встряхнуться от шуток Эри, хоть и плосковатых, компьютерных.

Откинув голову на эргономичный подголовник, Мел утонула в кресле и вдохнула любимую свежесть морского бриза — однажды настроив этот запах, она его не меняла. Море всегда успокаивало её, как в детстве, когда они с мамой и папой отдыхали вместе.

Антигравы набрали ноту и загудели ровно, машина плавно качнулась и начала вертикально подниматься в воздух. Трафик поздним вечером был небольшой, потому взлетать под облака не пришлось. Лишь только купол клиники скрылся под днищем, чёрная Ауди устремилась по прямой на Каменный остров. Она уже отгородилась было от мира — как ей открылся закат. Там, куда лучи уже невидимого диска не дотягивались, небо было не чёрным и не синим — фиолетовым. Старое фиолетовое одеяло, наброшенное на розовую простынь, протёртое до дыр по центру, но в остальном почти целое, неведомо как сохранившее первозданную яркость красок.

«В жизни такого не видела, — подумала Мел. — К добру или не к добру?» Ответа не последовало. Это могло значить как «ни то, ни другое — ничего важного не намечается, поэтому я об этом даже не помню», так и «и то, и другое, и побольше, и можно без хлеба».

Больше трёх лет в клинике не держат. Это знали все, а она, готовясь к интервью, ещё и разобралась почему. Метод реабилитации у монопольной сети клиник «Феникс» один: дозу наркотика сокращают медленно, подмешивая заместитель. Организм принимает подмену ровным темпом — два-два с половиной года, и человек чист. У редких счастливчиков — если можно назвать счастливчиком узника, живущего от ломки до ломки, — заместитель усваивается быстрее: год-полтора. А бывает наоборот: отторжение. Ломки жёстче, дозу режут снова и снова, и выздоровление растягивается дольше жизни долгожителя. Регрессивная реакция.

— Мел, — прервала её размышления Эри, — Маттейс Мейер — сын владельцев «Феникса». После гибели родителей четыре года назад сам подсел на транс. Клиники перешли его дяде.

— Чёрт… Как погибли родители?

— Пожар в лаборатории. Официальное заключение — несчастный случай. Сейчас покажу, как он попал в клинику, скажи только, хочешь что-то особенное на ужин или включаю по меню, без изменений?

Внизу на Дворцовой площади разбирали сцену с праздника ко Дню города.

— Сама выберу, как приедем, спасибо, Эри. Показывай.

Кольцо спроецировало в воздух перед Мел прозрачный экран. Новостной сюжет повествовал о том, как молодого владельца клиники, студента Государственного Института Охраны Правопорядка Санкт-Петербурга, сломила гибель родителей. Бары, драки, не та компания — и транс.

Пара умилительных фото юноши: смеющегося в кругу друзей, улыбающегося родителям. Короткая стрижка, та простая, но идеально сидящая одежда, которую выбирают состоятельные люди с хорошим вкусом — без лейблов на полгруди. Не знаешь — не скажешь, сколько стоит. Широкие плечи, рельефная спортивная фигура — ничего общего с мужчиной из клиники. Черты лица заострились, теперь его можно было назвать скорее худощавым и жилистым, чем ходячей рекламой фитнес-центра.

Автомобиль начал едва заметно замедляться. Фото сменились нарезкой видео с камер наблюдения. Озлобленный юнец, остервенело раздающий точные удары, небрежно стирающий струйку крови в углу рта.

Ауди приземлилась во дворе у толстого дуба. Обычная ночь должна была бы уже наступить — белая так и мялась кокетливо на пороге, не решаясь накрыть землю. Мел вышла из машины и досматривала уже на ходу: пока шла по дорожке, где между камнями пробивались травинки, уцелевшие от косилки, пока привычно огибала булыжник с особенно выпирающим бугром, пока поднималась по лестнице к двухэтажному дому из камня и стекла. Машина тем временем направилась в паркинг. Закончился ролик уже в прихожей угрюмым лицом Дрейка Мейера. «Это тяжёлое время для нашей семьи. Но «Феникс» продолжит помогать нуждающимся. Не волнуйтесь, это непоколебимо».

Репортаж оставлял нужное впечатление: жаль парнишку, но ничего удивительного. Столько денег, горя и ответственности в девятнадцать — закономерно. Вот только Мел хорошо знала, как легко выдёргиваются факты из контекста, миксуются, разбавляются — и, вуаля! Готов сюжет, совершенно противоположный реальности. Что же именно не нравилось ей в этом ролике…

На пульте мультиповара Мел выбрала консистенцию — твёрдая, вкус — индейка с овощами, потом ягодный смузи. Картриджи углерода и фосфора загорелись красным, но тут же сработал автопополнитель, и они вскоре сыто погасли. Жаль, поздно вернулась сегодня — отец, конечно, уже поужинал. Устроилась на барном стуле за стойкой. В одиночестве за длинным обеденным столом ей всегда вспоминались времена, когда они собирались за ним втроём. Завтраки и ужины из искусственных органических соединений по будням — вкус не такой яркий, зато быстро и не напортачишь: точно те вещества, микроэлементы, витамины, какие нужны твоему организму сейчас, с любым вкусом. А по выходным мама сама любила встать к плите и порадовать их настоящими блюдами из фермерских продуктов. Как она улыбалась, слушая трескотню Мел об университетской жизни, раскладывая по тарелкам сырники или выставляя блюдо с блинами, глядя, как папа ухмыляется при неосторожном упоминании парней… Солнце играло в её волосах, заливая столовую через панорамные окна, и терпко пахло кофе. Да, сесть за стойкой не помогло, хотя три года уже, как её нет.

Мел встряхнулась от писка мультиповара, достала ужин и принялась кромсать субстанцию мясного вкуса, уложенную розочкой. Действительно, что настораживало? Вторая часть сюжета, которая должна была настроить массы против сбившегося с пути мажора. «Алкоголь, разудалые вечеринки в ночных увеселительных заведениях неоднократно заканчивались драками…» — вещала репортёр. В нарезке были кадры лишь одной драки, в одном месте.

— Эри, Маттейс совершал что-то противозаконное до этого репортажа? Есть упоминания о драках с его участием или ещё что?

— Ищу, Мел. Взгрустнулось?

— Да, навеяло. Печальная история у этого парня.

— Понимаю, тебе хотелось бы, чтобы мама была жива.

Ох уж этот программный эмоциональный интеллект. Мел не ответила, расправляясь с «овощами» — листиками, выложенными вокруг цветочка.

— И… нет, Мел, ничего. Он, похоже, вообще не очень-то жаловал писак, тёмная лошадка. Одно интервью после смерти родителей, и всё. Потом только этот ролик.

— Майпик, ленты, что там ещё? — Начинающие наркоманы обычно проводят время в компаниях и жаждут внимания. Соцсети стоило проверить.

— Обижаешь, всё просмотрела. Ничего жестокого, никаких намёков на смену паттерна поведения. Сама посмотри, — Эри включила стену, её часть превратилась в экран: на проецируемый с кольца смотреть во время еды было неудобно. — Впрочем, там ничего и нет после гибели родителей.

Показалась лента фото и видео. Улыбки, тёмные очки, дорогой автомобиль. Девушки, друзья, тренировки. Девушки — надо отдать ему должное — не вперемешку: несколько месяцев одна, ещё дольше — другая, дальше листать Мел не стала. Друзья тоже походили на адекватных. Чаще всего повторялись двое, остальные — эпизодически, иногда вкраплялись людные тусовки. Чаще на природе или в виртуальных симуляциях с рыцарями, чем в баре.

— Что за единоборства? — полюбопытствовала Мел о фото с тренировок. Начала листать обратно, присматриваясь внимательнее.

— Девяносто четыре из ста, что самбо, — по настоянию Мел, Эри всегда прикидывала вероятности. — Шорты, да и в ГИОПС его преподают.

Взгляд зацепился за пистолет — похоже, тир. И — вот оно, то фото с родителями. «Чтоб нам всем так любить) С годовщиной, родные!» Мел отметила ник. Thijs.Meijer.

— Тейс, значит, — задумчиво произнесла она.

В столовую заглянул Сергей — начальник личной охраны отца:

— Мел, приятного аппетита. Вечернюю проверку я провёл, ночная смена заступила. Вы с отцом никуда не собираетесь? Отдал бы машину водителю — к утру вернут с ТО.

— Я — точно нет, и папа, думаю, тоже. Конечно, спасибо тебе. Только, ты успел поужинать?

Сергей велел не переживать и вышел. За десять лет он стал практически членом семьи и не только выполнял обязанности, но и помогал чем мог, особенно после смерти матери Мел.

Из смежного со столовой кабинета показался отец. Улыбнулся:

— А ты что так поздно?

— Работа у меня такая, пап. — Мел отсалютовала ему смузи. — Занятой человек, когда мог — тогда и приехала интервью брать.

Кольцо отца зазвонило. Он жестом попросил Мел подождать, пожав плечами в немом извинении.

— Да, — короткая пауза, отец развернулся к кабинету и заговорил резко, яростно: — Послушай, заставь этого «излучающего свет» излучать ещё и пользу! Год — год! — никаких подвижек! Этот чёртов препарат нужен нам…

За закрытой дверью слов стало не разобрать. Мел насторожилась: спокойный, уравновешенный, справедливый — он бывал таким крайне редко. Его стиль управления — командная работа, взаимное уважение и тщательный подбор кадров. За все три с половиной года, будучи мэром, он даже по статье никого ни разу не уволил: кто не справлялся, сами соглашались на заявления по собственному. Она по пальцам могла пересчитать, сколько раз видела отца выведенным из себя. В последний раз — когда не получалось спасти маму. Захотелось зайти к нему, обнять, спросить. Но если бы он хотел рассказать, дверь не закрыл бы. Мел сжала вилку, отвернулась к окну. За стеклом дуб поглаживал ветвями белую ночь.

— Мел, наш добрый дядюшка звонит. — Звонка слышно не было: журналистка держала своё кольцо на тихом режиме, чтобы однажды не прервать интервью.

— Давай без видео.

Эри добавила «Будь осторожна» и ответила на вызов. Мейер-старший выглядел ещё более усталым, чем на интервью. Ещё бы, всего тридцать три, а такая ответственность, подумала Мел тогда. Но что, если ответственность не только за клиники, крутилось в её голове сейчас — и она не хотела, чтобы Дрейк прочитал это на её лице.

— Мелодия. Прошу прощения за поздний звонок. Я очень не вовремя? — голос был отрывист и резок.

— Добрый вечер, Дрейк. Нет, всё в порядке, просто я уже в домашнем — буду без видео, если не возражаете.

— Конечно. Я знаю, вы говорили с моим племянником сегодня…

2. Помоги

Дождь закончился, а вот ночь началась — неспокойная, ветреная. Ветви старого дуба так и ходили ходуном. Мел следила за ними взглядом, лёжа в постели. Вот-вот, кажется, сметёт с на редкость чистого неба звёзды, как веником. Дуб, друг детства, часто становился точкой в её вопросах. Качели из широкого чёрного ремня до сих пор украшали толстую нижнюю ветку — в редкий свободный и солнечный летний выходной вместе с отцом вешали, а потом тестировали все втроём до обеда.

Вот и сейчас она надиктовала Эри и про ветки со звёздами и веником, и про ночную тишину, наполненную лишь переговорами качающихся, постанывающих деревьев да свистом особенно сильных порывов. Чтобы точно не забыть потом ответить: вопрос был важен. «Помочь?»

Но голос на этот раз не был уверен. Ответ не просиял сразу. Такие моменты Мел очень не любила: всё равно что кота Шрёдингера за хвост тянуть. Теперь не быть уверенной, то ли забыла и не ответила, то ли день грядущий такую красоту готовит, что отвечала много раз — и так, и этак. «Да»— то ли услышала, то ли хотела услышать. Завтра, тогда всё завтра. Увидит его — и решит. Хотя что это может изменить? Видимо, что-то может.

Дрейк — они ещё на интервью условились обращаться друг к другу по имени — всё объяснил, и ситуация у них с Тейсом была щекотливая. Его организм выдал регрессивную реакцию, он был абсолютно, бесповоротно неизлечим. По закону дядя обязан был перевести его в клинику для душевнобольных, для пожизненного ухода, с год назад. По-простому — сдать в психушку на добивание. Государство полчища неизлечимых наркоманов трансом просто так не кормит. Выдают крохи с дешёвым обезболивающим — ровно чтобы протянуть несколько лет бесплатной рабочей силой. В ломке помогает не шибко — потому и прячут эти заведения с глаз долой: на отдалении от городов, а по большей части — на Луне. Так и работают регрессоры на благо общества, пока не сгинут. В основном полезные ископаемые на Луне добывают, но кто-то и на Земле — овощи выращивают, леса засаживают, полицейскую форму строчат. Считается, труд и единение с природой выздоровлению способствуют. Но регрессоры от транса не выздоравливают.

Дрейк не хотел такой судьбы для Тейса. Оставил под шумок в клинике, замял — и продолжил терапию. Надеется, что светила в его лабораториях произведут-таки на свет антидот, над которым ещё его брат с женой работали. Вот и выходило, узнай общественность, что дядюшка племянника четвёртый год в «Фениксе» держит — и окажется он не на свободе, а, считай, живым в могиле.

Навредить не хотелось. Но червячок сомнения точил. Опыта общения с наркоманами на терапии у Мел не было, но поведение и изложение мыслей у Тейса ничем не отличались от нормального. Если верить исследованиям, при таком стаже планирование и целеполагание не должны быть коньками больного. А тут — план побега какой-никакой. Да и его попадание в «Феникс» выглядело шитым белыми нитками. Если вдруг так — он в опасности.

Потому Мел и договорилась о визите завтра вечером — всё, что смогла придумать на ходу. Посещения в клинике не запрещены, наоборот, всячески приветствуются как положительно влияющие на динамику излечения.

Хорошо хоть, Дрейк не видел её лица, это она вовремя тогда сообразила. Если дядя — не такой уж добряк в этой истории, что он может сделать Тейсу, зависит от куша и от того, насколько племянник может ему напакостить. Может быть, сработает, и не станут его трогать до встречи с ней. А могут и повторно трансировать, и даже убить — не выдержал организм заботы, сплошь и рядом встречается. Смерть пациента со сроком пребывания более трёх лет объяснить трудно, но когда ты хозяин клиники — можно и в прошлое это событие по бумагам перенести, невелико дело. А если свидетелей не оставить… Ситуация — дрянь, с какой стороны ни зайди.

Мел встала, открыла шкаф. Вот она, заранее заготовленная блузка, чистая и без единой складочки. Подошла к туалетному столику, достала пилку для ногтей, присела на пуф. Права на ошибку нет — тут, как у Гиппократа: не навреди. Мерные движения затачивали ноготь указательного пальца в острый треугольник. Но есть ли хороший исход? Не потому ли молчит голос, что нет? Если опубликовать статью в сценарии «дядя не врёт» — плохо. А если в сценарии «дядя-злодей» — что мешает ему вколоть Тейсу транс и публично покаяться в любви к племяннику, как он это исполнил сегодня для Мел? И, надо признать, как исполнил — если врёт, какой актёр пропадает. Пилка вернулась в ящик стола, а Мел — в кровать.

Как просто было бы спросить в лоб: «Дрейк врёт?» — и не мучиться. Но она даже не стала ставить точку. Это вопрос не про её решение, а голос отвечает только на них: сделать или не сделать, идти или не идти. В девятом классе она честно, по всем правилам, спросила, сдаст ли литературу. Тишина. Не «нет» — просто тишина, как в пустом доме. Зато «готовиться или гулять?» сработало и тогда.

Нет, убивать Тейса сейчас он не будет, иначе придётся убить и её. А зачем, если она — не просто не сирота, а дочь мэра столицы Евразии, и, может быть, поверила в его историю? А она, и правда, поверила: вон как страшно собственноручно человека в психушку отправить. Нет, пусть посмотрит девчонка на племянника, он это переживёт — может, и забудет о нём. А если нет…

Дрейк за последние четыре года привык решать проблемы по мере поступления. А было их у него немало. Откупорив бутылку виски, он прихватил с полки кубический стакан — рядом стоял такой же, перевёрнутый. Откинулся в кресле. Нет, не станет. Может, и проблемы-то нет никакой. А появится — тогда и будем решать. В конце концов, худшее он предусмотрел, и поводок наброшен. С доски на столике на него смотрели фигуры, белые в меньшинстве. Он плеснул в стакан карамельной жидкости и залпом осушил его, прижал к губам рукав чёрной сорочки с запонкой-пирамидой.

Мел застыла на пороге. Она ждала чего-то подобного, но ждать — одно, а видеть — другое. Видеть, как некогда вполне нормальный, полный сил человек изломанной куклой мечется на койке. Его била крупная дрожь, прерываемая судорогами. Казалось, он безуспешно искал хоть сколько-нибудь удобное положение. Из позы зародыша лицом к стене — острые позвонки читались через тонкую серую футболку — он, содрогаясь, перевернулся на спину; тело его выгнулось, голова запрокинулась, полустон-полурык, скрежет зубов; и он рывком перевернулся на другой бок, обнял руками колени. Глаза его смотрели, кажется, даже на Мел, но не видели — от ясного внимательного взгляда ничего не осталось, будто пелена отделяла его от мира. Руки сжались сильнее, сухожилия проступили на них, как тугие верёвки, голова мотнулась, зарывая лицо в измятую подушку.

— Тейс… — позвала Мел, приближаясь. Он вздрогнул, или же его просто пробила очередная судорога. Она осторожно протянула руку и коснулась его. Руки оказались ненормально холодными. От прикосновения он сжался, посмотрел на неё — взгляд никак не сходился на её лице.

— Кто т… — Тейс волной изогнулся от приступа тошноты, едва успел отвернуть голову в сторону, и его вырвало. Мел сдёрнула шёлковый шейный платок и вытерла ему губы.

— Мелодия Эдивейн. Мел, — поправилась она мягче, глядя ему в глаза так, чтобы вселить уверенность и спокойствие, но сведённое напряжением лицо выдавало её. — Мы виделись вчера, помнишь? — Не пожалела шёлка и на кровать — обтёрла подушку и простынь, скомкала в руках. Он не ответил.

Вставая, она неловко дёрнула рукой, и ноготь оставил глубокий порез на его плече. Дрожь его не усилилась, казалось, он не заметил. Проступила кровь. Мел прижала манжет алой блузы к ране:

— Прости…

Он снова поднял голову. На этот раз взгляд Мел, кажется, нашёл осмысленный отклик в мутных карих глазах. Она смотрела, не мигая, твёрдо, удерживая его внимание сколько было возможно. Прижатый к порезу манжет пропитался кровью. Его рука чуть потеплела, согретая её прикосновением.

Наконец он уронил голову на запятнанную подушку. Резко вытянулся, повернулся на спину, закрыл глаза. Дрожь не стихала. Мел взяла его холодную руку в обе ладони:

— Это не навсегда. Это закончится. — Тейс открыл глаза, и снова показалось, что он узнал её. — Потерпи.

«Ветви из стороны в сторону, стоны и звёзды», — воскресила она в голове знакомую картину. «Помоги», — сказала про себя, вскочила и ушла, не оглядываясь.

— Жаль, что вам пришлось увидеть его таким.

— Вы могли предупредить, и я пришла бы в другой день, — Мел с укором сложила руки на груди, прикрыв манжет.

— Да бросьте, — Дрейк усмехнулся, но глаза его были как окна, в которых давно не зажигают свет. Мел подумалось: если играет, это страшный человек.

Дрейк подождал, поправил короткую прядь чёрных, как у племянника, волос, упавшую на высокий лоб. Убрал руки в карманы зауженных брюк, разведя полы пиджака. Колыхнулся чёрный шнурок с острыми серебряными наконечниками, стягивающий ворот узкой белой рубашки.

— Не выдадите нас?

— Нет, — она не отвела взгляд. — Но я не убеждена. Не запретите прийти, когда он будет в адеквате?

— Конечно, нет, это не я решаю. Только сам пациент может не захотеть кого-то видеть.

— Когда он придёт в себя?

— Сегодня ночью ему станет легче. Завтра ещё будет апатия, послезавтра — видимость адекватности. Через день всё повторится.

Мел обогнула Дрейка и ушла, спиной ощущая на себе его взгляд.

— Эри, поликлиника. Гони! — Мел захлопнула дверь, вцепилась в ворот блузки и покачнулась, когда машина пошла на вертикальный взлёт.

— Мел, пристегнись, — Эри переняла управление и зависла в воздухе.

— Сейчас, гони давай, сказала же! — Мел растянула адаптивную ткань, и она тут же начала медленно стягиваться — подстраивалась под размер тела. Машина рванула вперёд, а Мел оглянулась на клинику внизу. Никто не бежал за ней. Тогда она вытянула блузку из юбки и сняла через верх. Манжеты она почти никогда не растягивала — узкие кисти проходили и так.

— Гоню в пределах нормы, крошка, — отрезала Эри. — Хочешь быстрее — говори «аларм», а потом сама объясняй полиции, чью жизнь мы спасали. И штраф, если не докажешь, тоже твой.

— Обойдёмся. Попробуй найти препарат по симптомам, — Мел сдёрнула с пассажирского сиденья другую блузу и нырнула в неё. — Крупная дрожь, судороги, озноб, помутнение сознания, тошнота, рвота, ну, ты видела. Эффект должен быть с одного применения и не вызывать привыкания сразу.