Абиссинец 1889. Том 2

Прохор посмотрел на Олега:

— Ты, когда мне лук делать будешь, сделай его тёмного цвета.

Я вышел вперёд, оценил расстояние, прикинул ветер, тот дул слева. Достал стрелу, наложил на тетиву, поднял лук и натянул до самого уха. Он чутка скрипнул и я взял поправку чуть выше и левее пробоины от пули, замер на полувдохе и плавно разжал пальцы.

Тетива щёлкнула. Стрела с отчётливым «тук» вонзилась точно в центр пулевого отверстия, расщепив края древесины.

Над поляной повисла тишина.

— Ну дела-а-а... — протянул Гордеев.

Казаки одобрительно загудели. Семён Семёнович даже подошёл, взял у меня лук, покрутил в руках, попробовал натянуть упругую тетиву.

— Не, мне с ружьём сподручнее, привычнее как-то, — сказал старый казак, возвращая оружие. — Но вещь достойная.

Прохор уважительно кивнул и повернулся к сияющему Олегу.

— Два целковых, как уговаривались. Но чтоб тёмного цвета. И стрел пяток в придачу!

— Сделаем! — просиял брат, уже мысленно подсчитывая барыш.

На четвёртый день, оценив количество очищенных от коры брёвен, Степан Анисимович собрал казаков.

— Чего добру пропадать? Брёвна неплохие. Срубим-ка мы, братцы, тут зимовье. Места богатые, речка рядом. Летом за рыбой ходить будем, зимой за пушниной.

Казаки быстро разметили прямоугольник и принялись рубить чашки, укладывая венцы для небольшой заимки. Остатки лесин пилили двуручными пилами на чурбаки.

Пользуясь суетой, я подошёл к крёстному.

— Степан Анисимович, я тут неподалёку свежие тропы приметил. С луком сходить хочу. Глядишь, не с пустыми руками вернусь.

— Беги. К вечеру чтоб в лагере был.

Я пошёл по тайге, стараясь ступать бесшумно. У небольшой лесной поляны уловил едва заметный треск веток и тут же затаился в валежнике. Комары жрали нещадно, но я замер, даже дыхание придержал.

Наконец кусты на противоположной стороне шевельнулись, и из чащи прямо на меня вышел огромный изюбрь. На голове красовались покрытые нежным бархатом панты.

Я плавно натянул тетиву. Расстояние плёвое, шагов двадцать. Тяжёлая стрела ушла с глухим щелчком и вошла аккурат в основание шеи. Изюбрь рванулся обратно в лес, сделал всего несколько шагов и рухнул.

Подойдя к добыче, я обомлел. Пудов пятнадцать живого веса. В одиночку из тайги такого не вытащить. Бросить тушу и бежать в лагерь тоже нельзя. На свежую кровь со всей округи сбегутся хищники, потом только кости грызть останется.

Действовать надо было быстро. Первым делом я срезал панты, пока кровь внутри них не запеклась. Потом нарезал елового лапника и завалил им тушу.

Рядом развёл небольшой костерок. Накидал сырого мха да трухлявых веток, чтобы огонь не полыхал, а дымил как можно дольше. Убедившись, что ветер гонит дым на поляну с тушей, подхватил лук с пантами и во всю прыть побежал к стоянке.

Казаки быстро смекнули, что к чему. С телегами через чащобу не пробиться, нужны верховые с вьюками. Но пока лошадей приготовят, время уйдёт.

— Прохор, Сашка! — крикнул я. — Хватайте ножи с топорами, бежим обратно. Пока суть да дело, уже свежевать начнём!

Остальным троим казакам, которых отрядил Гордеев, я на ходу объяснил ориентиры: держаться сухой гривы, потом к кривой ели, дальше на дым идти.

Добрались вовремя. Костерок уже догорал. Минут за сорок освежевали тушу, беря только мясо. Потроха да кости решили оставить зверью.

Вскоре рядом захрапели лошади. К их приходу мы уже заканчивали.

Тяжёлую добычу в мешках погрузили на конские спины. Обратно к лагерю двинулись пешком. Лошадей вели под уздцы, то и дело настороженно вглядываясь в тайгу. Казаки держали ружья наготове. В любую секунду могли встретить хищника свинцовым гостинцем.

На стоянке артель одобрительно загудела. Кто-то поздравлял меня с первой добычей, кто-то расспрашивал, куда столько мяса девать стану. Почитай семь пудов вышло, панты, да ещё шкура.

Жаль, на меха её сейчас не пустить. Изюбрь линял, волос лез клочьями. Зато кожа крепкая. Я отдал её казакам. Те быстро раскинули шкуру на бревне, острыми ножами начисто соскоблили шерсть, засыпали мездру солью и свернули в тугой тюк. В станице из неё выделают отменную сыромятную ровдугу. На ремни, на сбрую и на обутки пойдёт.

Степан Анисимович, осматривая панты, уважительно покачал головой:

— Ну, Андрей, даёшь. Сам лук сладил, почитай без копейки, а на пантах этих теперь и на новое ружьё заработать можешь.

Мяса было много, и я вызвался кашеварить на всю артель. У весеннего оленя мясо суховатое. Закладывая куски в котёл, я вспомнил, как Сенька Рыжий рассказывал, что малолетком кашеварил на сенокосе. Для сочности бухнул в котёл хороший кусок сала, который нам в дорогу дала Пелагея Александровна.

Потом, вспомнив поход в стойбище Ильки, сходил к реке. В сырых низинках росла дикая черемша и острый таёжный лук-манги. Я нарвал охапку, мелко порубил тесаком и бросил зелень в кипящий котёл в самом конце, чтобы не выварить аромат. Перед этим от души добавил пшена уже в готовый бульон.

Наши казаки траву в суп обычно не кидали, считали это баловством. Но когда я снял крышку, над поляной поплыл такой дух, что Степан Анисимович скомандовал закончить работы пораньше. Получился не просто саломаха, а новый таёжный деликатес.

— Ну, Андрюха, всех ты сегодня удивил! — вытирая усы, оценивал крёстный мою кухню.

— B вот что-то крутиться в памяти, а вспомнить не могу, а хотя нет! — он хлопнул он себя по ноге ладонью и, обернувшись к казакам, добавил:

— Помню, ещё на Кубани, односум мой, Василий Игнатьевич , Царство ему Небесное, — крестный перекрестился, — стало быть батюшка Андрея, так тот тоже кашеварить умел знатно. Он лук как-то по-особенному сначала зажаривал, потом мясо добавлял, и только потом воды. Томил это все, а под конец уже пшена засыпал, да тоненько так сверху сало нарезал. Так что, Андрей, это у вас семейное! Духовито вышло, порадовал крестник! Громовская саломаха, стало быть.

Все засмеялись, продолжая уплетать наваристую похлёбку.

Утро пятого дня выдалось пасмурным. Небо затянуло серой пеленой, ветер сменился, потянуло сыростью. Верный признак, что скоро начнутся затяжные дожди.

— Вовремя мы, братцы! — скомандовал Степан Анисимович, поглядывая на небо. — А ну, сворачивай лагерь!

Подсохшие под гнётом пласты корья вытащили из-под брёвен. Теперь это были ровные листы, отличный материал для крыш. Мы плотно укладывали их пачками и накрепко увязывали верёвками, чтоб не рассыпались в дороге.

Грузили телеги основательно. На дно шли тяжёлые пачки корья, сверху бочонки с рыбой и солёным мясом дичи, да завёрнутый в холстины копчёный хариус. Последними закинули котлы.

Тяжело гружёные телеги скрипнули, колёса покатились по земле. Я ехал верхом на Громе в голове колонны, рядом с крёстным. Мы оставляли позади свежий сруб зимовья и увозили с собой дары тайги, добытые тяжёлым трудом. Артель возвращалась в Лончаково.

К станице подошли ближе к вечеру. Сразу направились к станичной площади. У правления нас встречал Огородник со стариками.

Стопки коры аккуратно сгрузили под навесы. Позже атаман сам распределит заготовленное по дворам. Дичь и рыбу сгрузили в ледник. Утром Огородник рассудит по справедливости и наделит семьи по числу едоков.

Когда подводы опустели, Прохор Мельников, утирая пот со лба, подошёл к нам с Олегом.

— Ты про уговор не забудь, — усмехнулся он, по-дружески хлопая брата по плечу. — Тёмного цвета чтоб!

— Сделаю, не боись, — устало, но довольно ответил Олег.

— А за кулеш, Андрюха, отдельное спасибо.

Мы обменялись крепким рукопожатием.

Сашка Меренский, проходя мимо, шутливо ткнул меня кулаком в бок:

— Бывай, повар таёжный!

Загнав опустевшую телегу во двор, мы принялись распрягать коней. Стояла странная тишина. Обычно стоило подъехать к воротам, как кто-нибудь выходил навстречу, а сейчас двор был пуст.

Степан Анисимович озадаченно огляделся.

— Не понял... Поля! — позвал он.

Ответа не последовало.

— Дома, что ли, нет никого? А ну, пошли глянем.

Мы втроём поднялись на крыльцо и прошли в сени. Переступив порог хаты, так и замерли.

Здесь словно царя-батюшку поджидали. На столе красовалась белоснежная накрахмаленная скатерть, накрытая угощеньями. Пелагея Александровна и Никитишна стояли у печи, обе наряженные в праздничные платья. И улыбались, на нас глядя.

Степан Анисимович растерянно стянул с головы фуражку.

— Это что за повод такой? — спросил он, переводя взгляд со стола на жену.

Пелагея Александровна шагнула навстречу с улыбкой.

— День сегодня особенный, Стёпушка, — мягко ответила она.

Никитишна, стоя чуть позади, закивала и смахнула платком набежавшую слезу.

— Да что за день-то такой, Поля? — Крёстный нахмурился, окончательно сбитый с толку новостями. — Вы чего удумали?

Вместо ответа Пелагея Александровна молча указала рукой на край стола.

Степан Анисимович проследил за её жестом. Мы с Олегом тоже вытянули шеи. Там, на самом углу белоснежной скатерти, лежал желтоватый конверт.

Первое, что бросилось мне в глаза, была надпись:

— От Громова Василия Игнатьевича.