Абиссинец 1889. Том 2
Они уселись. Сцепились руками в палку.
— Потяг!
Тут уже никаких хитростей не было. Тянули на силу. Два молодых быка уперлись ногами в доску так, что она затрещала. Мышцы на руках Прохора вздулись, лицо побагровело, на шее проступили жилы. Козловский хрипел, пытаясь перетянуть его на себя, но Прохор сидел как вкопанный.
Секунда, другая, еще. Прохор с глухим рыком начал медленно отгибаться назад. Козловский медведь заскрежетал зубами, спина дрогнула, руки ослабли. Он выпустил палку.
В толпе раздался восхищенный свист. Прохор тяжело поднялся, бросил палку и протянул руку поверженному сопернику. Тот, к его чести, ухватился и встал.
Мельников также забрал свой чекмень из рук Илюхи.
— Годится, старшой, — выдохнул он, утирая пот.
Мы уже собирались уходить к своим, как путь преградила тройка местных парней. Среди них был тот самый первый, со шрамом, которого я перекинул через доску.
— Ловкие вы, лончаковские, на площади-то, — процедил он. — Только мы вас приметили. К Агафоновым, небось, свататься намылились? За Любкой?
— А хоть бы и к Агафоновым, — спокойно ответил я. — Тебе какая печаль?
— Печаль такая, что Любка нам не чужая. Я ей брат двоюродный. Просто так мы свою девку вам не отдадим. Поглядим, каковы вы будете, когда до дела дойдет. Готовьте спины, пришлые. Попотеть им сегодня придется знатно.
— Попотеем, не сахарные. Главное, чтобы вы лавки своими спинами не продавили, когда мы вас двигать будем. Бывайте, хозяева.
Я аккуратно отодвинул его плечом, и мы втроем прошли сквозь расступившуюся толпу.
— Слышал? — тихо спросил Прохор, когда мы отошли. — Братья ее это. Ждать нас там будут.
— Слышал, — кивнул я, надевая чекмень. — Значит, не дадим им скучать.
До Агафоновых дошли быстро. Над резными воротами их двора красовались березовые ветви. Возле коновязи уже стоял наш тарантас.
Степан Анисимович, расправил парадный чекмень, бережно принял из рук Пелагеи Александровны каравай на вышитом рушнике. Сашка Меренский, бледный как полотно, судорожно выдохнул.
— Ну, с Богом, — негромко произнес крестный.
Они втроем поднялись на высокое крыльцо и скрылись за тяжелой дубовой дверью.
Для нас началось томительное время. Мы с Илюхой и Прохором остались у забора. Вокруг двора собиралась местная молодежь. Козловские парни перешептывались и бросали на нас оценивающие взгляды.
— Гляди, Андрюха, пасут нас, — вполголоса процедил Илюха Бортеньев.
— Пущай пасут, — ответил я. — Мы гости. Стоим смирно, в занозу не лезем.
Время тянулось. Я пытался уловить хоть что-нибудь за закрытой дверью, но слышал только глухой шум голосов. А ну как дело не выгорит? Вдруг Игнат упрется?
Щеколда звякнула. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился Степан Анисимович. Лицо у него было довольное. Каравая в руках не было. Значит, хлеб разрезали, согласие получено.
— Заходи, честная дружина! — зычно, на весь двор крикнул вахмистр.
— Ну, братцы, началось, кажись, — бросил я Прохору с Илюхой. — За мной.
Мы поправили пояса и быстро взлетели на крыльцо.
В горнице стоял густой запах свежеиспеченного хлеба, аира и казенной водки. Я поднял глаза на красный угол и перекрестился. Затем отвесил глубокий поклон хозяину дома, суровому Игнату Олеговичу Агафонову, сидевшему во главе стола, и его супруге Оксане Петровне. Прохор с Илюхой повторили мои движения.
Сашка Меренский, как и было велено, истуканом застыл у самого порога, опустив глаза в пол.
Путь к столу нам перекрыли. На длинной дубовой лавке, плечом к плечу, сидели козловские парни. Тот самый здоровяк со шрамом устроился в центре и нагло улыбался.
— Места заняты, лончаковские, — протянул он, даже не думая вставать. — Чего пожаловали-то? С пустыми руками за чужой стол не садятся.
В горнице повисла тишина.
Я сделал два шага вперед и остановился перед заводилой.
— Мы не на пустые доски смотреть пришли, хозяева. Мы пришли за сладкой ягодой, чтобы рода наши соединить да станицы сблизить. А коли место занято, так мы потесним. Дайте дорогу дружкам жениха.
— Ягода наша дорогого стоит, — хмыкнул парень со шрамом. — Коса у девки тугая, в нее много вплетено. Выкупать место придется. А силой вы нас тут не сдвинете.
— Силу мы на площади показали. Повторять нужды нет.
Я не отвел взгляда и сунул руку за пазуху. С глухим стуком поставил на стол запечатанную сургучом бутылку казенки.
— Вот вам ключ, братцы, от всех ваших замков. Отведайте-ка за здоровье молодых.
Я чуть наклонился к здоровяку и понизил голос так, чтобы слышал только он:
— Или у вас в Козловской все не эдак, да не так происходит? Бери магарыч, казак, и двигайся. Не порть девке праздник.
Здоровяк на миг опешил. Глянул на бутылку, потом на мое лицо. Игнат Олегович едва заметно хмыкнул в усы.
Парень со шрамом сгреб бутылку со стола и хрипло рассмеялся:
— А ты дерзкий, старшой дружка. Ну что ж, годится. Сидайте, лончаковские.
Они дружно сдвинулись, освобождая нам край стола. Мы с Прохором и Илюхой уселись плечом к плечу. Место было отвоевано. Я чуть повернул голову к Мельникову и едва заметно кивнул.
Прохор набрал полную грудь воздуха и таким басом затянул, что, казалось, дрогнули стены:
Ой, на Усури, да на реке широкой,
Повстречал казак девчину чернооку.
И в станице нашей, под зарёю новой,
Застучало сердце поступью суровой.
Пел он с чувством, заполняя голосом всю горницу.
Эх, вокруг неё он ходил три года,
Но казачья служба — дальняя дорога...
И простился парень, обнимал у двери:
«Только жди, родная, жди меня и верь мне».
Прохор сделал паузу, набирая воздух, и бросил на нас с Илюхой короткий взгляд. Мы были готовы и дождавшись нужного места, ударили в три голоса.
А на Усури! В станице Лончаково!
С похода я вернусь, пусть и не так скоро.
Я построю баню, построю дом дубовый,
Потянется дымок к зореньке багровой.
Вырастим мы сына, воспитаем дочку,
И не будем ставить мы на этом точку.
Когда песня сошла на нет, в горнице повисла тишина. Оксана Петровна уже утирала слезы уголком платка. Игнат Агафонов поднялся из-за стола. Взял чарку, до краев налил себе и Степану Анисимовичу.
— Добрые голоса. Крепкие, как погляжу, у вас хлопцы, — произнес урядник, признавая наше право сидеть за этим столом. Потом перевел взгляд на жениха. — Ну что ж, Александр, заходи и ты в дом.
Сашка наконец поднял глаза, дело было сделано.
Степан Анисимович подошел к столу. Игнат протянул ему широкую мозолистую ладонь. Вахмистр размахнулся, и раздался звонкий хлопок. Рукобитье состоялось.
После этого на стол легли наши подарки. Когда Пелагея Александровна развернула соболиный мех от Ильки, в горнице ахнули. Игнат бережно провел рукой по искрящейся пушнине и одобрительно посмотрел на Сашку. Такой зять выглядел уже не только желанным, но и состоятельным.
Из-за цветастой занавески, с румянцем на щеках, вышла Любаша. Она робко поклонилась сватам и быстро окинула взглядом расцветшего Сашку.
Застолье вышло недолгим. Старшие выпили по чарке и решили главное: свадьбу сыграют по осени, на Покров.
Когда мы выходили со двора Агафоновых, местная молодежь уже расступалась перед нами с уважением. Костя, тот самый главный заводила из местных, со шрамом на лице, стоял, разглядывая нас. Он окликнул меня, когда я проходил мимо.
— Бывай, кубанец. На свадьбе еще погуляем.
— Бывай, Константин. Погуляем непременно.
Мы сели на коней, Пелагея Александровна устроилась в тарантасе. Олег звонко присвистнул, и наша кавалькада двинулась в обратный путь.
Сашка Меренский ехал рядом со мной. Он то и дело снимал фуражку, подставляя разгоряченное лицо весеннему ветру.
— Выгорело, Андрюха! Выгорело! — шептал он, постоянно улыбаясь.
— А ты сомневался? — усмехнулся Прохор, подгоняя коня. — С такими-то дружками да песнями.
Домой ехали неспешно. Солнце клонилось к западу, небо над Уссури густело золотом и багрянцем. Шутили, вспоминали сватовство, перебрасывались подначками.
У поворота, за которым должны были показаться крыши нашей станицы, Степан Анисимович вдруг поднял руку. Олег на козлах натянул вожжи, тарантас остановился со скрипом, а мы разом притихли.
Посреди дороги стояли трое. Двое были мне незнакомы, зато третьего не узнать я не мог.
— Илька, — негромко выдохнул я и направил коня вперед.
Степан Анисимович нахмурился, чуя неладное.
— Здравствуй, таежник. С чем пожаловал в такой день?
Илька подошел, коротко кивнул Степану Анисимовичу и повернулся ко мне.
— Худые вести, Андрей.
Гольд перевел взгляд на шумную толпу радостных парней, потом снова глянул на вахмистра.
— Степан Анисимович, Андрей, разговор с глазу на глаз есть. Важный очень.
— Стойте здесь, ждите команды, — обернулся крестный к парням.
Он спешился, и я соскочил на землю. Мы отошли чуть в сторону, к густому тальнику у дороги.
— Говори, Илларион, — сказал Степан Анисимович.
— Наши дозорные из гасяна на рассвете тропу проверяли, на том берегу Уссури. Хунхузского посыльного взяли. Он шел от импаня к импаню.
— И где он? — помрачнел вахмистр.
— Посыльного больше нет, — развел руками Илька. — А вот то, что он нес, при мне.
Гольд достал из-за пазухи сложенный в несколько раз лист плотной желтоватой бумаги и протянул Степану Анисимовичу.
Крестный развернул его. По листу сверху вниз бежали ровные столбцы иероглифов. Внизу алела круглая печать и несколько красных знаков.
— Тьфу ты, пропасть, — сплюнул Степан Анисимович, вглядываясь в текст. — Ни слова не разобрать. Это ж надо в Хабаровку везти, толмача в управе искать.
— Крестный, дозвольте глянуть. Может, хоть пару знаков узнаю. Мы у манз все-таки не один день провели, — я протянул руку.
Степан Анисимович удивленно взглянул на меня.
— Ну посмотри, коли не шутишь.
Я взял лист шершавой бумаги, пропахшей дымом. Часть знаков не поддалась. Другие вдруг сложились в слова. Добрецов, видать, и письменность ихнюю знал, пусть не очень и хорошо. Мне хватило, чтобы понять общий смысл.
«Малые реки, текущие порознь, теряются в песке. Но когда воды их сольются воедино, рождается великая река, которой не преградить путь ни камнем, ни берегом. Так и нам должно стать Великим Драконом, чтобы испепелить тех, кто пришел с севера и занял нашу землю».
Я пробежался взглядом до красной печати.
«Приходи в полнолуние седьмого месяца, и мы станем единой силой».
Если это не пустой треп, то хунхузы задумали против нас что-то скверное.
Я отдал бумагу обратно крестному, стараясь не показать, что смог прочесть.
— Ну и? — приподнял бровь Степан Анисимович.
— А шут их разберет, крестный. Одни каракули.
Глава 14. Желтый конверт
Степан Анисимович аккуратно сложил плотный лист вдвое, потом ещё раз и убрал за пазуху.
— Ладно, Илларион. Спасибо за службу. Теперь уж в Хабаровке пусть с этим делом разбираются. Там толмачи есть, мигом эти каракули на наш лад переложат. Завтра передам атаману Огороднику. — Он помолчал и добавил: — А ты про это больше ни с кем не говори. И про то, что ваши на ту сторону ходили, я тоже не слышал.
Илька кивнул. Степан Анисимович развернулся к ожидающей на тракте свите.
— По коням! Трогай к дому!
Сашка, Прохор и Илюха стали разворачивать лошадей, Олег натянул вожжи. Кавалькада медленно пришла в движение, поднимая пыль с дороги.
— Степан Анисимович, — негромко окликнул Илька. — Мне бы ещё с Андреем переговорить.
Крёстный придержал Абрека.
— Добре. — Он махнул мне. — Только затемно не задерживайся, Андрей.
— Скоро буду, крёстный.
Степан Анисимович тронул коня и рысью догнал тарантас. Мы с Илькой остались на дороге одни. Его сородичи молча ждали чуть поодаль.
Едва пыль осела, Илька повернулся ко мне:
— Ты же понял, о чём там написано, Андрей?
Отпираться смысла не было. Откуда у меня эти знания, гольду знать не обязательно, но суть дела от побратима скрывать глупо.
— Да. Ровно о том самом объединении, про которое ты у нас на базу намедни говорил. Верно?
— Верно. Только я говорил, что в сентябре, а тут выходит в начале июля. Почитай, на носу!
— Почему июль? До сбора урожая далеко. Провианта в тайге на большую ораву не напасёшься.
— Потому что в июне в наших краях дожди идут почитай целый месяц, — пояснил Илька. — Уссури разольётся, мари вспухнут так, что пешему не пройти. Тракт развезёт, телеги по самую ступицу в грязь сядут. Отряд казаков на подмогу из Хабаровки или даже из соседней Козловской по земле быстро не поспеет. А хунхузы на лёгких плоскодонных лодках по протокам пройдут. Им распутица не помеха.
Расклад выходил скверный.
— Так отчего же ты сейчас, раз понял всё, Степану Анисимовичу не рассказал? — удивился Илька. — Сам ведь понимаешь, беда в станицу прийти может.
— Илька, сам посуди. Мы с тобой одни с разграбленного купеческого катера чудом выжили. Ты для них чужак. Я пришлый казак, пока без документов. Выбрались из самого бандитского логова, а теперь вдруг маньчжурские грамоты переводим. Да ещё тобой добытые. Чуешь, чем это пахнет?
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Как это будет выглядеть для окружного правления? Даже у моего крёстного вопросы появятся, и у атамана Огородника тоже. Нас первыми в шпионы и запишут.
— Твоя правда, Андрей, — кивнул Илька.
— Письмо до Хабаровки дойдёт быстро. Там люди головастые, с большими чинами. Без нас разберутся. Я видел сотню из Хабаровки, да и не одна она там, наверняка ещё отряды подтянуть могут. У Чжан Фэна ничего не выйдет. Только зубы себе обломает.
— Хорошо. Так тому и быть. Нам пора в гасян возвращаться.
— Бывай, Илька. Скоро свидимся. Анде от меня дополнительный кусок мяса докинь.
— Обязательно, — усмехнулся гольд.
Он махнул своим сородичам, и тройка таёжников бесшумно растворилась в зарослях, словно их здесь и не было.
Я вскочил в седло и пустил Грома намётом к Лончаково, вдогон своим.
Вечером, когда суета улеглась, Степан Анисимович собрал нас во дворе. Крёстный снял парадный чекмень, остался в простой холщовой рубахе и по-хозяйски оглядел подворье.
— Значит так, братцы. Праздники отгуляли славно, пора и честь знать. — Он присел на чурбак. — Крыши на сараях, да и на бане прохудились. На конюшне только и успели поправить. Зиму пережили, а в летние дожди потечь могут. Завтра струмент готовить будем. Пойдём артелью в тайгу корьё заготавливать. На всю станицу одним махом.
Олег тут же оживился:
— Батя, а ружья возьмём? Может, постреляем кого в тайге? Зайца там или козу выследим!
— Я тебе постреляю. Мы работать идём, кору драть, а не по лесу ради потехи шастать. Ружья возьмём для порядка. Но без моей команды или урядника чтоб ни-ни. Понял?
— Понял, бать, — вздохнул Олег.
Вечером, накануне выхода, я устроился под навесом и достал из холстины свои стрелы. Их нужно было довести до ума. Развёл в жестянке немного дёгтя и щепочкой аккуратно обмазал жилы у самых наконечников.
Таскать стрелы за поясом тоже не дело. Решил сделать себе колчан уже в лесу, если на привале выкрою минуту. Сейчас не успевал. В сидор сложил куски плотной сыромятной кожи, цыганскую иглу, шило и моток вощёной нити.
В тайгу собирались основательно. Степан Анисимович с Олегом готовили телегу. Я укладывал на дно топоры, двуручные пилы да широкие скобели, которыми кору со стволов драть будем. Следом крёстный закинул свёрнутые холстины для шалашей, походный чугунный котёл, полпуда соли и мотки верёвки.
Тётка Пелагея хлопотала в доме, собирая нам харч на несколько дней.
Наутро Лончаково проснулось раньше обычного. Мы с крёстным и Олегом вышли к правлению, где собирались казаки. У крыльца толпилась кучка пришлых: человек десять китайцев в синих куртках и коротких штанах, с длинными косами, заплетёнными на затылках. Рядом на земле лежали коромысла с плетёными с корзинами.
— Это ещё кто такие? — спросил я у Олега.
— Манзы-отходники, — ответил брат. — За работой пришли.
На крыльцо вышел атаман Огородник. Старший из китайцев, седой, с лицом, похожим на печёное яблоко, шагнул вперёд. Кланялся, лопотал вперемешку то на своём, то на русском. Просил дозволения на работу наниматьсся.
Атаман выслушал, окинул взглядом колпаков. Так у нас казаки на Кубани, Тереке и Дону крестьян называли, которые приходили в станицы на отхожий промысел.
— Добре. — Огородник махнул рукой. — Ставьте лагерь у старой протоки. За порядок головой отвечаешь. Чуть что не так, выгоню всех взашей, а с тебя спрошу в три счёта.
Манза снова начал бить поклоны.
Степан Анисимович подошёл к атаману.
— Что-то поздно в этом году пришли, — заметил крёстный, глядя на китайцев. — Обычно со сходом снега уже тут как тут.
— Видать, своих бандитов боятся, эти-то мирные, — ответил атаман. — Ну да нам рабочие руки, глядишь, будут не лишние.
— Тоже верно. Как из тайги вернёмся, найму парочку. Навоз из конюшни покидать, заборы подправить, плотницкие дела накопились. У них это споро выходит, и берут недорого.
— Крёстный, а эти манзы не хунхузы часом? — спросил я. — Переоденутся работягами, выведают, кто где живёт, а ночью учинят что-нибудь.
Степан Анисимович махнул рукой и добродушно усмехнулся:
— Окстись, Андрей. Эти, почитай, четвёртый год к нам ходят. Знаем их давно, всех и каждого. Вон тот, с мотыгой на плече, это Ли. Мы его Лёшкой кличем. У нас на базу не раз работал. Добрый мужик, работящий. Тут без подвоха.
У правления строилась наша артель. Шли не все. Границу оголять никак нельзя. Часть казаков оставалась в дозорах, секретах и в самой станице. Старшим над артелью атаман назначил крёстного, а урядника Гордеева определил ему в помощь. Малолеток приготовительного разряда набралось шестеро: мы с Олегом, Сашка Меренский, Прохор Мельников, Илюха Бортеньев да Митька Медведовский.
— Ну, братцы, не зевать! — гаркнул нам урядник Гордеев, поправляя портупею.
Артель двинулась со станичной площади к лесу. Впереди шли старшие казаки с берданками за спинами, за ними, поднимая пыль, катились пустые телеги под корьё, а мы замыкали колонну и сдерживали коней.
Едва углубились в тайгу, навалился гнус. Жара стояла сильная, ветра почитай не было. Мы наглухо завязали вороты исподних рубах под рабочими чекменями, шеи обмотали пропитанными дёгтем холстинами, порты туго заправили в голенища сапог. Лица и руки измазали дёгтем, смешанным с медвежьим салом. Дышать было тяжко, зато мошка не лезла в глаза и рот.
Только после полудня мы вышли к месту заготовок: в глухой лиственничник вперемешку с ельником, раскинувшийся в распадке у безымянной речушки.
— Стой! Приехали! — скомандовал Степан Анисимович, осаживая Абрека. — Телеги в круг. Коней распрячь, стреножить, пусть пасутся. Малолетки, айда за лапником и дровами.
Урядник Гордеев велел запалить по краям лагеря дымокуры. В огонь бросили сухой трутовик-чагу. Едкий дым отбивал мошкару от лошадей.
Полевой кухней у нас ведал хромой казак дядька Семён. Он соорудил костровище, подвесил чугунный котёл и наполнил его водой из ям-отстойников у еловых корней. Вода была чистейшая, не то, что речная, ещё мутная после половодья.
Как закипело, он бросил в котёл куски солонины, а потом засыпал чумизу. Улучив время, Семён Семёнович сделал надрез на коре большой берёзы, вставил деревянный желобок, примотал его к стволу и подставил берестяной туесок под берёзовый сок.
Старшие казаки, не теряя времени, взялись за топоры. Валка леса пошла лихо. Строевой лес не трогали. Степан Анисимович лично выбирал подходящие деревья.
Казаки подрубали стволы так, чтобы те падали, не ломая соседние. Звонкие удары топоров эхом разносились по распадку, а потом очередная лиственница с протяжным треском рушилась на землю. Наша задача была проще: обрубать со сваленных лесин сучья. Работа вроде нехитрая, но руки с непривычки быстро наливались тяжестью.
Пока на костре томилась пшённая каша, дядька Семён взял себе в подмогу Митьку Медведовского, и они сложили на берегу речушки походную баню. Из гладких голышей вывели каменку, набили внутрь пихтового сушняка и развели огонь, чтобы к вечеру камни накалились докрасна.
Когда спина уже промокла от пота, крёстный скомандовал остановить работы.
— Любо, братцы, потрудились! Пора и кости пропарить! — ухмыльнулся Гордеев.
Угли длинными жердями выгребли в реку, золу присыпали песком. Над раскалённой каменкой поставили низкий шалаш, накрыли его холстинами, привалили лапником, края прижали камнями. Внутри тоже устелили пихтой. Степан Анисимович первым протиснулся под полог. Гордеев плеснул ковш воды на красные камни, и из щелей повалил густой пар. Парились по очереди, быстро, чтобы жара хватило на всех. Потом вываливались наружу и с разбегу прыгали в холодную речушку.
На второй день началось самое тяжёлое: пластание.
Старшие казаки делали на очищенных стволах продольные и поперечные надрезы. Мы следом вгоняли под кору деревянные лопатки-клинья и отдирали её от влажной древесины, помогая себе широкими скобелями. Корьё шло длинными, до двух метров, полукруглыми пластами, похожими на желоба.
Работа выматывала быстро. Смола липла к ладоням, въедалась в одежду, руки к обеду покрылись ссадинами и занозами. Снятые пласты сразу укладывали под гнёт, иначе скрутятся. Переслаивали сухими ветками, сверху накатывали брёвна. Так корьё должно было лежать дня три, чтобы лишний сок вышел и пласт принял форму.
Но тайга не только выматывала, она и кормила. По утрам, пока старшие правили инструмент, мы с Олегом и Сашкой Меренским проверяли силки. За два дня сняли пяток зайцев. В заводи сплели из тальника верши, натаскали ленков да хариуса. Рыбу сразу просаливали, перекладывали крапивой и листьями черёмухи, чтобы муха не села. Митька Медведовский и вовсе на току глухаря снял.
По вечерам коптили рыбу на густом ольховом дыму. В эти часы я ладил свой колчан и к третьему дню управился. Теперь стрелы не растеряются даже на бегу.
К вечеру выдался свободный час до заката. Я достал лук, отошёл на край поляны, выбрал толстую лиственницу шагах в сорока и пустил пару стрел. Обе легли кучно, глубоко пронзив кору.
Олег, крутившийся рядом, выпросил лук. Первый раз стрельнул мимо. Я поправил ему хват, показал, как тянуть тетиву к скуле. Со второго раза брат всадил стрелу в ствол.
Следом прибежал Сашка Меренский. У него почти получилось: стрела чиркнула по коре. А вот Митька Медведовский с непривычки так отпустил тетиву, что та хлестанула его по щеке, оставив красную ссадину.
За нашей вознёй наблюдал Прохор Мельников.
— С виду-то лук простецкое оружие, — усмехнулся Прохор, кивая на потирающего щёку Митьку. — Палка да верёвка. А вижу, в неопытных руках кусается крепко. Ну-ка, Андрей, покажи, что тут да как.
Я объяснил, как вставать, показал, как крепить стрелу. Прохор натянул тетиву, выстрелил. Стрела впилась в край дерева.
— Ишь ты! — глаза у Прохора загорелись. — А можно ещё?
— Можно.
Второй выстрел вышел лучше.
— Слушай, Андрей, а за сколько сможешь мне такой сладить? Занятная игрушка.
— За сколько... — хмыкнул я. — Вон с Олегом договаривайся. Почитай, он этот лук и мастырил. И тебе сладит.
Я подмигнул Олегу.
Тот подхватил с ходу:
— За десять целковых сделаю! В лучшем виде!
Прохор аж поперхнулся.
— Ну и запросы у вас, братцы! Я за такие деньжищи себе берданку-переделку под охоту куплю, ещё и на патроны останется.
— Берданка в тайге шумная, — не унимался Олег, войдя во вкус, — А тут сам видишь, можно по-тихому бить. Для тайги лук завсегда лучше ружья будет!
— А давай проверим! — хохотнул Прохор. — Если Андрей положит стрелу точно туда, куда я пулю всажу, заплачу за новый лук. Только не десять, а два целковых. А ежели нет, ты мне, Олег, за так сладишь такой же. По рукам?
Олег замялся, а я улыбнулся:
— Дело интересное. Разбивай.
Спор быстро дошёл до взрослых. Казаки во главе со Степаном Анисимовичем и урядником Гордеевым побросали самокрутки и с интересом потянулись на поляну.
— Поглядим, чья возьмёт! — посмеивался Гордеев. — Давай, Мельников, выбирай мишень.
Прохор подошёл к делу серьёзно. Отмерил шагов сорок и указал на сухую ель с приметным белым пятном содранной коры.
— Вот в это бельмо и бью.
Он тщательно прицелился из винтовки. Грянул выстрел, разорвав таёжную тишину. Эхо прокатилось по распадку. На белом пятне появилась чёрная точка от свинцовой пули.
— Добре! — одобрительно загудели казаки. — Тут уж луку точно не достать. Далече будет. Силёнки не хватит у Андрюхи.