Абиссинец 1889. Том 2
— Ох, забористо как! — выдохнул я, потянувшись за узваром. — Что это за трава такая диковинная?
— Лесной папоротник-орляк, Андрей! — рассмеялся крестный. — Мы у китайцев эту хитрость переняли, его заготавливать. По весне, как он стрелки пускает, бабы наши в тайгу идут, собирают. Потом солят с чесноком да перцем. Особливо под жареную или печеную дичь он хорош.
— Да, необычный вкус, — я взял еще несколько стебельков. — Хороший.
Ко мне придвинулась Акулина Никитична. В ее морщинистых руках подрагивала чарка с наливкой. Лицо в этот миг показалось удивительно светлым, а в глазах блестели слезы.
— А матушку твою я совсем молодой помню, упокой Господь светлую ее душеньку, — тихо произнесла старушка, глядя куда-то чуть в сторону. — Какая была дивчина! А как Васька, батя твой, за ней ухлестывал… Справная казачка она была. Рукодельница, каких поискать. А уж голос какой! Когда песню заиграет, бывало, на праздник, все разом затихали.
Она перевела взгляд на меня.
— Ты, Андрейка, главное, близко к сердцу тоску не подпускай. Она теперь, да и батюшка твой там, — старушка приподняла глаза к потолку, — видят, небось, тут нас сейчас. Радуются, что ты не один остался, а с нами теперь.
Акулина Никитична обняла меня за плечи и по-матерински прижалась сухими губами к моему виску.
Беседа потекла оживленнее. Крестный хитро прищурился, посмотрел на Олега, потом перевел взгляд на меня:
— Вот так и живем, Андрей. В тайге нашей, правда, совсем не как на Кубани в степи. Места суровые, дикие. И зверя полным-полно, и хунхузы, будь им неладно, пошаливают.
— Охотой, наверное, промышляете?
— А то, как же. Охота тут дивная, да и рыбы в реке хватает. Ежели не лениться да с умом, на стол всегда будет чего поставить. Опять же хозяйство у всех имеется.
Он усмехнулся и продолжил:
— Тут, пару седмиц назад, к нам секач повадился. По ночам под оградой, с глухого края, подкопы копал. Не знаю уж, чем он на нашем базу разжиться решил, овощи-то еще не поспели, весна только. Но вот поди ж ты.
— Ну батя, — вздохнул Олег.
— А чего «батя»? — Крестный повернулся к сыну. — Это ж надо было удумать такое.
— Что случилось? Прорвался секач на баз? — спросил я.
— Да то и случилось, что Олег взрослый уже детина, а голова как у ребенка. Приготовил рогатину, герой, и стал его выслеживать. Пока я в ночном секрете стоял, решил сам с ним сладить. Собрался один, в темноте, на зверя идти. Герой, мать его ити-ть!
Олег покраснел и уставился в тарелку.
— Да понял я уже, — пробормотал он.
— Так вот, выследил же. Да и всадил рогатину ему в бок. Только, видать, не смертельно. Потом самому удирать пришлось. Благо рядом кривая береза росла, вот он на нее и вскарабкался.
Крестный постучал пальцами по столу.
— А секач тот, скажу тебе, матерый был. Размером с небольшого теленка, клыки огроменные. Мы его потом три дня с Макаром Завьяловым по распадкам выслеживали. Хитрый зверюга, следы путает не хуже косого. Нашли в камышах у заводи. Хоть и раненый был Олегом, а свалился только с третьего выстрела. Живучий оказался, чуть Макара не зашиб, так прытко рванул.
Степан Анисимович взял блюдо с темным мясистым салом и пододвинул ко мне.
— Угощайся, Андрей. Это не от домашних свиней сало. Рубанина соленая, вымоченная да хорошенько прокопченная. Тот самый лесной секач и есть. Ешь, набирайся силы.
Мясо оказалось жестковатым, но невероятно ароматным, с привкусом дыма. Я с уважением глянул на Олега. Парень безрассудный, но, видать, с характером.
Когда с едой было покончено, тетка Поля убрала пустые миски, оставив рыбу, кабанину да выпечку. В какой-то момент Степан Анисимович молча взял бутыль и налил поминальную. В этот раз плеснул и мне.
— Знаешь, Андрей, я же с Васькой все детство бок о бок. Лучшие друзья. Потом и Бог сподобил вместе служить, односумами стали. Еще тогда, давно это было, мы поклялись: коли одного из нас не станет, второй его семью в беде не оставит. Жизнь непростая была, служба на Кавказе дело такое… Так что клятву, Васе данную, я выполню. В том не сомневайся.
Мы поднялись с лавок и, по казачьей традиции, чокнулись и выпили. Потому как пока мы их помним — они среди живых. Оттого и чокаемся.
— Пока мы их помним, они среди живых —Третью чарку, налитую до краев, крестный накрыл горбушкой хлеба, отнес в красный угол и поставил возле икон, отцу на помин души.
Я опустошил свою. Горло мгновенно обожгло, дыхание перехватило. Пришлось глубоко дышать, чтобы не закашляться.
За окнами повисла глухая таежная ночь. На столе горела керосиновая лампа, фитиль слегка покачивался, заливая горницу мерцающим желтым светом. Крестный сделал короткий знак жене:
— Все, пора уже отдыхать. День непростой выдался. Поля, уводи Татьянку спать. Да и сами ступайте. Нам чутка потолковать надо.
Пелагея Александровна и Акулина Никитична поднялись и вместе с сонной Татьянкой ушли за стенку, отделявшую женскую половину.
— Завтра, думаю, Денис Иванович добро даст. Запишем тебя, определим в учебную команду, и с документами разберемся. Правда, к учебе приступишь, только когда фельдшер Юдинцев добро даст. А там земли пай выделят. Может, выморочную какую, а может, на краю станицы. — крестный задумался и продолжил.
— Тогда сперва корчевать тайгу придется, не просто это, но справимся. Земля тут хорошая, много чего растет хорошо. Но это уже опосля, когда на действительную службу поступишь, не скоро еще. А пока знай, что дом твой тут твой. — постучал он не громко по столу.
Степан Анисимович поднялся и подошел к тяжелому сундуку. Откинул крышку, покопался и вытащил что-то из него.
На стол передо мной легла старая портупея из толстой кожи, украшенная серебряными вставками.
— Мы с отцом твоим портупеями поменялись в тот самый день, когда я с семьей из Червленой уезжал. Все это время берег ее как память. А теперь, Андрей, она твоя по праву.
Я провел рукой ссохшейся коже, давно, видать, она в сундуке хранится.
Прикрыл глаза, и мне показалось, что я вижу лицо отца в тот самый последний миг в форте Новая Москва. Только в этот раз на лице его не было ни боли, ни тревоги.
Отец улыбнулся мне.
А значит, я все делаю правильно.
Глава 6. Станичный Робин Гуд
— Андрей, вставай!
Чужая ладонь опустилась мне на плечо. Тело среагировало моментально. Левой рукой я перехватил запястье, сразу выворачивая его на излом. Правая в тот же миг нырнула под подушку, пальцы судорожно начали искать рукоять револьвера. Пусто.
— Ай! Пусти, братуха, ты чего, ошалел?! — вскрикнул знакомый голос.
Я открыл глаза. Никаких хунхузов не было, надо мной стоял Олег, таращился испуганно, скривившись от боли. Я выдохнул и разжал пальцы.
— Прости, брат. Сон дурной приснился.
Олег потер покрасневшее запястье.
— Ну и хват у тебя, Андрюха. Ты, чаем, в кузне не работал? Подымайся, батя тебя велел будить. Идем умываться, да поснедать сядем.
Он выскочил, а я откинулся на подушку. Сегодня выспался по-настоящему. Впервые за эти дни подо мной была не мерзлая земля, не качающаяся палуба «Костромы», не пропахший потом постоялый двор и не почтовая станция, а настоящая постель.
Сел на край, и раны сразу напомнили о себе тянущей болью. Немного размялся, накинул рубаху со штанами и вышел во двор.
За порогом было свежо. Вчера я бродил по двору, от усталости почти ничего не замечая. Только кивал крестному, когда тот показывал хозяйство. А сегодня разглядел: курень у Кравцовых устроен ладно.
Под навесом, на чурбаках, стояла долбленая лодка. Видать, смолить приготовили. На высоких жердях сохли сети, рядом лежал здоровенный невод. Тут же на вешалах сушилась красная рыба.
В сарае виднелись сложенные аккуратным рядком рогатины, для охоты, должно быть, а рядом две остистые остроги для лучевой рыбалки и широкие снегоступы, обтянутые камусом.
В углу двора чернела громадная кедровая колода. Вся израненная, по всему видать, ножи и топоры в нее метали не первый год. Но меня удивили две стрелы, торчавшие из дерева. Выходит, у крестного и лук имелся? Или арбалет?
Я подошел ближе, выдернул одну стрелу. Оперение сделано недурно, древко ровное.
«Хвостовик», — всплыло в голове само по себе.
Раньше я такого слова не знал. Похоже, опять память Добрецова наружу просится. В последний раз тезка из будущего крепко ворвался в мою жизнь в хунхузском импане. Видать, для этого опасность нужна, а может, и еще что. Кто его разберет.
Я покрутил стрелу, подспудно почувствовал, что Добрецов и в этом деле что-то да понимал. Надо будет как-нибудь стрельнуть. Авось еще и лучником окажусь, вот потеха-то будет.
— Андрей, ты чего тут застрял? На-ка вот.
Олег протянул мне тряпицу и щепотку черного порошка.
— О, толченый уголь с солью? — я принюхался. — Моя матушка так же делала. Только она из вербы уголь пережигала.
— А у нас березовый, батя научил, — закивал Олег. — Потом, как поснедаем, живицы лиственничной пожуешь. Бабка говорит, от нее зубы словно китайский фарфор блестят.
— Уголек дело знакомое, а вот про живицу раньше не слыхал.
Обмакнув палец в угольную крошку, я прошелся по деснам и прополоскал рот. Толкнул вверх медный шпенек рукомойника. Ледяная струя окончательно смыла остатки сна. Я растерся жестким льняным рушником, осторожно обходя повязки, и пошел в дом за Олегом.
У печи, гремя ухватами, хлопотала Пелагея Александровна. За столом, набросив на широкие плечи суконный чекмень, сидел крестный. Из своего угла, кряхтя, поднялась бабка Акулина. Она зыркнула на Олега, тот уже шмыгнул мимо нее к лавке.
— Чего завертелся, егоза? Пошто Андрея ни свет ни заря поднял?
— Матушка, кто же службу нести будет? — усмехнулся крестный. — Некогда бока отлеживать, дел полно.
— Какая ему служба-то, Степан? Ты глянь, он же еле живой до нас добрался, прости Господи.
— Никто Андрея сегодня на коня сажать не собирается. Только к Денису Ивановичу все ж сходить надобно.
Бабушка перевела взгляд на меня.
— Ну, слава Богу, одна ночь, гляди, уже и на человека стал похож. Садись к столу, чего стоять-то. Вон Олег наш не зевает.
— Спаси Христос, Акулина Никитишна, — я почтительно поклонился всем домашним и сел на лавку.
Крестный мне подмигнул.
Посреди стола в глубоком глиняном горшке парила сдобренная маслом пшенная каша. Я отломил ломоть каравая и спросил:
— Степан Анисимович, я во дворе колоду приметил. То, что ножи да топоры метаете, дело понятное. А стрелы откуда? Неужто из лука стреляете?
— Глазастый ты, — усмехнулся крестный. — Ножи метать это я Олежку приучаю, а стрелы уж его баловство.
Он кивнул на сына.
— Наслушался баек про времена Ермака, да у гольдов-охотников насмотрелся. Поверье у них есть: ежели первого зверя не пулей взять, а стрелой, удача охотничья и воинская с тобою на всю жизнь останется. Вот он и стругает себе палки, хан уссурийский.
Олег не смутился, только усмехнулся. С самоиронией у него, похоже, все было в порядке.
— Андрей, а скажи… Правда, что ты с маньчжурами в рукопашную сходился? Страшно было, когда они на катер лезли? — вдруг спросил он.
— Было дело. Да особо рассказывать не о чем. А страшно, конечно, было. Много их на нас тогда неслось, на всех свинца не хватало.
— Отставить пустой треп! — осек его Степан Анисимович и нахмурился. — Ешь давай, не мели языком лишку.
Олег зарделся и принялся работать ложкой. Крестный озвучил план на день:
— Как поснедаем, дуй к фельдшеру Юдинцеву на перевязку. Потом ступай в станичное правление.
Он окинул взглядом мою рубаху и покачал головой.
— Только в таком виде по станице шастать не след. Олег, дай пока брату свою справу.
Крестный снова посмотрел на меня:
— Пока в этом походишь, а там закажем по размеру. Сначала с Огородником переговорить надо.
Я переоделся в бешмет и шаровары. Одежда была чистая, Олегу шитая на вырост, потому пришлась мне почти впору. На голову надел черную папаху с темно-зеленым суконным донцем, затянул ремень, натянул ичиги. Видок получился тот еще, но уже не оборванец. После тряпья, в котором я ступил на этот берег, и это было почти роскошью.
Во дворе бабка Акулина, повязав голову темным платком, колдовала над грядками. Татьянка носилась с лубяным решетом, полным зерна. Кормила кур, утят и гусей, особенно яростно отгоняя самых наглых от пернатой молоди. На одного гусака, норовившего ущипнуть ее за босую ногу, девчушка прикрикнула так звонко, что тот отпрыгнул в сторону, захлопав крыльями.
Я спустился с крыльца и направился к конюшне. Олег сидел на чурбаке, зажав коленями пересохший кожаный хомут, и усердно натирал его жиром.
— Благодарствую, Олег. Одежда села тютелька в тютельку, словно под меня шили.
— Добре, Андрей, носи. Только ты в ней хунхузов резать не собирайся. Я ее еще сам толком не успел походить.
— Ежели соберусь, мясницкий фартук прихвачу, чтобы кровью не заляпать, — отшутился я. — Ладно, к вечеру увидимся. Лук-то покажешь?
— Конечно! — Олег подорвался и уже шагнул куда-то вглубь конюшни.
— Да погоди ты, это вечером. Мне же к фельдшеру пора.
Станица Лончаково жила обычной жизнью. Я шел один по широкой, еще не просохшей улице. Навстречу попадались казаки верхом, еще были две телеги. На меня оглядывались с любопытством, здоровались, но вопросов не задавали.
Подворье станичного фельдшера Юдинцева я узнал издалека. Во дворе была суматоха. У распахнутой калитки стояла телега, запряженная взмыленной кобылой. Еще на подходе я расслышал могучий петровский загиб и невольно вспомнил боцмана с «Костромы» во время шторма.
Я ускорил шаг, взбежал на крыльцо и заглянул в открытую дверь.
Прямо на полу, на окровавленной дерюге, лежал бледный человек. Правая штанина располосована, из глубокой рубленой раны на ноге толчками била кровь. Артериальное кровотечение. Я понял это сразу. Вернее, понял, что в этом разбираюсь.
Двое казаков топтались рядом в растерянности. Сам Роман Васильевич судорожно пытался наложить тугую повязку, прикрывая рану сложенной в несколько слоев тряпкой. Но кровь мгновенно пропитывала ткань и струилась по его пальцам.
— Держи его! Ногу держи, говорю, бьется же! — кричал фельдшер.
Раненый истекал кровью, и времени на раздумья не было. Юдинцев пытался перетянуть бедро выше раны кожаным ремешком, скручивая его палкой. Но повреждение, похоже, уходило к самой паховой складке, и кровь продолжала хлестать.
Я шагнул вперед, упал на колени рядом с раненым. Память Добрецова пришла вовремя.
«О, это что-то новенькое. Ну давай, подсказывай, авось спасем».
— Роман Васильевич, дозвольте подмогну!
Не дожидаясь ответа, я отстранил руку опешившего фельдшера. Рана действительно была высоко, почти у паха. Скрутка тут не поможет. Я сместил ладонь выше, уперся кулаком в живот мужика, чуть левее пупка, и с силой вдавил вглубь, навалившись всем весом.
— Ты что творишь, кишки же выпустишь ему! — крикнул Роман Васильевич, пытаясь оттолкнуть меня за плечо.
Но в тот же миг алый фонтан из раны иссяк. Пережатая у самого позвоночника брюшная аорта остановила кровь. Раненый застонал и обмяк. Фельдшер уставился на рану, потом перевел на меня ошалелый взгляд.
— Ты… как это? — выдохнул он. Потом спохватился: — Держи, вьюнош! Ради Христа, держи так, не отпускай!
Схватив пинцет, он выудил конец разорванной артерии. Роман Васильевич ловко накинул на него петлю из шелковой нити, намертво затянул узел на сосуде, а затем, подхватив иглу, принялся быстро ушивать разорванные мышцы.
— Готово! — наконец выдохнул фельдшер, отрезая нить. — Отпускай помалу, проверим.
Я медленно ослабил нажим. Рана оставалась почти сухой. Кровотечение остановилось.
Когда раненого, как выяснилось, лесоруба, перенесли на топчан в соседнюю комнату, Юдинцев наконец занялся мной. Снял старые повязки, осторожно обработал раны.
— Ишь ты… Как понял, где давить надо? — бормотал он, протирая пинцет. — Спас ты его, паря. Еще б пара минут, и все.
— Да это… случай у нас в Новой Москве похожий был. Там доктор наш, из Петербурга, Лапшин Федор Анциферович, и не такие пируэты выписывал.
— Смотрю, заживает хорошо, — поставил он свой вердикт. — Как ты сказал? Новая Москва? Та самая, что в Абиссинии?
— Верно, Роман Васильевич. А вы откуда про то знаете?
— В газетах писали. Месяц назад читал. К нам они, конечно, с запозданием приходят, но и то связь с большой землей. Ты, Андрей, особо никому про то не рассказывай. Много там нехорошего понаписали про Ашинова. Раз выбрался из этой мясорубки, значит, Господь тебе еще один шанс дал. А Новая Москва нынче не в почете. Но послушать из первых уст мне крайне интересно.
— Если интересно, обязательно расскажу, — улыбнулся я.
— Хорошо. Про мазь не забывай.
Поблагодарив эскулапа, я натянул бешмет и вышел со двора.
Степана Анисимовича я встретил у входа в станичное правление.
— Ты где это уже изгваздался так? — он указал на рукав бешмета.
«Твою ж… Обещал же Олегу не пачкать».
Видать, когда артерию зажимал, кровью и обляпался.
— Да у Романа Васильевича изгваздался, — развел я руками.
— Вон кадушка с водой стоит. Сходи оботри, пока не присохло, не то потом замаешься.
Я кое-как отмыл следы крови и отряхнулся. Крестный все это время стоял рядом.
— Давай сядем. Немного обсохнешь, а заодно расскажешь поподробнее, как сюда добрался. И про хунхузов тех, а после я к атаману зайду.
Мы присели на скамью. Я выложил Степану Анисимовичу свою историю. Не в мельчайших подробностях, только главное, иначе быстро бы не вышло. Выдал ту часть, что стала официальной легендой: путь от Африки до Владивостока, «Кострома», Раздольное, катер, китайский берег. О службе дядьки Аркадия Игнатьевича благоразумно умолчал, назвав его торговым представителем Доброфлота. Про Уссури и хунхузский импань рассказал в деталях.
— Значит, старый лаода убит, — пробормотал крестный, теребя ус. — Теперь у них новый вожак, Чжан Фэн?
— Да. И людей они много потеряли после стычки с другой бандой.
— Добре. Пойду в правление.
Крестный зашел к Денису Ивановичу один, попросив меня обождать на крыльце. Через приоткрытую створку окна до меня долетела часть их разговора.
— Да кто ж нам такое дозволит-то в открытую, Степан?
— В открытую никто, — усмехнулся крестный. — А если взять десяток пластунов и все по-тихому сделать? Ночью придем да вырежем импань под корень, пока бандитов не шибко много. Иначе, Денис Иванович, они новых наберут и опять начнут безобразить. А кто там отметился, потом попробуй разбери. Эти банды промеж собой режутся постоянно.
— Не кипятись, Степан. Бумага губернатору только вчера ушла. Ответ дождаться нужно, чтобы дров не наломать. Как ты все и описал, дело рисковое. Вскроется, шапки у всех полетят. Вот если они на наш берег сунутся, тогда другое дело. Потому можно подумать, как им приманку подсунуть. А там и поквитаться, глядишь, получится.
— Тоже дело, — согласился крестный. — Надо покумекать.
— Приговор вчера со стариками состряпали, печать свою поставил. — веско обрубил Денис Иванович, — поэтому ты давай с крестником побыстрее в Козловскую обернитесь. Дел у тебя и в Лончаково хватает, а ему с документами решать нужно.
— Добре, Денис Иванович. Надеюсь, дня за два управимся.
Крестный вышел из правления задумчивый. Мы направились на окраину станицы. Там, на утоптанном пустыре, местном плацу, собиралась учебная команда.
Степан Анисимович велел мне посидеть в теньке, а сам на ходу из заботливого дядьки превратился в строгого вахмистра. Над пустырем разнесся его раскатистый голос.
Увиденное я невольно сравнил со сборами малолеток в Червленой. Там в учебной сотне было почти полторы сотни сабель. А тут станица крохотная, от силы полтора десятка парней подходящего возраста. Зато каждому Степан Анисимович мог уделить внимание, и филонить не дозволял.
Примерно через час он загонял парней в хвост и в гриву, затем скомандовал передышку. Казачата, тяжело дыша, потянулись к бочке у ограды воды испить. Меня тоже заметили, перешептывались, бросая любопытные взгляды. Вчера многие видели, как «Сунгача» приставала к берегу и как я в рванье спустился на пристань.
Наконец двое направились ко мне. Один сухощавый, рыжий, с конопатым лицом. Второй, наоборот, плотный, крепкий, с курчавым чубом.
— Здорово живешь, — первым подошел рыжий и протянул руку. — Я Саня Меренский. А это Илюха Бортеньев. Слыхали, ты аж с Кубани к Кравцовым приехал. А еще говорят, у хунхузов в плену побывал. Брешут, поди?
— Слава Богу, братцы, — я спрыгнул с ограды и пожал руку. — Андрей Громов. Не брешут. Было такое, верстах в двадцати отсюда.
— И как ушел? — басом подал голос Илья. — Они ж, нехристи, говорят, глумятся над пленниками.
— Есть такое. Но нам случай помог, — спокойно ответил я, не вдаваясь в подробности. — Просто повезло.
— Ишь ты, «повезло», — раздался насмешливый голос за спиной Меренского.
К нам протиснулся рослый, плечистый казак лет восемнадцати, с проклевывающимися усами.
— Вы на руки его гляньте, братцы. Он, поди, и шашку-то никогда не держал. Хунхузы его, видать, сами отпустили, чтоб не ныл там. Неужто только языком молоть и можешь?
Вокруг повисла тишина.
Я прищурился, разглядывая новое лицо. Степан Анисимович стоял шагах в двадцати. Он прекрасно слышал задиру, но даже не собирался вмешиваться. И правильно делал. Авторитет среди молодежи мне самому зарабатывать надо.
Я перевел спокойный взгляд на рослого дурня.
— Могу и языком. Но им одним много не навоюешь. А если сомнение в словах моих имеешь, можешь прогуляться к тем хунхузам. Я тебе подробно объясню, куда идти.
Задира такого ответа явно не ждал и на миг оторопел.
— Да полно тебе, Прохор, — вполголоса вмешался Сашка Меренский. — Чего пристал к Андрею? На раны его погляди.
— Добре, — не унимался Прохор. — Давай проверим, каков ты в деле. Небось на Кубани чему-то да научился.
Он достал из ножен на поясе метательный нож и кивнул в сторону кедра, к которому был приколочен щит.
— С пяти шагов в яблочко попадешь? Или только языком чесать умеешь?
Прохор зыркнул на парней, сделал пять размеренных шагов от кедра и почти без замаха послал нож вперед.
Клинок провернулся в воздухе и с плотным стуком вошел точно в центр щита, где углем был нарисован круг размером с ладонь. По плацу прошел одобрительный гул. Прохор выдернул клинок и протянул мне.
— Нож метать тебе раны не помешают? Давай, покажи, чего стоишь.
Я молча взял нож, взвесил на ладони. Клинок сбалансирован неплохо. Шагнул к отметке, вскинул руку. Рану на груди потянуло, но терпимо. Темный круг на щите встал перед глазами. Расстояние плевое. Три оборота клинка.
Я понимал, что могу всадить его ровно в центр. Но зачем? Чтобы уязвить самолюбие в первый же день знакомства?
До встречи с дядькой Аркадием я, наверное, так бы и поступил. Но после случая на «Костроме», когда в горячке ударил ротмистра, стал думать раньше, чем махать руками. И тут лишнее внимание было ни к чему.
В момент броска я чуть увел кисть вправо. Лезвие с глухим стуком плашмя ударило в щит, звякнуло и отлетело в траву.
Прохор победно ухмыльнулся, но промолчал. А Сашка Меренский хлопнул меня по плечу.
— О! Наш человек! Не тужи, братец. Я уж год как пытаюсь, а все больше в белый свет как в копеечку. Научимся!
Парни одобрительно загомонили, и напряжение рассеялось.
— А ну смирно, желторотики! — рявкнул крестный. — Развели балаган, словно на ярмарке!
Малолетки мгновенно вытянулись и построились. Степан Анисимович обвел их взглядом и зыркнул на меня.
— А тебе, Громов, отдельный приказ нужен? На плацу у меня все равны. Раненый или крестник, без разницы. Ты в учебную команду еще не зачислен, оттого оружие хватать права не имеешь.
Он развернулся к строю:
— По местам! Коли силы лишней много, берданки в руки и три малых круга по-пластунски. Марш!
Парни дружно сорвались с места, а я остался наблюдать за ученьем. То, что поблажек не будет, я уже понял.
Солнце клонилось к верхушкам сопок, когда мы вернулись домой. Степан Анисимович умылся у рукомойника и изложил план на завтра:
— На рассвете выезжаем в Козловскую, Андрей. Здесь, в Лончаково, я тебе только временные бумаги выправить смог, а этого мало. Чтобы тебя в учебную команду внесли да на довольствие поставили, к окружному начальству надо. Заодно на телеграфе весточку дядьке Аркадию отбить сможешь.
— Вдвоем поедем? — уточнил я.
— С нами еще Макар Завьялов пойдет. Я тебе про него говорил.
Мы повечеряли. Степан Анисимович вышел на крыльцо, неспешно набивая табаком трубку. Я присел на ступеньки рядом, вдыхая прохладный вечерний воздух.
Со стороны улицы послышался дробный перестук копыт. У калитки спешился Юдинцев Роман Васильевич.