Спящие боги

Железный курган не внушал доверия.

Дюна поднималась из серой равнины, как горб больного животного. Из рыхлой крошки торчало плечо пятиметрового боевого робота, покрытое коркой окислов и слоем стеклянной пыли. Время и пустыня сделали своё дело: машина, которая когда-то стоила больше, чем весь их стадион со всеми обитателями, теперь напоминала скелет доисторической твари, выброшенной на берег моря, которого больше не существовало.

— Ну и красота, — сказал Клин, когда они подошли на расстояние ста метров. Голос прозвучал хрипло — не от астмы, от напряжения.

— Не ссы, — ответил Коготь. — Я тут уже десять раз был. Ничего он не делает. Спящий, как и называется.

— А если проснётся?

— А если у меня вырастут крылья, — Коготь плюнул на землю, — я буду летать, а не ковыряться в этом дерьме. Пошли.

Они подошли ближе. Теперь Клин мог рассмотреть детали. Робот был огромным — даже лёжа на боку, он возвышался над ними, как дом. Одна рука была вытянута вперёд, пальцы вросли в землю. Другая — согнута в локте, прижата к груди, как будто он обнимал что-то невидимое. Голова, — была повёрнута набок, и в глазнице зияла небольшая чёрная дыра, видимо это след былой битвы.

Коготь тут же взялся за дело, как будто они пришли сюда не грабить могилу, а собирать хворост. Достал из мешка длинный железный штырь — такой старый и ржавый, что Клин удивился, как он до сих пор не рассыпался. Подошёл к стыку бронеплит у плеча робота. Плюнул на ладони — обычную и металлическую. Примерился.

— Слушай, — сказал Клин, — может, не будем ломать? Может, поищем штатный вход?

— Штатный вход, — передразнил Коготь. — Ты что думаешь, у этого монстра есть дверь с табличкой «Проходная»? Он боевая машина, а не базар. Там всё запаяно намертво. Единственный способ — вскрыть броню.

— Или найти диагностический порт, — возразил Клин. — Если сохранилось питание, порт может работать. Я смогу подключиться и открыть замки.

— А сколько времени займёт этот твой порт?

— Не знаю. Час. Два.

— А моим способом — двадцать минут, — Коготь уже вогнал штырь в стык и налегал на него всем телом. — Так что давай, по-моему.

Металл скрежетал, высекая редкие искры, которые тут же гасли в серой крошке, не успев толком разгореться. Коготь пыхтел, ругался сквозь зубы, металлическая рука тихо гудела, помогая надавливать. Штырь входил медленно, сантиметр за сантиметром, как гвоздь в дубовую доску, прямо между брони пластин, в которых от времени образовалась небольшая щель.

Клин стоял в стороне и смотрел. У него было плохое предчувствие. Такое, какое бывает перед песчаной бурей — когда воздух становится слишком тяжёлым, а тишина — слишком громкой.

— Стой, — подал он голос, когда Коготь замахнулся для очередного удара. — Нельзя втыкать металл в реакторную зону.

Коготь замер. Обернулся. Вытер пот со лба рукавом грязной куртки — рукав был чёрным от въевшейся пыли, но пот всё равно оставлял на нём полосы, как следы от пуль на стене расстрельной команды.

— Это как ковырять ножом гранату, — пояснил Клин. — Если там сохранилась защита, а она сохранилась, ты можешь запустить цикл самоуничтожения. Или ещё хуже — кто знает, что в нём ещё может быть.

Коготь хрипло рассмеялся. Смех перешёл в кашель, кашель — в хрип, хрип — снова в смех.

— Замолкни, умник, — сказал он, когда приступ прошёл. — Ты здесь, чтобы читать коды, а не учить меня жить. Я в этом дерьме копаюсь с тех пор, как ты под стол пешком ходил.

— Под стол пешком не ходят, — машинально поправил Клин.

— Мне плевать, — Коготь отвернулся и снова вцепился в штырь. — Мне плевать, как ты там выражаешься. Ты получишь свою долю, если мы откроем эту банку. А если нет — не получишь ничего. Так что или помогай, или вали отсюда.

Клин не ушёл. Не потому, что ему нужны были пятнадцать ампул — хотя нужны, ещё как нужны. А потому, что любопытство пересилило страх. Он подошёл к роботу с другой стороны, опустился на колени и начал осматривать броню в поисках того самого диагностического порта, о котором говорил.

Место, которое они уже немного откопали, выглядело неожиданно целым. Железо сохранилось неплохо, почти без сквозной коррозии — такое бывает, когда металл покрыт специальным составом. Военным составом. На броне виднелись выцветшие символы. Клин узнал их сразу. Не просто маркировка, а что-то военное, с характерными ромбами и кодами. Такие ромбы он видел только один раз — на диске, который сегодня утром продал Когтю.

Он провёл пальцами по рельефным знакам, пытаясь разобрать последовательность. Пыль скрипела на подушечках — сквозь старые, истёртые перчатки он всё равно чувствовал каждую песчинку. Память работала как старый двигатель: сначала чихала, потом кашляла, потом вдруг выдавала нужную информацию.

В голове всплыли обрывки старых технических справочников. Отец показывал ему такие — в электронном виде, на планшете с треснувшим экраном. Такие машины выпускались незадолго до войны. Их оснащали автономными системами защиты. И резервными источниками питания.

— Ты хоть смотрел, из какого он века? — Клин поднялся, отступил на десяток шагов, повысил голос, потому что ветер дул в лицо и срывал слова. — Это не наш мусор, Коготь. Это военный класс. Такие машины не просто так ломались.

Коготь перестал улыбаться.

— И как же они ломались?

— Они частенько самоуничтожались. Чтобы не достаться врагу.

Тишина. Только ветер шуршал стеклянной крошкой, пересыпая её с места на место, словно песок в часах, которые отсчитывают время до конца света.

Потом Коготь рассмеялся.

— Молчи, крыса стадионная, — огрызнулся он, налегая на штырь. — Внутри него точно есть хотя бы немного заряженная атомно-кристаллическая батарея. Тридцать ампул чистой воды — моя доля. И не вздумай рыпаться.

Штырь вошёл глубже. Коготь ухватился за край бронелиста, потянул. Металл застонал, чуть-чуть поддаваясь. И в этот момент штырь застрял в броне робота намертво.

— Вот блин, зараза, — ругался Коготь. Дёрнул раз, другой. Без толку. — Зараза-а-а.

— Может помочь? — поинтересовался Клин, подходя ближе.

— Может и помочь, — ответил Коготь. Только в голосе не было благодарности. Одна усталость и раздражение. — Только ты чем мне поможешь? — Он отдёрнул руки, выпрямился, посмотрел на Клина сверху вниз — Коготь был выше на голову и шире в плечах, даже с учётом того, что питался не лучше всех остальных. — Я даже не понимаю, зачем я тебя нанял. Нужно было брать с собой какого-нибудь силача. Хотя бы Шрама. Шрам бы эту штуку одним мизинцем вытащил.

— А Шрам бы не смог открыть коды, — спокойно заметил Клин.

— Коды, коды... — Коготь сплюнул. — Тьфу. Коды ему подавай. Ты сначала дверь найди, а потом коды читай.

— Я уже нашёл.

Коготь замер.

— Чего?

— Диагностический порт, — Клин показал на нижнюю часть бронеплиты, туда, где символы с ромбами складывались в последовательность, которую он уже почти разгадал. — Здесь. Если я прав, он откроется без взлома. Просто вставишь штырь в нужное место и надавишь.

— И ты молчал?

— Ты не спрашивал. Ты был занят — ломал.

Коготь посмотрел на него долгим взглядом. Потом — на то место, куда показывал Клин. Потом снова на Клина.

— Ты, парень, — сказал он медленно, — либо гений, либо самоубийца.

— Третье, — ответил Клин. — Просто человек с плохим инструментом и хорошей памятью.

Они провозились ещё час. Клин колдовал над портом, очищая его от пыли и окислов маленькой щёточкой, которую носил в специальном кармане. Коготь крутился рядом, то подавал инструменты, то ругался, то отходил в сторону и возвращался, проверяя горизонт — не идёт ли кто.

Диагностический порт оказался забит так плотно, что Клин потратил полчаса только на то, чтобы добраться до контактов.

— Ну? — в сотый раз спросил Коготь.

— Молчи, — так же в сотый раз ответил Клин.

Он воткнул щупы осциллографа в гнёзда. На экранчике побежали зелёные линии — кривые, рваные, но живые. Система отвечала. Где-то глубоко внутри, под слоями пыли и времени, всё ещё горели огни.

— Есть контакт, — сказал Клин почти шёпотом.

— Но энергии нет.

— Видимо батарейка всё-таки полностью разрядилась, — добавил Клин.

— То есть ты меня от штыря отвлекал всё таки зря, - хмыкнув сказал Коготь.

— Если что-то получиться зови, а так не отвлекай меня.

Они провозились до самого вечера, каждый на своем участке, но и тот и другой так и не достигли нужной им цели.

Коготь сильно устав возиться с железным штырем, осмотрелся и его взгляд устремился на север. Там небо уже не просто темнело — оно менялось. Багровые оттенки сменялись фиолетовыми, а затем и вовсе появились мерцающие полосы, похожие на северное сияние, только ярче и неестественнее. Небо болело. Небо сходило с ума.

Воздух наполнился запахом грозы — резким, металлическим, от которого защипало в носу и заслезились глаза. Даже сквозь респиратор этот запах пробивался — едкий, злой, как предупреждение.

Гроза в этих местах была редкостью. И как правило, не предвещала ничего хорошего.

— Ладно, завязываем на сегодня, - сказала он Клину, который всё ещё возился с портом и пытался что-то придумать.

— Двинули, — Если мы не успеем до стадиона до того, как она начнётся, будем ночевать в поле. А ночевать в поле во время грозы — это тебе не коз пасти.

Они начали собирать свои вещи, чтобы вернуться в поселение.

Глава 3

Небо над Железным курганом разорвало пополам.

Клин не видел ничего подобного за двадцать шесть лет своей жизни — и надеялся никогда не увидеть. Но надежда, как уже было сказано, в этом мире стоила меньше, чем плевок в пыль. А пыли здесь было навалом. Целые океаны пыли, в которых тонули мечты, и гром от этого был едва слышен.

— Быстрее! — крикнул Коготь, не оборачиваясь. — Быстрее, крыса!

— Сам... быстрее... — выдавил Клин, спотыкаясь о камень, которого не заметил в сумерках.

Он упал на колени, ободрал ладони о стеклянную крошку. Встал. Побежал дальше. Грудная клетка горела огнём — не тем, от которого греются, а тем, от которого сгорают заживо. Каждый вдох был как глоток расплавленного металла.

И тогда небо лопнуло окончательно.

Первая молния ударила без предупреждения. Не было ни раскатов, ни нарастающего гула — просто вспышка, белая, как сухожилие бога, как те проклятые молнии, которыми рисуют на старых иконах, только эти были настоящими. Ударила точно в железный штырь, который Коготь так и оставил торчать в груди робота.

Клин ослеп на секунду. Мир исчез, растворился в белом кипятке, а когда вернулся, всё было по-другому. Воздух запах чем-то странным. Волосы на руках встали дыбом. Язык ощущал вкус медной монеты, которую никто никогда не чеканил в этом мире.

— Твою мать, — прошептал Коготь.

Штырь раскалился добела за долю секунды. Металл светился так, что на него нельзя было смотреть, плавился и стекал вниз, в щель между бронеплитами, по которой они только что лазили. Ток силой в сотни тысяч вольт — Клин не знал точных цифр, но чувствовал их каждой клеткой — устремился вглубь машины, минуя все заглушки и предохранители, которые когда-то ставили инженеры.

Потому что инженеры, как бы умны они ни были, никогда не думали о молнии. Или думали, но решили, что такая вероятность слишком мала. В этом мире была одна железная истина: никогда не говори «слишком мала». Потому что вселенная обожала доказывать, что ты неправ.

Что-то внутри робота взорвалось.

Глухой хлопок, который Клин услышал скорее костями, чем ушами. Сгорели остатки защитных цепей — те самые, что должны были защитить эту древнюю машину от перегрузок. Те самые, которые он так боялся задеть своим осциллографом. Теперь от них осталась только горстка пепла на древних платах.

Тишина.

Клин замер, не дыша. Коготь тоже замер — даже металлическая рука перестала жужжать, будто испугалась.

А потом, вопреки всему, вопреки логике, вопреки законам физики, которые когда-то были единственными законами, заслуживающими уважения, реактор дрогнул.

И ожил.

В электронном мозгу Легионера 7 запустился каскад процессов, которые видел только он.

Это не было похоже на человеческое пробуждение. Не было ни сладкой истомы, ни потягивания, ни желания ещё пять минут полежать в тепле. Это было больше похоже на удар дефибриллятора — резкий, без всякой анестезии.

Сначала — лавина ошибок. Система диагностики, древняя, потрёпанная, но всё ещё работающая на тех самых кристаллических цепях, которые Клин так мечтал найти, выдала череду сообщений:

АВТОДИАГНОСТИКА

Прошло 174 года, 8 месяцев, 12 дней с момента последней синхронизации.

Внутренние системы на 93 % в аварийном состоянии.

Энергия: 3 %. Переход в режим экономии.

Рекомендация: найти источник питания. Не рекомендовано: боевое применение.

Но рекомендации были тем, что можно игнорировать. Особенно если ты — военная машина, и твоё единственное предназначение — не слушать рекомендации.

СТАТУС РЕАКТОРА

Критический сбой. Температура: не определяется. Давление: не определяется. Целостность контура: нарушена.

Попытка перезапуска...

Машина ждала. Сто семьдесят четыре года, восемь месяцев и двенадцать дней она ждала этого момента. В мире, где время не имело значения, потому что всё уже кончилось.

Попытка перезапуска... УСПЕШНО.

Реактор, уснувший было навечно, получил «искру жизни».

Легионер 7 ощутил себя так, словно тонул столетие — и вдруг вынырнул на поверхность. Сознание — не человекоподобное, не обременённое страхами и надеждами, но всё же сознание — включилось, как старая лампа: сначала тускло, с помехами, потом ярче, чётче, больнее.

Внутри не было души. Только чистые алгоритмы, логические цепочки, потоки данных, которые бежали по повреждённым шинам, спотыкались, вставали, искали дублирующий путь и снова бежали дальше. Это было похоже на то, как если бы в разбитом зеркале вдруг отразилось чьё-то лицо — не целое, не красивое, но всё же лицо.

Но где-то в глубине, в закоулках повреждённой памяти, шевельнулся древний ужас.

Отголосок последнего боя.

Отголосок того мгновения, когда мир вокруг превратился в пепел.

Легионер 7 не умел чувствовать страх — он был машиной, а машины не боялись. Но у него было что-то другое. Что-то, что можно было бы назвать эхом. Эхом последнего приказа, последнего выстрела, последнего взрыва, после которого он рухнул лицом в пыль и пролежал сто семьдесят четыре года, восемь месяцев и двенадцать дней.

Он помнил всё. Не так, как помнят люди — размыто, с пробелами, с ложными воспоминаниями. А так, как помнят жёсткие диски: каждый бит на своём месте, каждую секунду, каждый террабайт боли, зашифрованной в нули и единицы.

Он помнил, как умирал.

Он помнил, что не должен был ожить.

Системы оживали одна за другой.

Медленно. С болью — если можно назвать болью тот каскад ошибок, лавину красных сообщений, которые вспыхивали на внутреннем дисплее и гасли, вспыхивали и гасли, как новогодние гирлянды на свалке.

ОПТИЧЕСКИЕ СЕНСОРЫ

Повреждение: 78 %. Калибровка...

Визуальный диапазон: ограничен. Инфракрасный: работает. Ультрафиолетовый: не работает.

Запуск...

Оптические сенсоры открылись с металлическим скрежетом, похожим на стон.

Мир предстал перед Легионером 7 в красных тонах — видимо, из-за повреждения фильтров. Всё было красным: небо, которое разрывали молнии; земля, покрытая стеклянной крошкой; дюны, похожие на волны застывшей крови. Красный — цвет тревоги, цвет опасности, цвет того самого Протокола Омега, который до сих пор хранился в ячейках памяти.

Тепловое зрение уловило два источника тепла за дюной.

Первый — крупный, пульсирующий, с ярким пятном в груди — там, где билось сердце, наполненное жадностью и адреналином. Этот источник стоял на месте. Почти не двигался. Смотрел в сторону Легионера.

Второй — удаляющийся, более холодный, с более слабой тепловой сигнатурой. Этот двигался быстро, в сторону — туда, где на горизонте возвышалась исполинская чаша стадиона.

СИСТЕМА ОПОЗНАНИЯ

Объект 1: неопознан. Сравнение с базой данных... совпадений не найдено.

Объект 2: неопознан. Сравнение с базой данных... совпадений не найдено.

Классификация: гражданские. Уровень угрозы: не определён.

Гражданские. В зоне боевых действий. Сто семьдесят четыре года, восемь месяцев и двенадцать дней спустя.

ПАМЯТЬ

Обнаружен внешний импульс. Зафиксирован запуск резервного контура систем управления.

Причина запуска: аномальное атмосферное явление (молния).

Рекомендация: провести полную диагностику.

Приоритет: НИЗКИЙ.

Потому что был приоритет повыше.

Последний приказ, замороженный в кристаллах памяти, всплыл на поверхность. Он не выцвел, не стёрся, не превратился в шум — военные машины проектировали не для того, чтобы они забывали приказы. Военные машины проектировали для одного: выполнять. Выполнять, пока корпус не рассыплется в прах, а реактор не остынет до абсолютного нуля.

ПРОТОКОЛ ОМЕГА.

Классификация целей: неопознанные.

Метод: зачистка.

Приоритет: АБСОЛЮТНЫЙ.

Легионер 7 не спрашивал, почему. Легионер 7 не задумывался о том, что за сто семьдесят четыре года мир мог измениться, а приказ — устареть. Для него не существовало «устарело». Было только «выполнено» и «не выполнено».

Он начал подниматься.

Сервоприводы заскрипели.

Клин слышал этот звук даже на расстоянии — что-то похожее на скрежет несмазанных петель, только в тысячу раз громче. Он обернулся, и ноги отказались его слушаться.

Пятиметровая фигура, покрытая коркой окислов, распрямлялась во весь рост.

Сначала из дюны показалась голова — та самая, с пустой глазницей, в которой теперь горел тусклый красный свет. Потом плечи — широкие, массивные, с остатками наплечников, на которых когда-то крепились ракетные установки. Потом руки — одна вытянутая вперёд, пальцы вросли в землю и теперь вырывались из неё с чавкающим звуком, как корни старого дерева.

Робот поднимался медленно, с трудом — гидравлики шипели, выпуская застоявшуюся жидкость, похожую на сукровицу. Суставы трещали, как у старого человека, который слишком долго просидел в одном положении. Земля сыпалась с его корпуса, открывая боевую раскраску — когда-то чёрную, теперь серую, с выцветшими белыми полосами.

Легионер 7 встал во весь рост.

Он отбрасывал гигантскую тень на дюну — тень, которая накрыла и Когтя, и Клина, и половину пустыни. Тень, в которой не хотелось находиться. Тень, которая обещала смерть, не спрашивая имени.

Коготь замер.

Он стоял на много ближе, всего в двадцати шагах от робота — на гребне дюны, откуда всё было видно. Мешок с его вещами выпал из его руки и покатился вниз, оставляя в пыли глубокую борозду.

Клин видел лицо Когтя даже на расстоянии. На этом лице не было страха.

Там был восторг.

— Живая... — прошептал Коготь. Губы шевелились, но голоса Клин не слышал — только видел движение. — Батарейка живая!

Он шагнул вперёд. Металлическая рука тряслась — не от страха, от возбуждения.

— Да она стоит больше, чем весь наш стадион за десять лет! — Теперь Коготь кричал, и ветер доносил обрывки его крика до Клина, который стоял в тридцати метрах, не в силах пошевелиться. — Тридцать ампул? Сто! Тысячу! На такой батарейке можно Северный Купол купить! Можно...

Он замолчал. Потому что робот пошевелился.

Легионер 7 повернул голову — медленно, с протяжным скрипом, как поворачивается башня древнего танка. Оптические сенсоры — оба, хотя один был разбит — уставились на Когтя. Красный свет стал ярче.

— Эй, железяка! — Коготь рассмеялся. Смех вышел хриплым, безумным — тем смехом, которым смеются люди, которые слишком долго смотрели на пустоту и наконец увидели в ней сокровище. — Ты теперь мой. Понял? Мой!

Он протянул руку — металлическую, блестящую — к роботу. Жест собственника. Жест человека, который никогда не слышал поговорки про то, чем заканчиваются игры с огнём.

Клин хотел крикнуть: «Беги!» Хотел заорать так громко, чтобы Коготь услышал, чтобы земля содрогнулась, чтобы мёртвые встали из могил.

Но не мог.

Потому что в этот момент Легионер 7 пристально посмотрел на Когтя.

Глава 4

Робот смотрел на Когтя и не двигался.

Это было хуже, чем если бы он сразу атаковал. Гораздо хуже. Потому что в неподвижности этой махины было что-то древнее и страшное — терпение самой смерти, которой некуда спешить, потому что она знает: ты никуда не денешься. Она подождёт. У неё в запасе целая вечность.

В процессорах Легионера 7 шёл мучительно медленный анализ входящих данных. Повреждённые системы выходили на рабочую мощность постепенно, словно старый механизм, который долго стоял без дела и забыл, как нужно двигаться. Каждый чип грелся, запускаясь после вековой спячки. Каждая шина данных наполнялась током, который нёс не только информацию, но и боль — ту самую, которую нельзя назвать болью, но можно назвать эхом смерти.

ОПТИЧЕСКОЕ РАСПОЗНАВАНИЕ

Объект классифицирован как биологический. Размеры: малые (приблизительно 1.8 метра в высоту, 80 кг массы). Количество конечностей: 4 (две верхних, две нижних). Расположение сенсорных органов: фронтальное.

Угроза: низкая. Оружие: не обнаружено. Защита: отсутствует.

Вероятность нанесения урона корпусу: менее 0.0001 %.

Низкая угроза. Почти нулевая. Но Протокол Омега не спрашивал, насколько велика угроза. Протокол Омега спрашивал только одно: свой или чужой?

Объект был чужим.

ТЕПЛОВОЕ СКАНИРОВАНИЕ

Источник тепла стабилен. Температура ядра: 36.8 градусов Цельсия. Периферийная температура: 34.2 градуса.

Пульс: учащён — приблизительно 140 ударов в минуту. Давление: повышено.

Признаки стресса зафиксированы: повышенное потоотделение, расширение зрачков, напряжение мимических мышц.

Вердикт: объект осознаёт угрозу.

Он осознавал. Это было хорошо — для алгоритмов, которые любили предсказуемость. Осознающий угрозу объект либо атакует, либо убегает. Либо замирает. Этот объект замер. Нестандартное поведение.

АКУСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

*Звуковой фон: ветер (скорость 12 м/с, направление северо-западное), собственное шипение гидравлики (частота 2200 Гц), прерывистое дыхание объекта.*

Дыхание: неравномерное, с хрипами. Частота: 24 вдоха в минуту. Признаки патологии лёгочной системы.

Вокальный анализ: объект издаёт нечленораздельные звуки. Вероятность коммуникации: низкая.

Объект что-то говорил. Легионер 7 не разбирал слов — словарная база была повреждена, акустические фильтры забиты пылью. Но тон был понятен. Страх. Жадность. Надежда. Те самые человеческие эмоции, которые военные машины не умели интерпретировать, но умели использовать. Когда-то умели. Сейчас — не умели ничего, кроме одного.

ТАКТИЧЕСКИЙ МОДУЛЬ

Приоритетная задача: выполнение Протокола Омега.

Цель не соответствует шаблонам дружественных единиц. База данных: 0 совпадений из 1 247 883 возможных.

Классификация: неопознанный.

Рекомендация: зачистка.

Способ: ближний бой (лазерный резак повреждён). Альтернатива: физическое уничтожение.

Данные обрабатывались с задержками. Некоторые блоки памяти были повреждены коррозией — те самые, где хранились коды доступа, визуальные шаблоны, голосовые идентификаторы. Другие — отключены для экономии энергии, потому что реактор пока выдавал только три процента мощности, и даже эти три процента уходили на то, чтобы просто не умереть.

Алгоритмы сверялись с архивами. Медленно. Муторно. Сто семьдесят четыре года простоя сделали своё дело — информация расслаивалась, как старая книга, страницы которой слиплись от времени.

Дружественные коды доступа: не найдены.

Дружественные визуальные шаблоны: не найдены.

Дружественные голосовые идентификаторы: не найдены.

Никого. За сто семьдесят четыре года мир изменился. Люди, которых Легионер 7 должен был защищать, исчезли. А может, просто перестали быть теми, кого он помнил. Система пыталась делать попытки анализа — раз за разом, упрямо, как старый пёс, который всё ещё ищет хозяина, хотя хозяин умер давно.

Попытка 1: анализ несоответствий. Ошибка.

Попытка 2: поиск частичных совпадений. Ошибка.

Попытка 3: пересмотр критериев классификации. Ошибка.

Решение: отключить сомнения. Приоритет — выполнение приказа.

Робот отбросил все сомнения. Потому что сомнения — это роскошь, которую военная машина не может себе позволить. Сомнения убивают. Сомнения — это глюк в системе, баг, который нужно исправлять.

И Легионер 7 исправил его самым простым способом.

Он перестал думать. И начал действовать.

Песок сыпался с плеч Легионера 7, струясь, как вода, по трещинам в броне.

Тысячи мелких частиц, которые накапливались веками, теперь срывались вниз при каждом движении, образуя серые водопады. Они падали на землю, поднимали маленькие облачка пыли и застывали, смешиваясь с той самой стеклянной крошкой, которой была устлана вся пустыня.