Мелодия времени

3. Освободи

Белая точка. Курсор мигает рядом. Из открытого окна веет свежестью, влажной зеленью и мокрой землёй после дождя. Ветерок легчайший, только и может, что пробежать холодком по коже да пошевелить прядь на плече. Статья дописана. Объявлять войну страшно. Объявлять вслепую — втройне. Безумие. Но теперь выбор — иллюзия.

Нет, в судьбу Мел не верила. Она верила в дерево. Каждое решение продвигает тебя вперёд по ветвям твоего дерева — всех жизней, которые тебе ещё открыты. Твои возможности не безграничны, как и ветви деревьев. И, раз ступив на ветку, обратно не повернуть. Доступными остаются только более тонкие веточки этой большой ветви. Но выбор всегда твой. Есть решения крупнее, есть мельче, но только тебе решать, окажешься ли ты на вершине, под солнцем и звёздами, или в тени у самой земли.

Так что… у неё, у такой, был ли шанс забыть, пройти мимо? Оставить Тейса в «Фениксе», выбрать покой и безопасность себе и отцу, и даже Юле — единственной коллеге, кому Мел могла довериться?

У журналистки. Нетрудно понять, в какую мшистую низину раскидистой журналистской ветви растёт веточка из такого трусливого решения. Мел хотелось верить, что она уже давно миновала ту развилку.

У дочери мэра. Не самая слабая позиция. Это и опасно: положение даёт ещё одну иллюзию — иллюзию защищённости, даже неуязвимости. Кто посмеет тронуть дочь мэра и нажить такого врага? Справедливый вопрос, но не когда речь о контроле над империей «Феникса». В этой истории и трансокартели могли быть замешаны. Тогда ставки куда как выше.

Рассказать бы отцу, или хоть Сергею. Но Сергей обязан будет доложить мэру, а папа запрёт её дома и возьмётся за всё сам. Долго, официально. Тейс так и останется там, и Дрейк успеет навредить ему.

К окну прилетел голубь и уселся на ветку. Прошёлся туда-сюда, и голова его металась нервно вперёд-назад в такт шагам.

Пусть. Выбора, кажется, и правда нет: «Подойди!»— так её голос не кричал ещё никогда, это так похоже на судьбу. Страшно. Страшно, и она решила спросить. Страшно: а если некому ответить? Но нет, голос чистый, чёткий и ясный, громкий — и сразу.

«Освободить его?»

«Да. Освободи».

Голубь замер на ветке. Его глаз смотрел прямо на Мел, такой простой чёрный шарик, будто и не глаз вовсе, а пластиковая бусина, вдавленная в голову детской игрушки дрогнувшей рукой — так, что вокруг осталась вмятина. Голубь взлетел и быстро скрылся из виду. Мел нажала «отправить».

— Эри?

— Да, малышка?

— Напомни: связаться с ними в субботу в четыре дня. Напомни за час.

— Ты меня переоцениваешь, чтение мыслей — со следующим апдейтом. С кем?

— Этого тебе знать не нужно, извини уж. Просто напомни точно, как я сказала.

— Сделаю.

— И… заблокируй Сашу, Венглинского.

— Вот ты ж роковая женщина. Принято.

Утром Мел заглянула в редакцию — взять темы и посмотреть Анне в глаза.

Анна Сорокина была обречена взять псевдоним Сорока, как она сама шутила. И Сорока не здоровалась раньше двенадцати: до полудня, говорила она, все слова принадлежат номеру. Поэтому Мел просто села напротив и ждала, пока редактор дочитает полосу.

— Ну?

— Гипотетический вопрос. Если бы у меня была история про «Феникс». Не про их новый зеро-ж стадион — про то, что там четыре года держат здорового человека.

Анна сняла очки — медленно, как снимают часы перед дракой.

— У тебя такой истории быть не может. Тема «Феникса» никогда не была твоей, Мел, тебя на неё и не ставили: ты дочь мэра, у города контракт с Мейером — это называется конфликт интересов. Ты брала интервью про оснащение клиник. На этом всё. — Анна отложила красный карандаш. Она всегда печатала первую полосу на бумаге и правила исключительно так, красным.

— А если история настоящая?

— Тогда она пойдёт по-взрослому. Второй независимый источник. Документы. Официальный запрос Мейеру с правом на ответ. Виза юриста, — Анна вернула очки на нос. — Принесёшь всё это — я первая поставлю её в номер. Не принесёшь — в этом здании такой темы нет.

— Поняла.

— Мел. — Она уже смотрела в полосу, только голос догнал у двери. — Что бы ты ни затеяла, с этой минуты ты делаешь это не от редакции.

— Знаю, — сказала Мел и посмотрела на Юлин стол из-за стекла редакторской двери. Юля ей кивнула.

Как и обещала, Мел записалась и пришла через день, когда Тейс, по словам Дрейка, должен был восстановиться после ломки. С парковки она заметила у бокового крыльца светло-серый фургон без окон. Двое в форме с нашивками «Служба попечения», человек семь в сером, с сумками. Сканер по запястью — и внутрь, по одному. Мел подошла ближе. Пожилая женщина протянула из-за ограждения пакет. Тот, к кому она тянулась, уже был в фургоне, и охранник качнул головой. «Мам, это Гатчина, — сказали из фургона, как говорят в сотый раз. — В воскресенье приедешь». Никто не кричал. Второй охранник с суровым лицом уже направился к Мел, но она свернула к главному входу раньше, чем он открыл рот. До неё донеслись, затихая, слова: «Эй, поехали! Сначала в Пулково, лунный лифт не ждёт, а рейс в шесть. Потом остальных».

— Привет, — Мел протянула руку. — Мел, Мелодия Эдивейн.

— Дочь мэра? — Тейс удивился так, что забыл смутиться, хотя было от чего: губы всё ещё помнили её шёлковый платок. Опомнился, пожал её руку:

— Привет.

В его палате взгляду не за что было зацепиться: серые стены, идеально заправленная койка, тумба да пара гантелей в углу. Только солнце светило в окно, и его радостный свет был тут таким же инородным, как павлиний хвост у голубя. Тейс выглядел абсолютно нормально, как тогда, у окна в тёмном коридоре, лишь почему-то смотрел на её руки чаще, чем на лицо.

— Это что-то меняет? — спросила Мел.

— Нет. Просто не ожидал. — Он замолчал. Дядя мог слышать и видеть всё — казалось, ничего нельзя было сказать или спросить.

Мел присела на край кровати и дёрганым движением хлопнула пару раз по серому больничному покрывалу рядом с собой.

— Расскажи, как у вас тут жизнь, распорядок, что делаете.

Тейс сел рядом, облокотился на расставленные колени, глядя в пол:

— Не очень-то разнообразно. — Он откинул волосы с лица; солнце добралось до истёртого пятна на полу у гантелей. — Подъём в семь, общая зарядка в семь тридцать, процедуры. Завтрак в столовой в девять. Свободное время. Процедуры перед обедом, он в два. Снова свободное, ужин в семь, процедуры, свободное, сон.

— Что делаешь в свободное время?

— В основном тренируюсь, читаю, играю в нейробол, зеро-ж.

— Ого, зеро-ж? Не самый простой спорт.

— Да, наркотик нарушает нейронные связи. А тут только пытаешься дать пас, и — раз, гравитация поменялась. Приходится перестраиваться. Так они восстанавливаются быстрее. Мозг боится иначе не успеть за переменчивой внешней средой и ускоряет процесс. А игра в команде готовит к возвращению в общество и общению с людьми.

Мел это всё уже знала — затем и пришла на интервью в «Феникс». Поле с переменной гравитацией — штука дорогая. Под полем те же кольца, что таскают машины, только их там сотни, и электричество они жрут как целый квартал. Дрейк особенно гордился его запуском и подробно рассказывал, что, как и зачем. Но говорить об этом Тейсу она не стала, только снова убедилась, что с головой у того всё в порядке, и поддержала разговор:

— Ну, с нейроболом ещё понятнее: когда ты с командой ещё и мяч должен довести до ворот силой мысленной концентрации, и он падает каждый раз, когда кто-то отвлёкся…

— Да, нарушенные контакты между нервными клетками начинают укрепляться ещё быстрее. Поэтому в нейробол здесь заставляют играть вообще всех, почти сразу по приходу. Нам в команду снова новенького подпихнули, так что выигрывать мы перестали. Как-то так: спортзал, книги, тренажёрка. Это в будни. По субботам тут традиционный спектакль — день выписки. — Он сказал это в пол.

— День выписки?

— Да, в час дня вся клиника собирается в холле на первом этаже и умиляется объятиям выздоровевших и их родственников, — Тейс отвернулся. — Это мотивирует тех, кто остался.

— Обязательно для посещения?

— Да.

— Ты не пропустил ни одной субботы?

— Бывало, пропускал, из-за ломок.

— Значит, ты был наркоманом, по-настоящему?

— Да.

Он выплюнул это — и замолчал. Спустя несколько долгих секунд повернулся к ней с лицом человека, у которого отвязалась лодка и отходит от берега: вот она, ещё рядом, а уже не дотянуться. Но Мел не дала сказать:

— Завтра будешь?

— Да, послушай, Мел, я… я понимаю, то, что ты видела…

— Не надо, Тейс. Я всё видела. — Она встала, подошла к двери и обернулась. Он сидел, уперев кулаки в кровать и стиснув зубы. — Увидимся.

Тейс поднял голову. Мел улыбалась.

Вечером за ужином Мел молчала.

— Что-то не так? — Отец осторожно, чтоб не звякнули, положил вилку и нож на стеклянный стол, оперев их о край тарелки. Чёрные полосы делили круглое блюдо на красно-жёлто-синие фигуры в стиле Мондриана.

Он сидел в тёплом жёлтом круге света. Из всего освещения только эта лампа над столом и горела. За окном было то самое время суток, когда темнота только начинает сгущаться и ты внезапно понимаешь, что это не просто туча: солнце сегодня уже не выглянет, и хоть до ночи ещё далеко, но светлый, радостный день точно позади.

— Ничего серьёзного. То же могу спросить у тебя. Что случилось, пап? — Мел откинулась на спинку стула.

— Транс. Растёт число подсевших. Медленно, как будто случайные колебания, но закономерно. Такого ещё не было со времён создания клиник.

— Заметила. Есть идеи, почему?

— Идеи есть, нет подтверждений. Безопасники, полиция, «Феникс» — все будто превратились в беспомощных младенцев. Никаких полезных результатов. Все вроде заняты, проверяют, работают, но… что-то здесь крупно не так.

— «Феникс»-то тут при чём? Он же частный.

— Частный. Наследство Мейеров. Фактически же монополии такого веса… — Отец посмотрел, как на ученицу у доски.

— Не могут быть независимы, — закончила Мел, и он одобрительно кивнул. — Что президент?

— Спросит с главы континента, а Донован — с меня. В Евразии рост самый большой, а здесь, в столице, — больше, чем где-либо.

Мел выпрямилась:

— И в чём дело, как думаешь?

Висмонт откинулся на стуле, метнул взгляд куда-то вверх и в сторону, хлопнул себя по коленям и посмотрел на дочь:

— Картели активизировались, это ясно. Два вопроса: почему и как. Как — попроще. Думаю, и это безопасники мне косвенно подтвердили, реинвестируют гораздо больше в увеличение сети распространителей. Почему — вот чего мы не знаем.

Писк мультиповара трижды резанул по ушам. Мел достала тёплую тарелку и снова села напротив отца.

— Но у тебя есть гипотезы. — Утверждение, а не вопрос.

— Хочу надеяться, что мы их прижали за последние годы, и эти конвульсии — предвестники конца. Что они боятся лекарства, которое разрабатывает «Феникс». Оно должно мгновенно связывать молекулы транса, замещать их безвредными соединениями и выводить из крови, не оставляя зависимости. Это номер раз.

— А два?

— Тестируют что-то новое. Или готовятся к этому. И если так, мы не готовы. Разведданных нет. Все попытки что-то выяснить как о невидимую преграду спотыкаются. Мы как мимы, понимаешь? Нормальные ребята, профессионалы, но как дело касается транса — результатов нет. Я меняю людей, пробую рокировки между службами и отделами — кажется, всё напрасно. Как думаешь, что это может значить в худшем случае? — спросил он, глядя на неё, и его кустистая с сединой бровь поднялась и опустилась.

Мел отложила вилку:

— Спрут картелей опутал весь аппарат власти?

Отец покачал ладонью в воздухе, как рыбка хвостом. Он опять взглянул на дочь, будто с указкой в руке:

— Когда у нас транс впервые расцвёл, напомни мне?

— С объединения примерно.

— Именно. Я хотел бы и дальше доверять своей команде. Но вынужден искать кротов.

Он вдруг повёл ладонью, словно стирая написанное:

— И это, сама понимаешь, не для твоей Сороки.

— Пап.

— Знаю. Потому и говорю вслух: больше некому.

Помолчали.

— Всё, Мел, давай есть, пока совсем не остыло.

Мел крепко обняла отца и ушла к себе. Висмонт развернул на экране над пустой тарелкой два документа, подписанные им ещё накануне и отправленные. Первый — запрос в службу попечения континента: контингент Петербурга на Луне за три года пофамильно, с датами и кодами выбытия. Второй — в Евразийские Директорат Здравоохранения и Генеральную Прокуратуру на полный аудит «Феникса». Город много лет платил за препарат, которого не было, и три года при Висмонте получал отписки вместо понятных отчётов. Проверка по этому контракту уже не выявила нарушений. Ответа и тут не будет, Висмонт был почти уверен. Ещё можно было отозвать. Но запрос без ответа — улика, отозванный же — признание страха и поражения. Он выбрал улику. Сказал кольцу: «Копии — нотариусу» — и выключил свет.

Мел снова вошла в белый больничный холл. Помпезный, исполинский, раньше он казался ей нелепым. Теперь стало ясно: размер оправдан. Сотни людей в серой одежде стояли кольцом вокруг середины зала. Над ними уходили ввысь колонны, как пущенные стрелы, и сходились арками под куполом, будто встречались в полёте. Кое-кто скучал, подпирая стены, но почти все смотрели в центр: там, на мозаичном фениксе, обнималась семья. Пожилые мать и отец встречали сына лет двадцати. Солнце из высоких окон падало прямо на них, и феникс на каменном полу расправлял огненные крылья в яростных всполохах. Голова его была ещё опущена, будто он и сам не до конца верил в чудо воскрешения.

Напротив входа, на трибуне, молча возвышался Дрейк. Он заметил Мел сразу и больше не отводил глаз, пока она шла к нему, обходя мозаику по дуге. Тейса в толпе видно не было. Не говоря ни слова, она протянула Дрейку две бумаги. Одна — распечатка анализа. Результат отрицательный, личность Тейса подтверждена по ДНК. На другой стояло: «Выпишите его сейчас. Если сегодня я не позвоню в условленное время, эта статья выйдет в завтрашнем номере» — и ниже текст под заголовком «Четыре года в клинике — со здоровой кровью: что показал транс-анализ племянника главы „Феникса“».

Дрейк поднял от бумаг злой, усталый взгляд, но Мел рядом уже не было. Она пробиралась через серую массу, разбавленную редкими цветными вкраплениями посетителей, в поисках Тейса. Дядя подозвал санитара, шепнул что-то ему на ухо и заполнил холл звучным, усиленным микрофоном голосом, вызывая следующую счастливицу. Имена он объявлял, как крупье — выпавшие номера. После каждого зал хлопал ровно четыре раза: больше, видимо, не полагалось по регламенту душевного подъёма.

Лица: скучающее, похабное с прищуром, испуганное — и все одинаково серые, все не те. Как отыскать Тейса в этой толпе? Мел уже начала нервничать, когда он сам поймал её за локоть:

— Мел? Что ты сделала?

— То, что ты хотел. Он выпустит тебя сегодня.

Пожилая женщина встречала худенькую девушку, они соприкоснулись лбами и задержались в объятии, закрыв глаза.

— Почему? — он следил глазами за чем-то за её спиной.

— Помнишь, я порезала тебе руку? — Мел взяла его за плечо, чуть повернула, чтобы ему было видно, и провела ладонью по затягивающейся бугристой царапине. — Я пропитала рукав твоей кровью и сдала на анализ. Отрицательно. Ты здоров, это в общей базе, и, если он не выпустит тебя прямо сейчас, завтра об этом узнают все.

Тейс глянул поверх её головы — туда, где стоял на трибуне дядя:

— Ты подстраховалась? А если он сейчас просто трансирует тебя?

— То я не позвоню сегодня, чтобы отменить публикацию.

Он выдохнул так, будто четыре года не дышал, — и Мел улыбнулась.

— С-с-с… — втянул он воздух сквозь зубы. Схватился за плечо, обернулся, чтобы увидеть спину удаляющегося санитара, и повернулся обратно встретить обеспокоенный взгляд Мел. — Укол.

С минуту они молча смотрели друг на друга, ждали. Ничего не происходило.

— Это не транс, — наконец шепнул Тейс. — Уже подействовало бы.

— Что ты чувствуешь? — Мел бросила взгляд на центр зала: мужчина в возрасте медленно брёл к выходу в одиночестве.

— Пока ничего.

— Дрейк не может трансировать тебя здесь. У тебя отрицательный результат в базе. Ты не покидал клинику. Если отрицательный затрётся положительным, это будет значить, что тебе вкололи транс здесь, в клинике. Чтобы упечь обратно, ему сначала надо выпустить тебя.

— Кажется, так. Значит, придумал что-то другое. Он не отпустит меня.

— Посмотрим. Когда прозвучит твоё имя, бежим на выход, прыгаем в машину — я подгоню её к дверям — и пулей отсюда.

На лбу у него выступила испарина. Спустя три озвученных имени Тейс повернулся к Мел:

— Он тянет время. Ты можешь пострадать. Ты всё сделала, уходи.

— Спокойно. Кто тогда увезёт тебя? Сделаешь шаг за ворота — и сядешь на иглу ещё на три года. Он идёт по алфавиту? Сейчас только В.

Тейс стиснул зубы. Мел присмотрелась к нему: дыхание участилось, стало неровным.

— Что с тобой?

— Не знаю. Плохое предчувствие, — он потёр затылок, — аж сердце замирает.

Прошло ещё человек пять. Ирина Исаева вложила руку в протянутую ладонь пожилого мужчины, возможно, отца, они направились к выходу.

— Прости, что втянул тебя в это. — Тейс не повернулся к Мел, он смотрел на удаляющихся мужчину и девушку, как разъезжаются перед ними стеклянные двери в стрельчатой арке и они шагают в столп солнечного света, как в портал. — Думал, другого выхода нет, но…

— Но что? — Мел повернулась, чтобы увидеть его лицо. Струйка пота стекала по виску. Волосы съехали на глаза, и он не поправлял их.

— Да нет, глупость.

Ещё человек десять. Большинство из них встречали, и моменты были действительно трогательными. Но некоторые уходили в одиночестве. Мел вспомнила того немолодого мужчину, и как он остановился у дверей, обернулся. Бросил взгляд на следующую семью, чужие объятия — мать и дочь встречали отца. А за ним самим никто не пришёл — почему? Жену забрал транс? Дети не простили? Родители не дождались? А был ли у него вообще кто-нибудь?

Дрейк объявил: «Грейс Николсон. Мы рады за тебя, будь счастлива и никогда не возвращайся». Мел повернулась к Тейсу. Он закрыл глаза — кулаки сжаты, рёбра ходят вверх-вниз прерывисто — весь как бомба с догорающим фитилём.

— Тейс, — позвала Мел.

Он открыл глаза, и взгляд его ей не понравился. Тяжёлый, чёрный — зрачки съели радужки. Так смотрят не на человека — на пожар.

— Я не могу здесь оставаться. Он не выпустит меня, а я должен вырваться. — И он рванулся к выходу. Мел метнулась следом и схватила его за руку — благо Тейсу приходилось пробивать себе путь в толпе. Его рука снова была ненормально холодной. Его передёрнуло.

— Стой. — Мел перехватила его за вторую руку и с усилием развернула к себе. Так вот чем был этот укол: на лице читалось отчаяние, его колотило от страха. — Стой же. У вас побеги были? Чем они кончались?

Он зажмурился, помотал головой, проморгался:

— Я видел две попытки. Санитары у ворот ловили их и возвращали в клинику.

— Вот видишь. Ты не сбежишь. Нужно ждать, пока Дрейк не назовёт твоё имя.

— Уже Н. Он не назвал — и не назовёт. — Тейс больно стиснул её руки.

— Ай!

Он тут же отпустил и, не зная, куда деть свои, скрестил их на груди:

— Прости.

— Ничего. — Она положила ладони ему на плечи — мышцы как каменные. — Тебе страшно?

— Да, — тихо сказал он, прикрывая глаза.

— Вот и ответ. Тебе вкололи что-то нервно-возбуждающее, что-то, что вызывает чувство страха и заставляет вести себя неадекватно. Дрейк хочет, — последнее слово она произнесла с нажимом, — чтобы ты побежал. Он позволит тебе выбежать за ворота. А там вколет транс и упечёт обратно. Посмотри на меня. — Она сжала руки на его плечах, и он открыл глаза. — Мы выйдем отсюда сегодня, легально. Веришь мне?

Тейс смотрел на неё. Он тяжело дышал, и зрачки его метались, переключаясь с одного её глаза на другой. Плохо, подумала она, он с каждой минутой всё меньше себя контролирует, и будет только хуже. Наконец он ответил:

— Да. Но это сильнее меня.

— Пошли. — Мел развернулась и потянула его за собой.

— Куда? — Он не стал сопротивляться.

— Как можно дальше от выхода.

— Прямо за спину дяде? Рядом с санитарами у главного коридора встанем?