Феникс полуночи

Ощущение было не из приятных. Кости сжимались и меняли форму, крылья растворялись в энергии, плоть перетекала, подчиняясь новой воле. Мир сузился до ослепительного синего сияния. И когда я снова обрела чувство формы, я была... легче. Свободнее.

Я взмахнула крыльями, огромными, сияющими опахалами из голубого и кобальтового пламени. Я была фениксом. Синим фениксом. Моё тело излучало не жар, а пронзительный, чистый холод огня, и каждый взмах крыла оставлял в воздухе мерцающий шлейф, похожий на след падающей звезды. Я взмыла в ночное небо над ареной, и оно озарилось призрачным синим сиянием.

*Сын, эти три девицы устроили тут в ночи целое светопреставление. Пол Ада собралось у арены глазеть. Заберёшь, может, свою, пока она не ослепила всех насмерть? * — в пространстве прозвучал сухой, полный скрытой усмешки мысленный посыл Люцифера, адресованный Хорусу.

А я, описывая сияющие круги в небе, чувствовала, как впервые за этот бесконечный день что-то внутри, кроме боли, начинает петь.

Хорус

Едва я переступил порог своих покоев, намереваясь уткнуться в подушки и заглушить вином вихрь сегодняшних событий, как в сознании, подобно ледяному лезвию, прорезался голос Люцифера. Не слова, а чистый импульс тревоги, срочности, опасности. Все усталость как рукой сняло. Я развернулся и, не выбирая двери, вылетел в огромное арочное окно, которое тут же разбилось вдребезги от ударной волны.

Уже издали, подлетая к арене, стало ясно — тишины не будет. Над местом, где несколько часов назад решалась судьба поединка, теперь бушевал огненный вихрь. Воздух гудел от криков, восхищённых и испуганных, а по периметру, словно мошкара у костра, кишела толпа зевак. Их лица, освещённые снизу багровым и синим заревом, были искажены восторгом и ужасом.

Приблизившись, я замер. На арене не было битвы. Там был танец. Два феникса, величиной с боевого грифона, описывали в воздухе немыслимые пируэты. Один полыхал холодным, кобальтово-синим пламенем, от которого трескался камень арены. Второй — густым, бардовым, почти чёрным огнём, что, казалось, впитывал в себя сам свет. Они не атаковали, а скорее учили друг друга, демонстрируя головокружительные трюки: петли, свечи, падение с переворотом в последний миг. Это было гипнотизирующе прекрасно и смертельно опасно.

Я так увлёкся наблюдением, что не заметил, как рядом со мной возникло тонкое, знакомое присутствие, пахнущее ночными цветами и холодной сталью. Катарина. Она парила в воздухе с той же лёгкостью, что и всегда, её красота была безупречной и отточенной, как клинок. Зная моё нынешнее состояние, она даже не пыталась заигрывать — её язвительность была куда острее.

«А ты, кажется, сбежал к своей… мышке? — начала она, и в её бархатном голосе звенела ядовитая игла. — И где же она? Неужели побоялась гнева твоей Элион?»

Внутри меня взорвалась слепая, яростная волна. Как она смеет? Как смеет касаться её, насмехаться над её чувствами, над той болью, что я только что причинил? Снова хочется заточить её в ту самую бездну, откуда её вернули! Гнев был таким густым, что перехватило дыхание.

Но когда я заговорил, мой голос был спокоен, тих и холоден, как межзвёздный вакуум. Я даже не повернул к ней головы, продолжая следить за фениксами.

«Это не твоё дело, Катарина. Не лезь. И не пытайся меня провоцировать — ничего не выйдет. Про меня думай и говори что угодно. Но, — я наконец повернул к ней лицо, и, должно быть, взгляд мой был ледяным, потому что она едва заметно отпрянула, — не вздумай больше трогать Розалин. Ни словом, ни намёком. Поняла?»

Моя холодная, без эмоциональная угроза подействовала лучше крика. Её надменная улыбка дрогнула, сменившись на мгновение оценкой рисков. Поняв, что вывести меня из равновесия не удалось, она лишь изящно пожала плечами.

««Я тебя поняла», — произнесла она уже без ехидства, с деловой холодностью. — Вы взрослые, сами разберётесь».

И растворилась в темноте, как ночной кошмар.

Я снова сосредоточился на арене. И тут до меня дошло — это не просто игра. Феникс с бардовым пламенем, тот, что был почти чёрным, — это была Элион. И её огонь рвался из-под контроля, становился хаотичным, рваным. Каждый её вираж оставлял в воздухе шлейф нестабильной энергии, грозившей детонацией. Лилит, уже принявшая свой истинный, пугающий и величественный облик демоницы с крыльями из тени и пламени, пыталась создать сдерживающее поле, но её собственные силы будто скользили по неистовой мощи, не в силах её обуздать.

Медлить было нельзя. Я ринулся вперёд, проигнорировав предостерегающий крик отца, и завис в воздухе прямо напротив бушующего феникса-Элион. Жара было столько, что воздух передо мной колыхался, искривляя реальность. Наши взгляды встретились. В её огромных, полыхающих глазах не было осознания — лишь паника дикого зверя, попавшего в капкан собственной силы.

Я опустил все щиты и мысленно, как когда-то давно, когда учил её первым заклинаниям, послал чёткий, спокойный импульс: «Моя Эл. Ты стала невероятно сильной. Но, как всегда, опережаешь саму себя. Вспомни. Вспомни всё, чему я тебя учил. Дыхание. Фокус. Ты не раб этой силы, ты её хозяйка. Моя девочка, ты справишься. Я с тобой.»

Я был так близко, что мой плащ начал тлеть по краям, а затем и вовсе вспыхнул. Кожа под одеждой заныла от чудовищного жара, но фениксы не могли спалить того, кто носил их благословение в самой крови. Я стоял неподвижно, островок спокойствия в эпицентре огненного шторма, не отрывая от неё взгляда.

И случилось чудо. Бешеный ритм её полёта начал замедляться. Неистовые всплески пламени стали ровнее, гуще, подконтрольнее. Через минуту, что показалась вечностью, огненный вихрь с хлопнулся, и на опалённый песок арены, окутанная стелющимся дымом, опустилась Элион в человеческом облике. Она шатнулась, едва коснувшись ногами земли.

Я был рядом в мгновение ока, подхватив её на руки прежде, чем она рухнула. Она была невесомой и обжигающе горячей, как уголёк.

«Ты, как всегда, не рассчитала со своим размахом, — прошептал я, и в моём голосе звучала не упрёк, а бесконечное облегчение и гордость. — Вот что я чувствовал в тебе… Силу феникса. Ты не перестаёшь меня удивлять.»

Она слабо открыла глаза, её взгляд был мутным от истощения, но в нём уже читалось осознание. Это был решающий момент. Затаив дыхание, я спросил то, что было важнее всего:

«Ну что, полетели домой?»

Вопрос повис в воздухе, наполненный дымом и тишиной, наступившей после бури. Я ждал, каждое мгновение ожидания отдаваясь в висках глухим стуком, боясь почувствовать в её теле новое напряжение, отпор. Но его не было.

Элион

Сила феникса переполняла меня. Это был не поток — это был океан чистой, первозданной энергии, яростный и восторженный одновременно. Он рвался из каждой поры, грозясь разорвать изнутри, сжечь ту самую форму, которую только что создала. Я не могла совладать с ним, я тонула в этом ослепительном, синем вихре.

И тогда он появился.

Словно якорь, брошенный в самый центр шторма. Хорус ворвался в моё поле зрения, не как спасение, а как *точка отсчёта*. Я инстинктивно потянулась к нему, к этому единственному знакомому контуру в мире, сметающем все границы. И он поймал. Не спас — поймал. Его руки, сильные и уверенные, обхватили меня, пока я ещё была больше энергией, чем плотью, и прижали к груди. И это прикосновение стало заклинанием. Дикий огонь внутри встретился с другой силой — не подавляющей, а направляющей. С его силой. И отступил, успокоился, сжавшись обратно в раскалённое ядро у меня в груди.

Я обмякла, ощутив вес собственного тела, шероховатость его одежды под щекой, стук его сердца. Я снова была собой. Демонессой с синими крыльями, дрожащей в его объятиях.

Только тогда я услышала его вопрос. Простой. Прямой. Выбивающий всё остальное из головы.

Я подняла на него взгляд. Мои руки, всё ещё излучающие остаточное тепло, сами потянулись к его лицу. Я обхватила его скулы ладонями, вглядываясь так близко, что видела каждую ресницу, каждый отблеск в его тёмных глазах. Мой взгляд метался, не в силах задержаться на чём-то одном: на его губах, которые только что произнесли эти слова, на глазах, в которых я читала ту же бурю — надежды, страха, желания.

— Только если ты ждёшь меня там, — прошептала я в ответ. Это был не отказ. Это была проверка. Последний барьер, который мне нужно было услышать, как он рухнет. Я задала вопросом на вопрос, вложив в эти слова всю свою неуверенность, всю боль от его ухода и всю дикую, безумную надежду, что теперь всё может быть иначе.

Её тихий вопрос повис в воздухе не вызовом, а приглашением. Молчаливым доверием, которое она вручала мне, позволяя сделать этот выбор. Я не стал ничего отвечать. Просто крепче прижал её к себе, чувствуя, как её тело, всё ещё источающее остаточное тепло феникса, безвольно обмякло в моих руках. Затем я толкнулся от земли, и мы взмыли в прохладный ночной воздух, оставляя позади затихающий гул арены и бледнеющие огни.

Хорус

Ветер свистел в ушах, но я наклонился к её виску, и мои слова были тише шелеста крыльев, предназначены только для неё:

«Я ждал тебя там. Все эти годы. Каждое утро, просыпаясь в холодной постели, и каждый вечер, засыпая в тишине. Я помнил, как ты ворочалась во сне, как ты сидела на том широком подоконнике, обняв колени и глядя вдаль. Не было ни одного дня, чтобы я не вспомнил твой смех, твой взгляд, твоё присутствие. В нашей комнате… жил только я. И тень от тебя».

Мы влетели в покои через балкон, и я не стал зажигать свет. Лунные лучи, пробивавшиеся сквозь витраж, выхватывали из тьмы знакомые очертания: спинку кровати, зеркало, её старый туалетный столик, покрытый тонким слоем пыли. Я медленно опустился с ней в большое кресло у камина, и мы замерли, как одна уставшая, сплетённая скульптура. Она была такой лёгкой и одновременно такой невероятно, всепоглощающе реальной в моих руках. Я гладил её спину через тонкую ткань платья, медленно, гипнотически, чувствуя под ладонью лопатки, позвонки. Никаких слов. Они были бы грубы, ненужны. Мы понимали всё — усталость, боль, чудо, страх и эту неуклюжую, хрупкую надежду.

Но день, насыщенный до предела бурей эмоций и событий, брал своё. Веки наливались свинцом, тело требовало забытья. И тут до меня дошла простая, бытовая деталь: мы оба были покрыты пеплом, пылью арены и запахом дыма. Лечь в постель в таком виде было бы кощунством против памяти чистых простыней и против Берты, нашей старой, ворчливой эльфийки-служанки, которая держала этот замок в идеальном порядке все эти годы.

«Милая, нам надо сполоснуться, — прошептал я, касаясь губами её волос. — Иначе мы устроим в постели песчаную бурю, а Берта за такое будет ворчать до самого следующего полнолуния».

Она хрипло, с трудом рассмеялась, и этот звук, такой живой и знакомый, отозвался в груди тёплой волной. «Да… она устроит нам такую головомойку, что мы пожалеем, — слабо кивнула она, пытаясь приподняться. — Поэтому веди. Я сама, наверное, трёх шагов не сделаю.»

В ванной комнате, освещённой лишь мягким светом магических шаров, мы действовали как два уставших автомата. Не было места стеснению — мы видели друг друга насквозь и раньше. Не было и страсти — её вытеснила всепоглощающая физическая и эмоциональная истощённость. Я помог ей снять испачканное, истлевшее по краям платье, затем разделся сам. Вода была тёплой, почти горячей. Мы стояли под струями, просто позволяя ей смывать с кожи пепел, пот и напряжение дня, не говоря ни слова, лишь изредка обмениваясь усталыми, понимающими взглядами.

И вот, наконец, чистая прохладная простыня, знакомый запах нашего белья, настоянный на травах, которые любила Берта. Я уложил её, а сам прилёг рядом, повернувшись на бок. И тогда, уже в полной темноте, я притянул её к себе, обвив руками, и уткнулся лицом в её мокрые, пахнущие теперь только собой и мылом волосы. Я вдыхал этот запах, глубоко, с жадностью, заполняя им каждую клетку лёгких, будто пытался надышаться на все потерянные годы. Это был запах дома, запах жизни, запат возвращения.

Элион уже спала, её дыхание стало ровным и глубоким. Я лежал, слушая этот звук, чувствуя, как её грудная клетка ритмично поднимается и опускается под моей рукой. Тяжесть дня, горечь прощания, ужас на арене, щемящая радость — всё это смешалось в один густой, тёплый ком, который медленно таял под тихим звуком её дыхания. Сопротивляться было бесполезно. Сознание поплыло, границы тела растворились, и я погрузился в сон — первый по-настоящему глубокий и спокойный сон за бесконечно долгое время, держа в объятиях своё самое большое чудо и самую страшную потерю, которая наконец-то перестала быть потерей.

Элион

Я проснулась от тишины. Не той, что давит, а мягкой, наполненной ровным дыханием рядом. Утренний свет, приглушённый тяжёлыми шторами, золотистой пыльцой лежал на контурах комнаты. Я медленно повернула голову.

Рядом спал Хорус. Его лицо, обычно собранное и напряжённое в бодрствовании, было расслабленным. Тень от длинных ресниц лежала на щеках, губы слегка приоткрыты. Одна его рука всё ещё лежала на моей талии, весомая и тёплая. Я задержала дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий мираж.

Потом, с почти болезненной аккуратностью, я начала выскользать из его объятий. Замирала, когда он вздыхал во сне, отодвигалась на сантиметр, потом на другой. Наконец, освободившись, я застыла на краю кровати, оглядывая его ещё раз. Он потянулся на моё место, как будто ища тепло, и сонно уткнулся лицом в подушку. Улыбка сама собой тронула мои губы.

Я на цыпочках собрала свою разбросанную одежду, натянула её и, бросив последний взгляд на спящего, бесшумно выскользнула из комнаты.

Зайдя на кухню, я замерла в дверях. Берта, наша вечная, невозмутимая Берта, стояла у плиты, что-то энергично помешивая в огромной кастрюле. Воздух пах кофе, корицей и жареным беконом — запах утра и дома.

— Ты как всегда вся в делах? — улыбнулась я, нарушая её сосредоточенность.

Она резко обернулась, и на её круглом лице сначала мелькнуло удивление, а затем — такая радость, что глаза заблестели.

— Моя красавица! Я слышала! Я слышала, что ты вернулась! — Она бросила ложку и, вытирая руки о фартук, бросилась обнимать меня так крепко, что захрустели кости. — О, господи, наконец-то. Может, и Хорус теперь перестанет ходить, как гроза ходячая.

Мы уселись прямо на кухне, за большим дубовым столом, заваленным овощами. Говорили обо всём и ни о чём: о замковых сплетнях, о её правнуках, о том, как изменился сад. Мы так заговорились, что я и не заметила, как пролетело время, забыв обо всём на свете.

— Берта, а что, сегодня завтрак сам себя не приготовит? — из столовой донёсся звонкий, нетерпеливый женский голос.

Берта встрепенулась, как куропатка.

— Ох, Элион, мы с тобой совсем забеседовались! — засуетилась она.

Я отпила последний глоток кофе и со вздохом поднялась. Войдя в столовую, я увидела её. Розалин. Она стояла у накрытого стола, отодвигая стул с лёгкой, почти хозяйственной непринуждённостью.

— Доброе утро, — начала она, и её улыбка была такой же гладкой и холодной, как лезвие.

— Доброе, — мой голос прозвучал ровно, без эмоций. — Хорус ещё спит. Если вы по рабочим делам, советую заглянуть попозже.

— А если не по рабочим? — она склонила голову набок, и в её глазах вспыхнул ехидный огонёк.

Лёд, с которым я себя обложила, дал трещину. Голос стал ниже.

— Тогда, боюсь, вам здесь больше нечего делать.

Она сделала шаг навстречу, наклонилась так близко, что я почувствовала запах её духов — цветочных и назойливых.

— Если только он сам мне об этом не скажет, — прошептала она, и её губы растянулись в победной улыбке. — Твоё время ушло, милая. Это уже не твой Хорус.

Внутри что-то громко щёлкнуло. Я не сдержала вспышку. По краям моего зрения заплясало синее пламя, крылья за спиной на мгновение вспыхнули жарким, беззвучным огнём.

— Ты меня плохо знаешь, — я произнесла это тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как обет. Развернулась, чтобы уйти — и застыла.

В проёме двери, ведущей в холл, стоял Хорус. Он был уже одет, его волосы слегка взъерошены, а лицо — непроницаемая маска. Он смотрел на нас. Как долго он стоял там?

Наши взгляды встретились на долю секунды. Во мне всё оборвалось. Я не стала ждать, не стала что-то объяснять. Прошла мимо него так близко, что почти коснулась плечом, и бросила сквозь сжатые зубы, обращаясь в пустоту:

— Приятного аппетита.

Розалин, как ни в чём не бывало, грациозно опустилась на стул, на который уже спешила служанка с блюдом.

— Доброе утро, милый, — её голос зазвенел сладкой, почти домашней ноткой, когда её взгляд упал на Хоруса.

Я не оборачивалась. Я просто шла, чувствуя, как по спине медленно стекает холодный пот, а внутри пылает ледяное, ясное пламя гнева.

Хорус

Тот миг, когда мой взгляд скользнул от Элион у высокого витража к Розалин у стола с утренним кофе, навсегда врезался в память. Между ними не было ни слова, ни жеста — только пространство, наполненное таким электрическим напряжением, что воздух, казалось, гудел от невысказанных претензий и ледяных предостережений. Казалось, стоит мне произнести хоть одно неверное слово, как эта тонкая пленка светского приличия лопнет, выпустив наружу ураган магии и женской ярости, в эпицентр которого я не решился бы войти даже в полной боевой готовности. С облегчением, от которого похолодели ладони, я отметил про себя — пронесло.

Но вопрос висел в воздухе, тяжелее свинца: как теперь существовать в одном пространстве с ними обеими? Элион снова отступила за неприступные стены, превратившись в ту самую Снежную Королеву, чей взгляд замораживал душу. Этот ледяной панцирь угрожал раздавить наш едва окрепший, хрупкий мир, который мы только начали выстраивать. С Розалин тоже надо было говорить — и немедленно. Видимо, она все еще не осознала до конца новые правила игры и считала, что может вести себя как раньше. Это пахло катастрофой. Ее нужно было остановить, четко расставив границы.

Я подошел к ее столу и сел напротив, отбросив все колебания. Мой голос прозвучал тихо, но в нем не было места для обсуждения — только констатация.

«Розалин, у тебя нет права приходить сюда и провоцировать Элион. Я такого не потерплю, и это станет концом любому взаимопониманию между нами. С этого момента ты приходишь в мой дом только по неотложным рабочим вопросам. А в идеале — мы будем встречаться на нейтральной территории.»

Она медленно отпила из фарфоровой чашки, затем подняла на меня взгляд. И это была не та женщина, что плакала у меня в кабинете. Передо мной сидела другая Розалин — холодная, собранная, с острым и насмешливым блеском в глазах, который я видел у нее лишь в переговорах с самыми коварными контрагентами. Ее губы растянулись в улыбке, лишенной всякого тепла.

«Все понятно, Хорус. Границы обозначены, — произнесла она с деловой четкостью. — Кстати, о работе. У нас же есть совместный проект. Нексус. Я считаю, привлекать к нему посторонних на данном этапе — крайне неразумно. И сегодня, кстати, самое время возобновить работы.»

Ее тон, этот намек на «посторонних», будто щелчок по носу, задел меня за живое. Я откинулся на спинку стула, изучая ее новую, стальную маску.

«Ты, я смотрю, сегодня храбрости не занимать», — сказал я, и мой голос тоже потерял мягкость. — Но решать, кого вовлекать в проект, буду я. Тебя убирать я не собираюсь — твои знания незаменимы. Но если сочту необходимым пригласить для консультации Элион, я это сделаю. И, скорее всего, так и поступлю.»

Эффект был мгновенным. Она не дернулась, не вскрикнула. Но я увидел, как до костей побелели ее пальцы, сжавшиеся вокруг ручки чашки. По тонкой фаянсовой поверхности пробежала паутина едва заметных трещин. Да, удар пришелся точно в цель. Она сама начала эту игру, и теперь получила ответ. Молча, с ледяным достоинством, она встала, поправила складки платья.

«Спасибо за завтрак, Берта, — бросила она через плечо нашей эльфийке-распорядительнице, и ее голос прозвучал удивительно ровно. — До встречи на объекте, Хорус.»

И вышла, не оглядываясь, оставив после себя звенящую тишину и запах горького миндаля от разлитого эликсира. Берта, застывшая у серванта с подносом, посмотрела на меня. В ее мудрых, видавших виды глазах не было осуждения — лишь глубокая, бездонная жалость и усталое предвидение новых бурь. «Ну что ж, началось», — словно говорил ее взгляд. Я кивнул ей, пытаясь изобразить нечто вроде уверенной улыбки. Получилось жалко и натянуто.

Проект. Мысль о «Нексусе» вернулась, как суровая необходимость. Это была не просто стройка. Это — попытка переписать правила мироздания. Старые телепортационные арки, требовавшие ритуальных залов и парных якорей, были подобны динозаврам в эпоху скоростных дирижаблей. «Нексус» задумывался как живая, дышащая сеть — нейронная система для всех миров.

Представьте: возможность отправить мысль, артефакт или самого себя из глубин Ада в самую дальнюю библиотеку Рая или на затерянную заставу в мире людей за долю секунды. Розалин была архитектором этого чуда. Ее ум, ее кропотливые расчеты, ее понимание тончайших магических резонансов были вшиты в каждый узел сети. Вырвать ее сейчас — все равно что вырвать сердце у живого существа. Проект бы рухнул, отбросив нас на годы назад.

С этим тяжким грузом — необходимостью сотрудничать с женщиной, которую только что грубо оттолкнул, ради дела вселенского масштаба — я поднялся по лестнице в наши покои. Впереди был еще один разговор, возможно, самый трудный — с Элион. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Облегчения не предвиделось. Только новые баталии на минном поле, что звалось моей жизнью.

Элион

Наша спальня. Это было место, где сталкивались и сплетались два мира. Не было здесь ажурной нежности или демонстративного мрака. Основа — мощные каменные стены древнего замка, но их суровость смягчали вещи, поселившиеся здесь вместе с нами.

Над массивной кроватью из черного дуба, способной выдержать вес крыльев и буйство страстей, висел гобелен. Не с адскими пейзажами, а с вытканной картой звёздного неба над моим первым, потерянным Раем — его подарил мне Хорус в первую годовщину. Рядом, на стене у его стороны, висели два перекрещенных клинка в простых, но безупречных ножнах — его личная реликвия. На моём прикроватном столике из слоновой кости стоял кристалл, вечно мерцавший мягким синим светом (мой ночник) и лежала старая, потрёпанная книга земных сказок, которую я читала детям.

Возле огромного окна, выходившего на бурлящую геенну, стоял мой «угол»: глубокое кресло с высоко поднятой спинкой, чтобы удобно было сидеть с крыльями, и маленький столик, где до сих пор лежал засохший букет полевых цветов, собранных на Земле сто лет назад. На его столе у другой стены царил строгий порядок: стопки пергаментов, чернильница из обсидиана и странный механический прибор с шестерёнками, подарок от гномов, чье назначение я так и не поняла.

Всё здесь было знакомым до боли: запах старого камня, воска, его кожи и лёгкий, едва уловимый аромат лаванды, который я любила добавлять в воду для умывания. Это было не просто помещение. Это была летопись «нас», высеченная в камне и разбросанная в мелочах. Каждый предмет здесь помнил наши ссоры, наш смех, наши тихие разговоры в предрассветные часы.

***

Переодевшись в лёгкую, облегающую кожаную броню, я затягивала ремни с привычной, почти механической точностью. В голове гудело от утренней сцены. Мне нужно было движение, нужно было сжечь эту гложущую досаду в физическом усилии. Я мысленно связалась с Катариной: *«Арена. Сейчас. Мне нужно бить что-нибудь» *. Ответ пришёл мгновенно и с готовностью: *«Уже лечу. Не разнеси пол арены без меня» *.

Собравшись, я направилась к огромному арочному окну, уже чувствуя, как мышцы спины напрягаются, готовясь к толчку, как синее пламя на крыльях зашевелилось в предвкушении полёта.

И тут его рука обхватила моё запястье. Сильно, но не грубо. Тепло его пальцев обожгло кожу сквозь тонкую кожу перчатки.

Я не обернулась. Замерла на месте, взгляд упёрся в багровый горизонт Ада.

— Мне казалось, у вас там важные дела, — мой голос прозвучал ровно и холодно, как лезвие, опущенное в снег.

Внутри же клокотала та самая, глупая и едкая обида. Не на него. На ту… на ту *её*. За то, как она осмелилась назвать его «милым» в *моём* присутствии. В нашем доме. За эту слащавую, собственническую интонацию, которую она вплела в два простых слова. За то, что он позволил этому прозвучать. И теперь это «милый» звучало у меня в голове навязчиво и противно, отравляя всё, даже память о его прикосновениях этой ночью.