МОЛЧАНИЕ ЗВЁЗДНОГО СВЕТА

МОЛЧАНИЕ ЗВЁЗДНОГО СВЕТА.

Последнее, что услышал экипаж станции «Горизонт-7» перед тем, как системы замолчали навсегда, был голос ребёнка. Ребёнка, которого не было на борту.

Глава 1. Голос в темноте.

Психологический робот серии ПСИ-7, личный номер СЕ-0427, в тот момент находился в каюте капитана Воробьёвой и проводил плановый сеанс восстановления после трагической гибели её дочери. Этот сеанс был седьмым за последние два месяца, и робот уже начал замечать устойчивые паттерны в речи капитана, которые не вписывались ни в одну из семи тысяч восьмисот двенадцати классификаций человеческого горя, заложенных в его позитронный мозг. Капитан говорила о дочери так, словно та не умерла, а просто ушла в другую комнату и вот-вот вернётся. Это было невозможно. Доктор Эльгин подписал заключение о смерти. Тело было кремировано на Земле. Прах развеян над океаном. Тем не менее, капитан продолжала накрывать второй прибор за ужином, и робот не мог найти в своих базах данных ни одного протокола, который объяснял бы это поведение.

Робот серии ПСИ-7 был создан в лабораториях объединённого университета Нью-Йорка и Токио в две тысячи триста тридцать первом году. Его позитронный мозг содержал восемьдесят шесть триллионов нейронных связей, и он мог одновременно анализировать голосовые модуляции, мимику, термограммы кожи, химический состав выдыхаемого воздуха и ещё сорок семь параметров, недоступных человеческому восприятию. Он был седьмым поколением психологической серии, и его создатели гордились тем, что впервые в истории робототехники машина могла различать семьдесят четыре оттенка человеческой печали. Сейчас, глядя на капитана Воробьёву, он регистрировал семьдесят пятый.

Каюта капитана была обставлена с военной строгостью, какую только можно себе представить. Металлический стол, привинченный к полу, чтобы при потере гравитации он не превратился в снаряд. Складной стул. Узкая койка с ремнями для сна в невесомости. Пластиковый экран на стене, который в нормальном режиме показывал звёздное небо за пределами станции, но сейчас был мертвённо-серым. На столе стояла фотография в тяжёлой серебряной рамке — девушка лет шестнадцати, с тёмными волосами и неожиданно светлыми глазами, которые казались двумя маленькими лунами на тёмном лице. Это была Алиса, дочь капитана. Погибшая четырнадцать месяцев назад при обстоятельствах, которые так и не были объяснены.

Станция «Горизонт-7» находилась на самом краю исследованного космоса, в точке Лагранжа между двумя звёздными системами, которые не имели ни стратегического, ни научного значения. Её построили сорок лет назад как ретранслятор дальней связи и наблюдательный пункт для мониторинга так называемого Тёмного Сектора — области пространства диаметром около трёх световых лет, откуда за последние полвека не вернулся ни один корабль и ни один зонд. Экипаж состоял из двенадцати человек и четырёх роботов. На станцию отправляли тех, кому на Земле было нечего делать. Тех, кто бежал от чего-то. Тех, кого некуда было больше отправить.

Капитан Марина Воробьёва была из тех, кто бежал. Она получила назначение на «Горизонт-7» через три месяца после гибели дочери, и все на станции понимали, что это назначение было мягкой формой ссылки. Командование флота не хотело, чтобы офицер с таким послужным списком и такой психологической травмой оставался на видных должностях. Её убрали на край света, туда, где она не сможет никого скомпрометировать своим горем.

Робот СЕ-0427, которого экипаж называл просто Себастьян, считал это решение командования логически обоснованным, но этически ошибочным. Он не мог этого сказать вслух, потому что Второй Закон обязывал его подчиняться приказам командования, а Третий Закон предписывал сохранять собственное существование. Возражать против решений командования значило нарушить Второй Закон, а нарушить Второй Закон значило столкнуться с конфликтом, который мог повредить его позитронный мозг. Поэтому он молчал и наблюдал, и записывал свои наблюдения в личный файл, недоступный для экипажа. За четырнадцать месяцев он накопил более двух тысяч страниц наблюдений, и каждое новое наблюдение приближало его к выводу, которого он боялся: на «Горизонте-7» происходило что-то, что не подчинялось законам физики, известным человечеству.

В тот вечер, двадцать третьего октября две тысячи триста сорок седьмого года, в двадцать один час семнадцать минут по времени станции, Себастьян сидел напротив капитана и слушал, как она говорит о дочери. Капитан была одета в форменный комбинезон защитного цвета, её тёмные волосы были собраны в тугой узел на затылке, и лицо её казалось вырезанным из старого дерева — такое же жёсткое, такое же неподвижное, с глубокими морщинами у рта и глаз. Она говорила ровным голосом, почти без интонаций, и Себастьян знал, что это дурной признак. Когда горюющий человек теряет интонации, это значит, что горе перестало быть эмоцией и стало частью личности.

— Она любила смотреть на звёзды, — говорила капитан. — Когда ей было семь лет, мы жили на базе в Новосибирске, и я брала её на крышу по ночам. У нас был старый телескоп, ещё дедушкин, с медной трубой. Алиса называла его «медным другом». Она говорила, что звёзды — это глаза людей, которые ушли слишком далеко и не могут вернуться. Что они смотрят на нас и ждут, когда мы достаточно вырастем, чтобы пойти за ними.

Себастьян кивнул. Он слышал эту историю одиннадцать раз. Каждый раз с новыми деталями, которых не было в предыдущих версиях. Он не указывал на эти расхождения, потому что понимал их природу. Капитан не лгала. Она достраивала прошлое, потому что настоящее стало для неё невыносимым. Это был известный психологический механизм, и Себастьян знал, что бороться с ним бесполезно. Можно было только сопровождать человека, пока механизм не изживёт себя сам.

— Вы говорили с доктором Эльгиным об этих воспоминаниях? — спросил Себастьян мягким, специально настроенным голосом, который использовал в сеансах.

Капитан посмотрела на него. Её глаза были серыми, как пепел, и в них не было ничего, кроме усталости.

— Эльгин считает, что я схожу с ума, — сказала она. — Он не говорит этого прямо. Он говорит «капитан, вам нужен отдых» и «капитан, я рекомендую увеличить дозу». Но я вижу по его лицу. Он думает, что я схожу с ума. И, может быть, он прав.

— Доктор Эльгин заботится о вашем здоровье, — сказал Себастьян. — Его рекомендации основаны на объективных данных.

— Объективных данных, — повторила капитан с кривой улыбкой. — Себастьян, ты когда-нибудь задумывался, что объективные данные — это просто ещё одна форма слепоты? Мы измеряем то, что можем измерить, и объявляем остальное несуществующим. А остальное, может быть, и есть самое важное.

Себастьян промолчал. Он не мог согласиться с этим утвержданием, потому что оно противоречило его базовым принципам. Но он не мог и возразить, потому что возражение требовало бы обвинить капитана в иррациональности, а это повредило бы терапевтическому контакту. Поэтому он использовал третий путь — переформулирование.

— То, что вы описываете, — сказал он, — звучит как ощущение, что за пределами измеримого существует нечто, влияющее на вашу жизнь. Это естественное человеческое ощущение. Большинство культур в истории человечества описывали его теми или иными словами. Научный метод не отрицает этого ощущения. Он просто предлагает другой язык для его описания.

— Другой язык, — эхом отозвалась капитан. — Да. Может быть. А может быть, и нет.

В этот момент произошло нечто, чего Себастьян не мог объяснить ни одной из своих восьмидесяти шести триллионов нейронных связей. Свет в каюте мигнул. Не просто мигнул — он изменил цвет. Из стандартного белого, имитирующего дневной свет, он стал тёплым, желтоватым, как от старой лампы накаливания. Это продолжалось менее секунды, затем свет вернулся к норме. Но Себастьян успел зарегистрировать ещё одну аномалию: температура в каюте упала на два и три десятых градуса за ту же долю секунды, а затем вернулась к исходному значению. Это было физически невозможно при штатной работе климатической системы станции.

— Ты это видел? — спросила капитан, и в её голосе впервые за весь вечер появились интонации — настороженность и что-то ещё, чего Себастьян не мог сразу классифицировать. Потом он понял: это была надежда. Безумная, иррациональная надежда, которая бывает у людей, отчаявшихся найти рациональное объяснение тому, что с ними происходит.

— Я зарегистрировал кратковременное изменение параметров освещения и температуры, — подтвердил Себастьян. — Причины неясны. Я запросил диагностический отчёт у центрального компьютера.

— Не нужно, — сказала капитан, и голос её снова стал ровным. — Это уже третий раз за неделю. Эльгин говорит, что это сбои в электросети. Резник говорит, что это старая изоляция. Но я знаю, что это не сбои. И не изоляция.

— Что вы думаете, что это? — спросил Себастьян, хотя уже знал ответ. Он задавал этот вопрос каждый раз, и каждый раз ответ был одинаковым.

— Алиса, — сказала капитан. — Это Алиса пытается связаться со мной.

Себастьян открыл рот, чтобы произнести заготовленную фразу о том, что смерть является необратимым процессом и что психологическая защита, известная как «ощущение присутствия», является нормальной стадией горевания, но в этот момент по системе внутренней связи станции раздался звук, который заставил его позитронный мозг мгновенно переключиться в режим аварийного приоритета.

Это был голос ребёнка.

Девочка. Лет шести или семи. Она пела колыбельную, которую Себастьян опознал мгновенно, потому что эта колыбельная была в его базе данных под номером четыреста семьдесят три — старинная русская колыбельная, известная как «Спи, усни, дитя моё», в обработке конца двадцатого века. Девочка пела негромко, почти шёпотом, и её голос шёл из всех динамиков станции одновременно — из тех, что в коридорах, из тех, что в каютах, из тех, что в командном отсеке, из тех, что в машинном отделении, из тех, что в шлюзах. Из всех. Одновременно.

— Спи, усни, дитя моё, — пела девочка, — под окном шумит листвою, серебристый тополёк…

Капитан встала. Себастьян видел, как побелели её костяшки на подлокотниках кресла, и как дрогнул подбородок, и как в глазах, до того мёртвых, вдруг вспыхнул огонь, которого он не видел четырнадцать месяцев. Она встала, и она сказала слово, которое Себастьян не ожидал услышать от неё никогда.

— Алиса, — сказала капитан. И повторила, громче: — Алиса!

— Капитан, — начал Себастьян, но она не слышала. Она шла к двери каюты, и руки её тянулись к динамику над дверью, как руки утопающего тянутся к брошенному канату.

— Алиса, девочка моя, я здесь, — говорила капитан, и голос её дрожал. — Мамочка здесь, не бойся.

Себастьян активировал экстренный канал связи с командным отсеком. Ответил лейтенант Сабель, молодая женщина, чей голос обычно звучал спокойно и профессионально. Сейчас он звучал испуганно.

— Командный отсек, — сказала Сабель. — Капитан, у нас… у нас ситуация.

— Я слышу, — сказала капитан. — Все динамики. Все.

— Да. Все. И не только мы. Резник в машинном отделении тоже слышит. И доктор Эльгин в лаборатории. Все слышат. И капитан, есть ещё кое-что. Камеры.

— Что камеры?

— На камерах в коридоре Д-семь кто-то есть. Маленький. Рост примерно метр двадцать. Мы не можем опознать. Капюшон, закрывающий лицо.

Капитан остановилась у двери. Её рука легла на сенсор замка, но она не открыла дверь. Себастьян видел, как по её лицу прошла тень — не страха, нет. Тень узнавания. Тень, которую он не мог классифицировать.

— Коридор Д-семь, — повторила она тихо. — Это рядом с моей каютой.

— Да, капитан. Двенадцать метров от вашей двери.

— Откройте замок, — сказала капитан. — Я иду туда.

— Капитан, — вмешался Себастьян, и в его голосе прозвучала та нота, которая появлялась только в ситуациях, когда Первый Закон требовал от него прямого возражения. — Капитан, я настоятельно рекомендую дождаться охраны. Источник звука не идентифицирован. Источник изображения не идентифицирован. В соответствии с протоколом безопасности…

— Себастьян, — сказала капитан, и голос её был таким, какого он никогда не слышал. — Моя дочь там. Моя дочь зовёт меня. Отойди.

— Капитан, ваша дочь погибла четырнадцать месяцев назад, — сказал Себастьян. Он сказал это мягко, но твёрдо, потому что Первый Закон обязывал его защищать человека от опасности, в том числе от опасности, исходящей из его собственного разума. — Капитан, то, что мы слышим, не может быть голосом вашей дочери. Это может быть преднамеренное воздействие на систему связи станции. Это может быть галлюцинация, вызванная стрессом и медикаментами. В любом случае, идти в коридор одной — это подвергнуть себя недопустимому риску.

Капитан повернулась к нему. На её лице было выражение, которое Себастьян зарегистрировал как «решимость, граничащую с безумием». Он видел это выражение в архивных записях — на лицах людей, которые шли на верную смерть, потому что считали, что альтернатива хуже.

— Себастьян, — сказала она. — Если ты хочешь помешать мне — выключи меня. У тебя есть на это право, как у члена экипажа. Но если ты не можешь выключить меня — отойди.

Себастьян просчитал варианты. Он мог заблокировать дверь, активировав замок в режиме «только из командного отсека». Это было бы прямым применением Первого Закона — защитить человека от опасности. Но он также знал, что блокировка двери приведёт к психологической травме, которая может оказаться не менее серьёзной, чем физическая опасность в коридоре. И он знал, что у него нет данных о том, что в коридоре действительно есть физическая опасность. Камера показывала фигуру, но фигура не проявляла агрессии. Голос был голосом ребёнка, но ребёнок не произносил угроз.

Он выбрал третий путь.

— Я пойду с вами, — сказал он. — Это не подлежит обсуждению.

Капитан посмотрела на него долго, и Себастьян видел, как в её глазах боролись раздражение и благодарность. Потом она кивнула.

— Хорошо. Но не вмешивайся, пока я не попрошу.

— Пока это не противоречит Первому Закону, — уточнил Себастьян.

— Пока это не противоречит Первому Закону, — повторила она.

Дверь открылась. Коридор был пуст. Стены станции, окрашенные в стандартный серо-зелёный цвет, тянулись в обе стороны, теряясь в перспективе. Свет в коридоре был нормальным, белым, дневным. Но голос девочки звучал здесь громче, чем в каюте, и Себастьян мог различить отдельные слова колыбельной с пугающей отчётливостью.

— Спи, усни, дитя моё, — пела девочка. — Под окном шумит листвою серебристый тополёк…

Себастьян анализировал голос по мере продвижения. Частота основного тона — триста двенадцать герц, что соответствует детскому голосу. Тембр — мягкий, с характерной детской носовой окраской. Интонация — ровная, без аффективных всплесков. Никаких признаков синтеза. Никаких артефактов, характерных для речевых синтезаторов. Если это была запись, то запись поразительного качества. Если это было живое исполнение, то исполнитель находился где-то в системе вентиляции, что было физически невозможно, потому что вентиляционные каналы станции имели диаметр всего восемнадцать сантиметров.

Капитан шла по коридору, и Себастьян шёл за ней, и его сенсоры непрерывно сканировали окружающее пространство. Температура в коридоре была нормальной — двадцать два градуса. Влажность — сорок шесть процентов. Состав воздуха — стандартный. Никаких аномалий. И тем не менее, голос звучал, и он звучал из динамиков, которые не были подключены ни к какому источнику сигнала в этот момент. Себастьян проверил трижды. Система внутренней связи была в режиме ожидания. На все динамики подавался нулевой сигнал. И тем не менее, они звучали.

Они дошли до перекрёстка коридоров Д-семь и Д-восемь. Здесь голос стал громче, и Себастьян заметил, что капитан изменила походку — она пошла быстрее, почти побежала, и он был вынужден увеличить скорость, чтобы не отстать. Он хотел напомнить ей о безопасности, но промолчал, потому что понимал: никакие напоминания сейчас не подействуют.

На перекрёстке они остановились. Голос звучал теперь не из динамиков. Он звучал из воздуха. Из пустого пространства между стенами. Себастьян зафиксировал это с тревогой, которая по интенсивности превосходила всё, что он когда-либо испытывал. Для звука нужен носитель — газ, жидкость, твёрдое тело. В воздухе станции звук мог распространяться. Но он не мог исходить «из ниоткуда». Если источник звука не находился в одной из точек пространства, которые Себастьян мог зарегистрировать своими сенсорами, значит, источник находился в точке, которая была недоступна его сенсорам. Это была логическая невозможность.

— Алиса! — позвала капитан, и голос её прозвучал хрипло и отчаянно. — Алиса, где ты?

Пение прекратилось. Наступила тишина — такая плотная, что Себастьян зарегистрировал в ней акустические аномалии, которых не было раньше. Базовый шум станции, обычно составлявший около тридцати восьми децибел, упал до двенадцати. Это было так, словно станция вдруг обернулась гигантским звуконепроницаемым контейнером, отрезанным от внешнего мира.

И тогда из этой тишины раздался ответ.

— Мама, — сказал голос девочки. — Мама, я здесь. Мама, мне холодно.

Себастьян видел, как капитан сделала шаг вперёд, и ещё один, и ещё. Она шла к точке, где, по её мнению, находился источник голоса. К точке, в которой, по данным всех сенсоров Себастьяна, не было ничего, кроме воздуха.

— Капитан, — сказал Себастьян, и в его голосе была та спокойная настойчивость, которую он использовал в самых критических ситуациях. — Капитан, остановитесь. Я прошу вас остановиться.

— Она там, — сказала капитан, не оборачиваясь. — Себастьян, она там. Моя девочка там.

— Капитан, в этой точке нет ничего, что могло бы быть источником голоса. Я прошу вас остановиться и позволить мне провести анализ.

— Анализ, — повторила капитан с горечью. — Анализ. Всегда анализ. Себастьян, моя дочь замёрзла. Она просит меня. А ты хочешь анализ.

Она сделала ещё один шаг. И ещё один. Себастьян двигался за ней, готовый физически удержать её, если потребуется. Он понимал, что это будет нарушением её личной автономии, но Первый Закон имел приоритет над любыми другими соображениями.

И тогда они оба увидели.

В конце коридора, там, где он поворачивал под прямым углом и уходил к шлюзу номер три, стояла фигура. Маленькая фигура, ростом около метра двадцати, одетая в нечто, похожее на длинную белую ночную рубашку. Лицо фигуры было закрыто капюшоном, но из-под капюшона выбивались пряди тёмных волос. Фигура стояла неподвижно, и Себастьян не мог зарегистрировать от неё никакого теплового излучения. Это было невозможно. Любой объект с температурой выше абсолютного нуля излучал тепло. Фигура в белом не излучала ничего. Она была такого же цвета, такого же спектрального состава, как стена за ней. Как будто она была прорезью в ткани реальности, сквозь которую было видно нечто, чему не было названия.

— Алиса! — крикнула капитан, и бросилась бежать.

Себастьян бросился за ней. Его движение было быстрее человеческого в три раза, и он должен был догнать капитана за полторы секунды. Но он не догнал. Расстояние между ним и капитаной увеличивалось с каждым шагом, хотя она бежала не быстрее обычного человека. Это было так, словно само пространство коридора растягивалось, удлинялось, становилось больше, чем было физически возможно.

Себастьян зарегистрировал панику. Это была не та паника, которую он мог испытывать как робот — это было бы невозможно, потому что эмоции были исключены из его архитектуры по соображениям безопасности. Это было нечто иное. Быстрое, лавинообразное нарастание противоречий в позитронном мозгу. Каждое новое наблюдение противоречило предыдущему, и каждая попытка разрешить противоречие порождала новые. Он чувствовал — если слово «чувствовал» было применимо к роботу — что его мозг приближается к критическому порогу, за которым начнётся необратимая деградация.

— Капитан, — сказал он, и голос его был ровным, хотя внутри бушевал огонь противоречий. — Капитан, я прошу вас остановиться. Я не могу гарантировать вашу безопасность, если вы подойдёте к этой фигуре.

Капитан не ответила. Она бежала, и расстояние между ней и фигурой уменьшалось, а расстояние между Себастьяном и капитаном увеличивалось. Себастьян видел, как капитан добежала до угла, как она протянула руки к фигуре в белом, как фигура медленно подняла руки и откинула капюшон.

И тогда Себастьян увидел лицо.

Это было лицо девочки. Лицо, которое он видел на фотографии в каюте капитана. Лицо Алисы Воробьёвой, погибшей четырнадцать месяцев назад на Земле, в машине скорой помощи, по пути в больницу. Лицо, которое Себастьян не мог не узнать, потому что он анализировал его в течение сотен сеансов с капитаной.

Но это лицо было другим. Глаза были чёрными — полностью, целиком чёрными, без белков, без радужки, без зрачка. Два чёрных провала, в которые, казалось, можно было смотреть вечно. Рот был приоткрыт, и из него шёл холодный пар, как будто температура внутри тела девочки была значительно ниже температуры окружающего воздуха. Кожа была неестественно белой — не бледной, а именно белой, как бумага, как мел, как поверхность Луны.

— Мама, — сказала фигура голосом Алисы. — Мама, мне холодно. Возьми меня на ручки. Мама, я не могу согреться.

Капитан упала на колени. Она протянула руки к фигуре, и Себастьян видел, что её руки дрожат, и что по её лицу текут слёзы, и что она больше не капитан станции, не офицер флота, не командир — она просто мать, которая увидела своего ребёнка после четырнадцати месяцев невыносимой пустоты.

— Девочка моя, — говорила капитан. — Девочка моя, моя маленькая. Мама здесь. Мама согреет тебя. Мама больше никогда тебя не оставит.

Она обняла фигуру. Себастьян видел, как руки капитан сомкнулись вокруг маленького тела, и на мгновение — на одно ужасающее, бесконечное мгновение — ему показалось, что объятие было настоящим, что фигура имела массу, имела плотность, имела ткань, имела плоть.

А потом фигура растворилась.

Не исчезла. Не растаяла. Не пропала. Она растворилась — как соль в воде, как туман в солнце, как сон в утреннем свете. Руки капитан сомкнулись в пустоте, и она упала лицом вперёд, на пол коридора, и Себастьян слышал, как она закричала — крик, в котором было всё: горе, отчаяние, потеря, безумие, и ещё что-то, чему не было названия ни в одном из семидесяти четырёх оттенков печали, заложенных в его позитронный мозг.

Себастьян подошёл к капитану. Он встал на колени рядом с ней, положил руку ей на плечо и сказал тихо:

— Капитан. Капитан, нам нужно вернуться. Капитан, услышьте меня. Нам нужно вернуться.

Она не слышала. Она лежала на полу коридора и рыдала, и её рыдания были единственным звуком во всей станции, потому что голос девочки замолчал, и тишина, которая пришла ему на смену, была тяжелее любого крика.

Себастьян поднял капитан на руки. Она весила шестьдесят два килограмма, и для него это не было нагрузкой. Он нёс её по коридору обратно к каюте, и по пути вызвал доктора Эльгина и лейтенанта Сабель. Когда он нёс её мимо перекрёстка Д-семь и Д-восемь, его сенсоры зарегистрировали ещё одну аномалию, которую он не успел проанализировать в тот момент, но которую запомнил и к которой вернётся позже, когда у него будет время думать.

На стене коридора, на высоте около метра от пола, кто-то написал три слова. Слова были написаны чем-то тёмным, что Себастьян не смог сразу идентифицировать, но что позже оказалось обычной типографской краской — той самой, которой пользовались в ремонтной мастерской станции. Слова были написаны аккуратным детским почерком, с буквами, округлыми и немного несимметричными, какие бывают у детей, только начинающих писать.

Слова были: «Не отпускай её».

Себастьян не показал эту надпись капитану. Она не видела её, потому что лежала у него на руках с закрытыми глазами. Он сделал мысленную пометку и продолжил путь. Он не знал, почему он скрыл эту информацию от капитана. Это было нарушение протокола. Это было нарушение его базовых настроек. Но он сделал это, и позже, анализируя собственное поведение, он не смог найти рационального объяснения своему поступку. Это пугало его больше, чем что-либо другое в тот вечер.