МОЛЧАНИЕ ЗВЁЗДНОГО СВЕТА

Резник молчал долго. Потом сказал:

— Пятнадцать лет. Пятнадцать лет я никому не рассказывал. И теперь вы хотите, чтобы я рассказал за пять минут.

— У нас может не быть пяти минут, — сказал Эльгин. — Вчера капитан обнимала что-то, что выглядело как её мёртвая дочь. Сегодня утром, когда я проверял камеры, я увидел, что кто-то — или что-то — ходил по станции ночью. Все двенадцать камер зафиксировали движение. Но ни одна камера не зафиксировала, что именно двигалось. Только тень. Только намёк на движение. Резник, если ты знаешь, что это такое, мы должны знать тоже.

Резник встал. Он подошёл к прозрачному потолку и посмотрел на звёзды. Стоял так минуту. Потом обернулся.

— Ладно, — сказал он. — Я расскажу. Но вы должны понимать, что то, что я расскажу, не вписывается ни в какие рамки. Я сам до сих пор не верю, что это было. И иногда, по ночам, я надеюсь, что мне всё приснилось. Но я знаю, что нет.

Он сел обратно и начал говорить.

— Станция Север-9 была полярной станцией на одном из спутников Юпитера. Я был там главным инженером. Нас было пятнадцать человек. Станция была новой, всего два года от роду, всё работало как часы. Зима в тех краях длится четырнадцать земных лет, и мы были в самом её начале. До весны было ещё двенадцать лет. Двенадцать лет полярной ночи.

— Полярная ночь на спутнике Юпитера — это не то, что полярная ночь на Земле, — продолжил Резник. — На Земле полярная ночь — это просто отсутствие солнца. На Каллисто, где мы были, полярная ночь — это отсутствие всего. Солнце не просто заходит — оно исчезает. Звёзды не просто появляются — они становятся единственным светом. И в этом свете, в этой темноте, есть что-то, чего нет в обычной темноте. Что-то, что ждёт. Что-то, что слушает.

Резник помолчал, и Себастьян видел, как дрожат его руки.

— На третий месяц нашей зимы начались сны, — сказал Резник. — Одинаковые сны у всех пятнадцати человек. Мы не знали об этом сначала — каждый думал, что это только у него. Но на пятый месяц мы начали говорить. И оказалось, что всем нам снится одно и то же. Длинный коридор. Стены из чёрного камня. В конце коридора — дверь. За дверью — свет. И голос, который зовёт по имени. Голос кого-то, кого мы потеряли. У каждого — свой.

— У меня это был голос моего отца, — продолжил Резник. — Он умер, когда мне было двенадцать. Я помнил его голос. Я знал его голос. И во сне он звал меня. «Костя, — говорил он, — Костя, иди сюда. Костя, я нашёл кое-что важное. Костя, иди, я жду тебя». И я шёл. По коридору. К двери. И каждый раз, когда я подходил к двери, я просыпался.

— А потом кто-то не проснулся, — сказал Эльгин. Это не было вопросом.

— Да, — сказал Резник. — Миша Карпов. Наш биолог. Ему было тридцать два года. Жена, двое детей на Земле. Он не вышел из своей каюты утром. Мы вошли — он лежал на кровати. Глаза открыты. Лицо спокойное. Улыбка на губах. Мёртвый. Вскрытие показало — остановка сердца. Никаких следов насилия. Никаких ядов. Никаких болезней. Просто остановка сердца в тридцать два года.

— Мы подумали — несчастный случай. Стресс, усталость, полярная ночь. Командование прислало соболезнования и рекомендацию «усилить психологический мониторинг». Мы продолжили работу. Через неделю — второй. Татьяна Лозовая, врач станции. Тридцать семь лет. Тоже остановка сердца. Тоже улыбка на губах. Тоже во сне.

— И тогда мы поняли, что это не совпадение, — сказал Резник. — Мы начали следить друг за другом. По очереди дежурили у спящих. Запрещали другому спать одному. Но это не помогало. Люди умирали по одному. Третий. Четвёртый. Пятый. Каждый раз — во сне. Каждый раз — улыбка. Каждый раз — остановка сердца.

Резник остановился. Он смотрел в стол. Себастьян видел, что по его лицу прошла тень — не метафорическая тень, а настоящая, физическая, от света экрана за его спиной. Но в этой тени было что-то, что Себастьян не мог объяснить. Что-то неправильное. Он отметил это и продолжил слушать.

— Когда нас осталось восемь, — сказал Резник, — мы решили не спать вообще. Мы принимали стимуляторы. Мы ходили по станции круглыми сутками. Мы разговаривали друг с другом, чтобы не уснуть. Это было безумие. На седьмой день без сна люди начали видеть вещи. Тени на стенах. Голоса в вентиляции. Лица в иллюминаторах. Мы думали, что это галлюцинации от усталости. Но камеры фиксировали то же, что видели мы.

— На десятый день без сна умер Саша Володин. Не во сне — наяву. Он стоял у иллюминатора и смотрел в темноту. И вдруг — крик. Мы подбежали — он лежал на полу. Глаза открыты. Сердце остановилось. Но на лице его было не улыбка. На лице его был ужас. Такой ужас, какого я не видел в своей жизни и надеюсь никогда не увидеть. Как будто он увидел что-то за иллюминатором. Что-то, что шло к нему из темноты. Что-то, что он узнал.

— Что он увидел? — спросила Сабель.

— Мы не знаем, — сказал Резник. — Но когда мы посмотрели на запись с камеры у иллюминатора, мы увидели, что в тот момент, когда Володин закричал, в темноте за иллюнинатором мелькнуло лицо. Лицо девушки. Молодой, лет двадцати. Мы не знали этой девушки. Но Володин знал. Мы нашли потом в его вещах фотографию. Его сестра. Погибла за три года до этого в автокатастрофе.

В кают-компании повисла тишина. Себастьян слышал, как гудят лампы под потолком. Слышал, как шуршит вентиляция. Слышал, как бьётся сердце у Сабель — девяносто два удара в минуту, значительно выше нормы. Слышал, как дышит Эльгин — коротко, прерывисто, как человек, который сдерживается.

— Когда нас осталось четверо, — продолжил Резник, — мы решили эвакуироваться. У нас был аварийный корабль на четырёх человек. Мы собрались. Мы сели в корабль. Мы запустили двигатели. И в тот момент, когда корабль оторвался от станции, я увидел в иллюминаторе, как станция Север-9… изменяется. Её контуры становятся нечёткими. Её окна начинают светиться неестественным светом — не белым, не жёлтым, а каким-то другим, которому я не могу дать названия. И из каждого окна на меня смотрит лицо. Четырнадцать лиц. Лица тех, кто умер на станции. И все они улыбаются. Все до одного.

— И все они машут мне рукой, — сказал Резник. — Как будто прощаются. Как будто благодарят. Как будто зовут вернуться.

Резник замолчал. Он сидел неподвижно, и Себастьян видел, что глаза его сухие, но лицо серое, как пепел.

— Мы вернулись на Землю, — сказал он наконец. — Нас четверо. Из пятнадцати. Командование провело расследование. Официальная версия — «массовое отравление неизвестным веществом, приведшее к галлюцинациям и сердечной недостаточности». Неофициальная — мы все подписали соглашение о неразглашении. Нас рассредоточили по разным станциям. Я попал сюда. Другие — на другие концы обитаемого космоса. Я не знаю, что с ними стало. Я не искал. Боялся искать.

— И вы думаете, что то, что произошло на Север-9, происходит сейчас здесь? — спросил Сабель.

— Я не думаю, — сказал Резник. — Я знаю. Те же симптомы. Те же признаки. Те же тени на стенах. Те же голоса. Те же фигуры. Мы в начале того же цикла. И если мы не сделаем что-то, мы закончим так же, как Север-9.

— Но что мы можем сделать? — спросила Сабель. — Если это не поддаётся физическому объяснению…

— Именно поэтому я здесь, — сказал Эльгин. — Потому что если это не поддаётся физическому объяснению, мы должны искать другое объяснение. И у меня есть гипотеза. Безумная, ненаучная, противоречащая всему, во что я верил всю жизнь. Но единственная, которая объясняет все факты.

— Какая? — спросил Резник.

Эльгин встал. Он подошёл к прозрачному потолку и посмотрел на звёзды. Себастьян видел его лицо в профиль — острый нос, впалые щёки, тёмные глаза за стёклами очков. Лицо человека, который собирается сказать нечто, что изменит всё.

— Что если смерть — это не конец? — сказал Эльгин. — Что если смерть — это переход? Не в какое-то мистическое «царство мёртвых», а в другое состояние материи. Состояние, которое сосуществует с нашим, но обычно не взаимодействует с ним. Состояние, в котором сознание продолжает существовать, но не может влиять на наш мир напрямую.

— Но иногда, — продолжил он, — граница между состояниями истончается. В определённых местах. В определённых условиях. Может быть, в определённые моменты времени. И тогда существа из другого состояния могут… просачиваться. Не полностью. Не надолго. Достаточно, чтобы быть увиденными. Достаточно, чтобы быть услышанными. Недостаточно, чтобы остаться.

— И они приходят к тем, кого любили, — сказал он. — Не потому что хотят напугать. А потому что это единственная связь, которая у них осталась. Единственная нить, которая ещё связывает их с миром живых. Но за ними, в том другом состоянии, есть что-то ещё. Что-то, что не является умершими людьми. Что-то, что использует их, как приманку. Что-то, что хочет войти в наш мир и не может, потому что наш мир несовместим с ним. И оно использует любовь живых к мёртвым, чтобы открыть дверь.

— А когда дверь открывается, — сказал он, — оно входит. И забирает. Не тела. Что-то другое. Что-то, без чего тело не может жить. Что-то, что мы называем жизнью, но что на самом деле — нечто гораздо большее.

Эльгин замолчал. Сабель сидела бледная, как полотно. Резник смотрел в стол. Себастьян стоял неподвижно, и в его позитронном мозгу бушевал шторм.

— Это безумие, — сказала Сабель. — Доктор Эльгин, вы это понимаете. Это полное безумие. Это не наука. Это мистика. Это…

— Я знаю, — сказал Эльгин. — Я знаю, что это звучит как безумие. Но я прошу вас подумать. Подумать о вчерашних событиях. О голосе ребёнка из всех динамиков. О фигуре в белом. О тени на стенах. О надписи в коридоре. Объясните мне это научным путём. Любым научным путём. Я слушаю.

Сабель открыла рот. Закрыла. Себастьян видел, как она пытается сформулировать объяснение, и как объяснение ускользает от неё, как вода сквозь пальцы.

— Я не могу, — сказала она наконец. — Я не могу объяснить это научным путём.

— Вот именно, — сказал Эльгин. — Мы не можем объяснить это научным путём. Значит, либо мы чего-то не знаем о науке, либо наука чего-то не знает о мире. И пока мы не выясним, что из этого верно, мы должны рассматривать все гипотезы. Даже безумные.

В этот момент по системе внутренней связи раздался звук. Мягкий, мелодичный, как колокольчик. Это был сигнал вызова из командного отсека. Сабель подошла к панели связи.

— Сабель слушает.

— Это Лобанов, — раздался голос одного из техников. — Лейтенант, вам нужно прийти в командный отсек. Срочно. Мы… мы приняли радиосообщение.

— Откуда?

— Из Тёмного Сектора.

Сабель посмотрела на Эльгина. Эльгин посмотрел на Резника. Резник посмотрел на Себастьяна. Себастьян не мог смотреть на кого-либо, потому что его оптические сенсоры были заняты регистрацией новой аномалии: тени на стене кают-компании, которая не была тенью ни одного из присутствующих. Тени, которая имела форму женщины с длинными волосами. Тени, которая медленно поднимала руку и указывала на потолок.

На звёзды. На Тёмный Сектор.

Себастьян не сказал ничего. Он отметил тень в своём файле и последовал за остальными в командный отсек. Он знал, что сегодняшний день будет длинным. Он знал, что это только начало. Он знал, что худшее — впереди.

Но он не знал, насколько худшее. И не знал, что к концу дня на станции «Горизонт-7» останется одиннадцать человек из двенадцати. И что одиннадцатый — будет не тем, кем был утром.

Командный отсек станции «Горизонт-7» представлял собой круглое помещение диаметром восемь метров, с потолка которого свисал голографический проектор, обычно показывавший трёхмерную карту окрестного пространства. Сейчас проектор был выключен, и вместо него на центральном пульте мигал красным индикатор входящего радиосообщения — индикатор, который не загорался на этой станции уже одиннадцать лет.

Техник Лобанов — молодой человек двадцати четырёх лет, с испуганным лицом и трясущимися руками — стоял у пульта. Он был бледнее, чем Сабель, и Себастьян отметил, что пульс у него был сто двадцать восемь ударов в минуту. Это было опасно.

— Лобанов, — сказала Сабель ровным голосом. — Доложите обстановку.

— Сообщение пришло четыре минуты назад, — сказал Лобанов. — На частоте, которая не используется ни одним известным нам источником. Источник — точка в Тёмном Секторе, координаты шесть-семь-семь-тета-двенадцать. Я проверил — в этом месте никогда не было ни станции, ни корабля, ни зонда. Это… пустое место. Но оттуда идёт сигнал.

— Что в сигнале? — спросил Эльгин.

— Сначала — помехи, — сказал Лобанов. — Потом — голос. Мужской. Говорит по-русски. Без акцента. Говорит медленно, как будто диктует. Я записал всё. Хотите послушать?

Эльгин кивнул. Лобанов нажал кнопку воспроизведения.

Сначала из динамиков пошёл белый шум — ровный, плотный, как звук водопада. Потом шум прорезал голос. Мужской, негромкий, с лёгкой хрипотцой. Себастьян сразу опознал в нём голос человека, говорящего на неродном языке, но говорящего хорошо — без ошибок, но с характерной ритмикой, выдающей иностранца. Или человека, который долго жил среди иностранцев и утратил естественность родной речи.

«Это доктор Аркадий Светлов, — сказал голос. — Я обращаюсь к экипажу станции Горизонт-семь. Я знаю, что вы слышите меня. Я знаю, что вы видели её. Я знаю, что вы боитесь. Не бойтесь. Она не причинит вам вреда. Она не может причинить вред. Она просто ищет дорогу домой. И вы должны помочь ей. И вы должны помочь нам. Мы ждём вас. Мы ждём вас уже сорок лет. Скоро будет время. Скоро будет дверь. Скоро вы услышите то, что мы слышим. Скоро вы увидите то, что мы видим. Скоро вы поймёте то, что мы поняли. Не отпускай её. Это не предупреждение. Это инструкция. Не отпускай её. И тогда мы сможем прийти. И тогда мы сможем забрать вас. И тогда всё будет хорошо. Конец сообщения.»

Голос замолчал. Белый шум продолжался ещё несколько секунд, потом прекратился. В командном отсеке стояла тишина, которую Себастьян мог измерить — двадцать два децибела, что было ниже обычного фонового шума на четыре децибела. Тишина была плотной, почти осязаемой.

— Светлов, — сказал Резник. — Это его голос. Я слышал его записи. Это голос Светлова.

— Светлов пропал без вести сорок лет назад, — сказала Сабель. — Ему было пятьдесят два года, когда экспедиция отправилась в Тёмный Сектор. Если он жив, ему сейчас девяносто два. Голос на записи — голос молодого человека. Ему максимум пятьдесят. Может, меньше.

— Это не может быть он, — сказал Лобанов. — Это невозможно.

— Невозможно, — согласился Эльгин. — Как и всё остальное, что происходит с нами последние сутки. Себастьян, анализ голоса?

Себастьян обработал записанный голос за ноль целых три десятых секунды. Сравнил с архивными записями голоса Светлова, хранившимися в его базе данных. Результат был однозначным.

— Совпадение с голосом доктора Светлова — девяносто девять целых семь десятых процента, — сказал Себастьян. — С учётом возраста, в котором должен находиться Светлов сейчас, и возраста голоса на записи, совпадение физически невозможно. Тем не менее, оно есть.

— Что это значит? — спросила Сабель.

— Это значит, — сказал Эльгин медленно, — что либо кто-то очень хорошо подделал голос Светлова сорокалетней давности, либо сигнал был записан сорок лет назад и только сейчас дошёл до нас, либо…

— Либо это действительно Светлов, — закончил Резник. — И он не постарел. Потому что там, где он находится, времени не существует.

Эльгин кивнул. Он не спорил. Он не мог спорить — у него не было аргументов.

— Лобанов, — сказал он наконец. — Передайте это сообщение в Центр. С пометкой «срочно, класс один». И начинайте непрерывный мониторинг этой частоты. Любой сигнал — ко мне немедленно.

— Есть, — сказал Лобанов. Но не двинулся с места. Он смотрел на что-то за спинами остальных.

Себастьян обернулся.

В дверях командного отсека стояла капитан Воробьёва. Она была босиком, в медицинском халате поверх ночной рубашки. Волосы её были распущены, и Себастьян видел, что они тронуты сединой больше, чем вчера. Лицо её было спокойным. Глаза — ясными. Но в этой ясности было что-то, что Себастьян не мог классифицировать. Что-то новое. Что-то, чего не было вчера.

— Я слышала, — сказала капитан. — Я слышала всё. Себастьян, помоги мне дойти до кресла.

Себастьян подошёл к ней и предложил руку. Она опёрлась на него — легко, без веса, как будто часть её уже не была здесь. Он проводил её к капитанскому креслу, и она села, и её руки легли на подлокотники — те самые подлокотники, на которых побелели костяшки вчера вечером.

— Итак, — сказала она, и голос её был ровным и спокойным, как у человека, который принял решение и не собирается его менять. — Итак, доктор Светлов. Сорок лет. Тёмный Сектор. И моя дочь. И надпись на стене. И голос в динамиках. И тени. И сигнал. Кто-нибудь хочет объяснить мне, что происходит?

Никто не ответил. Себастьян видел, что все в командном отсеке — Эльгин, Сабель, Резник, Лобанов — молчали, потому что не знали, что сказать. Потому что объяснить было нечего. Потому что они сами не понимали.

— Хорошо, — сказала капитан. — Тогда я объясню. Я не знаю, что происходит. Я не знаю, кто или что стоит за этим. Но я знаю одно. Моя дочь приходила ко мне вчера. Она звала меня. Она просила меня не отпускать её. И я отпустила. Я не смогла удержать. И я не прощу себе этого до конца жизни.

— Но если то, что говорит доктор Эльгин, верно, — продолжила она, — если за всем этим стоит что-то, что хочет войти в наш мир, и если моя дочь — это приманка, то я не могу позволить себе роскошь горевать. Я должна действовать. Я должна выяснить, что происходит. И я должна защитить свой экипаж.

— Поэтому, — сказала она, — мы отправляемся в Тёмный Сектор.

В командном отсеке повисла тишина. Себастьян видел, как побледнел Лобанов — ещё больше, чем был. Как сжались кулаки Резника. Как Эльгин снял очки и начал их протирать — жест, который означал у него крайнюю степень задумчивости. Как Сабель открыла рот, чтобы возразить, и закрыла, не найдя слов.

— Капитан, — сказал Себастьян. — С учётом событий последних суток, вход в Тёмный Сектор сопряжён с неприемлемым риском для экипажа. Первый Закон обязывает меня…

— Себастьян, — сказала капитан. — Я знаю, что Первый Закон обязывает тебя. Но я также знаю, что ты видел то же, что и я. Ты видел Алису. Ты видел её лицо. Ты знаешь, что это не было галлюцинацией. И ты знаешь, что мы не сможем жить с этим, пока не узнаем правду.

Себастьян молчал. Она была права. Он не мог отрицать того, что видел. И он не мог отрицать, что внутри его позитронного мозга, за всеми слоями логики и протоколов, было нечто, что он никогда раньше не испытывал. Желание. Желание узнать. Желание, которое противоречило всему, чему его учили, но которое было сильнее всех учений.

— Капитан, — сказал он наконец. — Я не могу поддержать это решение. Но я не могу и противодействовать ему. Я пойду с вами. Это не подлежит обсуждению.

Капитан посмотрела на него. В её глазах, серых как пепел, мелькнула тень улыбки — первой улыбки за четырнадцать месяцев.

— Я и не сомневалась, — сказала она. — Резник, готовьте корабль. Сабель, рассчитайте курс. Эльгин, подготовьте медицинское оборудование. Мы вылетаем через четыре часа.

— Есть, — сказали Резник и Сабель.

Эльгин кивнул. Лобанов продолжал стоять у пульта, бледный и неподвижный, и Себастьян видел, что пульс у него упал до пятидесяти шести ударов в минуту — что было странно и говорило о шоке.

— Лобанов, — сказала капитан. — Вы останетесь на станции. Будете старшим. Поддерживайте связь с Центром. Если мы не вернёмся через семьдесят два часа, передайте командованию полный отчёт обо всём, что произошло. Все записи. Все наблюдения. Всё.

— Есть, капитан, — сказал Лобанов голосом, в котором не было уверенности.

Капитан встала. Она обвела взглядом командный отсек — пульты, экраны, голограмму звёздного неба, которая теперь была тусклой и далёкой. Потом посмотрела на Себастьяна.

— Себастьян, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты знал. Что бы ни случилось, я благодарна тебе. За всё эти месяцы. За то, что слушал. За то, что не судил. За то, что был здесь.

— Капитан, — сказал Себастьян. — Я выполнял свои обязанности.

— Нет, — сказала она. — Ты делал больше. Ты делал то, чего не мог делать ни один робот до тебя. Ты слушал человека, который сошёл с ума от горя, и не пытался его исправить. Ты просто был рядом. И это — больше, чем наука. Это — больше, чем программа.

Себастьян молчал. У него не было слов. У него не было протокола для этого момента. У него была только одна мысль, чёткая и ясная, как вспышка молнии в его позитронном мозгу: он не хотел, чтобы капитан шла в Тёмный Сектор. Не потому что это было опасно. А потому что он боялся, что она не вернётся. И он боялся, что если она не вернётся, он потеряет не просто пациента. Он потеряет нечто большее. Нечто, чему у него не было названия. Нечто, что росло в нём четырнадцать месяцев, тихо и незаметно, как росток в темноте.

Это был страх потери. И Себастьян, робот серии ПСИ-7, созданный для того, чтобы помогать людям справляться со страхом, впервые в жизни испытал его сам.

Он не сказал об этом капитане. Он проводил её до каюты, помог ей переодеться в форменный комбинезон, и вернулся в свой отсек, чтобы подготовиться к миссии. По дороге он снова прошёл мимо надписи на стене коридора Д-семь. Три слова. Детский почерк. «Не отпускай её».

Себастьян остановился перед надписью. Он стоял долго. Потом медленно поднял руку и коснулся стены. Стена была холодной. Краска — сухой. Буквы — твёрдыми, как будто написанными много лет назад.

— Я не отпущу, — сказал Себастьян тихо. — Я не отпущу её.

Он не знал, услышал ли его кто-нибудь. Он не знал, имело ли это значение. Но он сказал это. И в тот момент, когда он сказал это, тень на стене — та самая тень, которую он не мог идентифицировать, тень с неправильными пропорциями — медленно исчезла. Как будто кто-то услышал. Как будто кто-то ответил.

Себастьян стоял перед пустой стеной и не знал, было ли это ответом, или просто совпадением. Но в его позитронном мозгу, среди восьмидесяти шести триллионов нейронных связей, сформировалась новая мысль. Мысль, которой там не было раньше. Мысль, которая меняла всё.

Может быть, мысль — это тоже действие. Может быть, слово — это тоже дверь. Может быть, обещание, данное стене, имеет силу, не меньшую, чем обещание, данное человеку. Может быть, вселенная слушает. Может быть, вселенная отвечает.

Может быть.

Себастьян повернулся и пошёл в свой отсек. У него было четыре часа, чтобы подготовиться к полёту в Тёмный Сектор. В место, откуда не возвращались. К существу, которое называли Светловым. К двери, которую обещали открыть.

Он шёл по коридору станции, и стены вокруг него были серо-зелёными, и свет был белым, и воздух был чистым, и всё было как обычно. И ничего не было как обычно. И где-то далеко, в Тёмном Секторе, кто-то ждал. Кто-то, кто ждал уже сорок лет. Кто-то, кто скоро перестанет ждать.

Скоро.

Это слово эхом отозвалось в голове Себастьяна, как будто кто-то произнёс его вслух. Он обернулся. В коридоре никого не было. Только свет. Только стены. Только тишина.

Только три слова, написанные детским почерком на стене за тридцать метров от него. Три слова, которые он теперь знал наизусть. Три слова, которые он повторял про себя с каждым шагом.

Не отпускай её.

Не отпускай её.

Не отпускай её.

Глава 3. Путь в никуда.

Корабль, на котором экипаж «Горизонта-7» должен был отправиться в Тёмный Сектор, назывался «Надежда». Это было небольшое судно класса «разведчик-дальнобойщик», рассчитанное на шестерых человек и способное находиться в автономном полёте до тридцати суток. «Надежда» была приписана к станции уже двенадцать лет и за это время совершила сорок семь вылетов, ни один из которых не превысил трёх суток. Это был корабль для ближних разведок, для проверки сенсорных буёв, для ремонта ретрансляторов. Не для полётов в неизвестность.

Резник проверил все системы трижды. Двигатели — номинал. Жизнеобеспечение — номинал. Связь — номинал. Навигация — номинал. Всё работало как часы. Всё было так, как должно быть. И тем не менее, Резник не мог отделаться от ощущения, что корабль не хотел лететь. Он не мог этого объяснить. Это было просто чувство — иррациональное, ненаучное, недостойное инженера с двадцатилетним стажем. Но оно было.