Приблудилась к нам ведьма. Сборник рассказов

Я одну козу, если честно, хотела ведьме отдать. Отвела к ней в избушку. Говорю, возьми, мол, за то, что спасла мою душу.

А она не взяла, сказала, что душа у меня всегда в порядке была, просто тело устало, что за такое она плату не берёт, ведь я и так добро дала в этот мир.

Знаю, что моя подруга — соседка тоже к ней ходила и какие-то последние свои пожитки жалкие ей отнесла, мол, за сына. А та опять не взяла, наоборот, дала ей свою тёплую безрукавку, сапоги и дикий мёд и велела поправляться, мол, очень рада, что она выжила.

И тогда мы с соседкой между собой друг дружке слово дали, что, как станет ведьма старой и немощной, мы её не оставим, к себе возьмём и будем тремя старухами доживать.

С толстым куском сыра на оторванной детскими руками горбушке Альба вышла от двух хозяек и направилась к следующему дому. Бутерброд был необычайно вкусным и заменил ей второй завтрак.

В новом дворе её ждали две хозяйки — подружки. Но эти не жили вместе, а просто как раз одна зашла другую навестить. Они с удовольствием поделились своими историями.

— Я встретила её в лесу, когда собирала хворост. Не искала с ней разговора, наоборот, не хотела, чтобы на меня кто-то смотрел. Она сама подошла и заговорила: «Что с тобой?» — спрашивает.

А как такое рассказать? Я и говорю: «Ничего, хворост собираю».

«Нет! — говорит. — Я чувствую. Ты можешь мне рассказать».

Ну что, я спорить, что ли, с ведьмой буду. Рассказала. Муж мой меня изводит своей любовью. Ему нужно долго и часто. Иногда я уже и с ног валюсь — а ему нужно. Иногда болит у меня живот — а ему нужно. Иногда найдёт меня во дворе, пока я в наклон или ещё в какой позе работу сложную делаю, так прям в том месте и оприходует. Бывало, и дети видят или соседи — ничего его не останавливает. И мало ему и этого стало: он теперь ещё выдумывает разные ухищрения. Да с этими ухищрениями ещё мучительней всё это становится, но он не останавливается. А вчера я ребёнка нашего после сношения потеряла. Срок маленький был, но я уже знала, что его жду.

Сказала это и впервые заревела. Она обняла меня, и я ревела у неё на плече так долго, что у нас у обеих устали ноги.

Она меня к себе отвела. Напоила лечебным отваром, с собой дала травок, корешков, чтоб моё тело быстрее зажило. А потом велела домой идти и не бояться. А сама нож взяла, волосы все подобрала и пошла в деревню. Там мой муж с мужиками в одном из домов праздновал.

Говорят, она туда так бодро вошла, аж гулянье притихло. Ещё бы — разъярённая ведьма с ножом в дверях. Быстрыми тяжёлыми шагами к мужу подошла и как воткнёт нож в стол перед ним да с такой злостью и криком. Он побелел весь аж. Весь народ на него уставился. Никто тронуться с места не может — вдруг ведьма порешит.

А она стоит и смотрит на мужа испепеляюще. Он и начни бормотать: «Я не хотел её до выкидыша доводить! Люблю её сильно просто! Красавица она».

«Это не любовь! Называй вещи своими именами!» — закричала ведьма.

И как плюнет ему в грудь.

Все начали что-то понимать и так на моего мужа уставились, что бежал он из деревни, прямо оттуда без вещей и сбежал.

Деревня меня разведённой признала. Вначале дали мне покоя несколько месяцев, а потом пошли женихи свататься. Никого не смутило наличие у меня двух ребятишек. Ну, я одного выбрала. Долго присматривалась, и не прогадала: добрый у меня нынче муж. А про бывшего недавно слышала, что он мотается по деревням без достойного дела, без денег, без семьи. Я не думаю, что ведьма его прокляла. Думаю, он не может пережить то, как на него во время застолья люди смотрели.

Так закончила историю первая подруга. Альба глянула на вторую, чтобы услышать и её историю.

— А я насмотрелась, как ведьма с мужиком подруги разобралась. Дай, думаю, про своего расскажу, авось и на него управа найдётся. Пошла и отыскала её в лесу. Хожу за ней, вещаю о своей жизни. Она как глянет на меня. Тут-то я и поняла, что хороший у меня муж. Рот прикрыла и домой пошла. Пирогов напекла, чтобы как-то перед мужем вину загладить. Он приходит, видит всё это и говорит: «Что, к ведьме, что ли, ходила жаловаться, что я тебе вчера посреди ночи за солёными огурцами в погреб не полез?»

Альба, весело улыбаясь от последней истории, зашагала к следующему дому. Её встретил мужчина средних лет. Задала она ему стандартный вопрос: «Взаимодействовал ли он с ведьмой и чем это закончилось?»

— Просьбы к ведьме у меня никакой не было. Но так-то проблема была. Семью у меня создать не получалось. В то время как у моих ровесников уже по двое детей. На тот момент у меня даже была на примете женщина, которая была не против попытать счастье в совместном браке. Но чувствовал я себя рядом с ней плохо. Думаю, в этом и причина моих неудач. Ещё бы месяц назад спроси меня, в чём дело, я бы молчал или списал всё на судьбу. Но сейчас мне нестрашно признать: я слишком хорошо чувствую людей, их эмоции, даже порой отдельные мысли. Это не сверхспособности, нет, просто такой тонкий уровень восприятия. И честно признать — это наподобие проклятия.

Вот и невеста моя — всем хороша была. Красивая, здоровая, дала согласие, имущество кое-какое есть. Да другой бы мужик женился и не парился, детей бы нарожали, хозяйство развели. Но меня ломало страшно. Я чувствовал себя рядом с ней старым, толстым, никуда не годным. При том, что я отличный плотник, ко мне вся деревня обращается, и дом сам построил, и хозяйство своё сам веду вот уже лет десять.

В общем, стоял я как раз на распутье: опять отказаться от брака и сохранить ценное самоощущение или же создать, наконец, семью, закрывшись в панцирь от своих чувств, и стать нормальным для окружающих.

Шёл я с такими думами по лесу, и тут она — ведьма. Мы первый раз вблизи друг друга видели, ну, так чтобы глазами встретиться. Глянули друг на друга. И я понял, что понравился ей. И тут чувствую: ощущение моё о себе резко меняется. Вспомнил вдруг, что и плечи у меня широкие и руки сильные. Аж выпрямиться захотелось, грудь расправить. Мне, конечно, это польстило. Но жалко её, ведьму, стало, ведь у меня невеста и великая дума.

А понял я, что попал, когда осознал, что стою и таращусь на змеедушник. Я видел, что ведьма искала именно его, когда мы встретились, и собрала мало. Чувствовал, что ей нужно было ещё. Она стояла грустная, напряжённая и серьёзная до того, как увидела меня.

И тут я начал голыми руками копать этот корнеплод. А потом второй, третий. И когда собрал восемь, пошёл к ней.

Иду и думаю: ну не дурак ли?!

Я же вообще не в курсе, как его правильно добывать. Ну, на какую луну там, сколько прихлопнуть раз при этом, сколько притопнуть, можно ли держать на солнце. А тащу ей.

Но, когда она открыла дверь и увидела меня, вымазанного землёй со змеедушником в руках, по глазам понял, что она ожидала моего прихода.

А змеедушник — не помню, обрадовалась она ему или нет. Но эта была лучшая прогулка по лесу из всех, которые у меня были.

Как вы уже, наверное, догадались, на своей невесте я не женился. А потом несколько людей сказали мне, что и правильно, ведь она про меня нелестно отзывалась прямо тогда, когда «да» мне говорила.

Хотел бы я жениться на ведьме, но пока что-то страшно даже ей это предлагать. Может, потом, когда она немного одомашнится. А то пока это, как на волчице жениться. Я всё думал: вот нет у неё хозяйства — бедная. Но потом глянул, как она живёт — весь лес её хозяйство.

Так и живём пока. Она в лесу, я у себя. А как соскучимся друг по другу сигналы шлём. Неосязаемые. Не знаю, как она мои сигналы улавливает, но всегда приходит. Я её сигналы вот как чувствую — жуть как змеедушник искать хочется.

Альба вышла со двора, размышляя, каков на вкус этот змеедушник, и только через несколько шагов поняла, что у неё остался последний дом в списке.

Она невольно помедлила, перед тем как ступить в новый двор. Хозяин увидел её первым и уже шёл навстречу со словами:

— Ну что же вы, входите. Я ждал вас.

Новости быстро по деревне разлетаются, и ему уже успели доложить, кто такая Альба, что она делает в деревне, у кого была и куда пойдёт. Так что рассказчик уже вовсю подготовился.

— Да, пришли её сжигать эти умники из города. Все в сияющих латах, с оружием. Человек десять. На одну женщину.

Странная она, это правда. Взбаламутила всю деревню — верно. Кое-кому жизнь испортила, так разве он сам не заслужил? Сжигать за такое нечестно.

Да, сильная. Мож, и не знаем мы ведьм, и опасна она, как эти городские говорят. Мож, не наше, обычных людей это дело — жизнь такого мистического существа. Если честно, жутко и вправду иногда от её вселенского правосудия. Мож, и спокойней без него обычным людям. Но не так же радикально это решать.

Да к тому же думаю: сожгут её, так всем, кто к этому причастен, воздастся однозначно. Это же десять человек пострадает, десять семей разрушится. Есть силы, которые рука об руку с ней стоят. Выше наших человеческих.

Пришёл на площадь. Там уже вся деревня. И смотрю я на лица людей, а они не глазеть пришли, а спасать. Как они собираются это делать против мечей и лат?

А ведьма-то уже стоит, к столбу привязанная, грустная, серьёзная. Уязвимая. Меня даже протрясло от этого осознания. И я понял, почему люди с такими лицами стоят. Но никто не решался первым заговорить.

Что ж такое, думаю! Говорить-то надо начинать. Вон уже дрова укладывают у её ног.

Подошёл к городским и сказал свою мысль, что им воздастся за её смерть, что они, как наш Агепедо, по миру пойдут, семьи потеряют. Подозреваю, что Агепедо их сюда и позвал, нашим бы на ум не пришло о ней доносить.

Эрмандада немного замешкалась, но потом, как заученное, давай что-то вещать про то, что любое колдовство должно быть наказано.

А я стаю и понимаю: не колдует она! Она просто видит, где честно, где нет, где плохо, где хорошо, и транслирует это Вселенской силе. А Вселенская сила верит ей. И всё так устраивает после её подсказок, чтобы стало правильно и честно. Не ведьма она, а глаз Вселенский.

И если я сейчас с площади уйду и дам её сжечь — это неправильно будет. И мне тоже воздастся от Вселенной и всей нашей деревне, что добро приняла, а добру не помогла.

Ну я и озвучил это на всю площадь.

Городские стали серьёзней: «Запугала она вас. Дайте избавить мир от скверны».

«Нет!» — говорим мы всей деревней и смотрим уверенно, даже без лат.

Озадачились городские, засомневались, потом совсем свои пожитки взяли и уехали прямо сразу с площади в дальнюю дорогу. Ни провизии у нас не попросили, ни разговоров больше не вели. Молча ведьму отвязали и дрова пнули.

Ведьма босая, плохо одетая трясётся. Я на неё свою безрукавку овчинную накинул. Она вышла на пару шагов вперёд, всей деревне поклонилась кротко в знак благодарности и в лес шмыгнула.

И у меня хорошо на душе так стало. Как будто я сам теперь могу чувствовать, что правильно, что нет, что честно, что нет.

А через несколько дней мы с женой узнали, что ребёнка ждём. Первого за двенадцать лет. Мы уже и не надеялись.

А потом как-то все в деревне стали со мной советоваться, уважительно кивать, а на прошлом собрании старшиной избрали, наш прежний недавно отошёл в мир иной.

Опять весь вечер под свечой записывала Альба услышанное. А утром в дорогу надо было выдвигаться. Альба старалась всё успеть.

Проснулась она рано, не спалось ей и до отъезда осталось около часа. Поняла, что не может сидеть в доме, что должна увидеть ведьму сама. Поэтому она поднялась и заторопилась в лес.

Альба толком не знала, где избушка ведьмы, знала только, что легко найти.

Не пришлось гадать, ведьма сама вышла.

Высокая, лохматая, примерно того же возраста, что и Альба, она спокойно подошла на расстояние двух шагов.

Альба не знала, что сказать, но чувствовала ярко. Ей хотелось выразить удивление и восхищение, хотелось сказать, что она расскажет всей стране эту историю и надеется так защитить других ведьм.

Ведьма смотрела и словно читала по глазам. И тогда Альба перестала волноваться и пытаться облечь в слова всё желаемое. Она транслировала свои чувства и мысли другой женщине, пока те не иссякли. И тогда она захотела услышать от ведьмы хоть что-то в ответ, что та чувствует и думает.

И ведьма ответила — в уголках её глаз сложились морщинки от улыбки, она кивнула Альбе, как равной. И пошла в свой лес.

Альба ехала домой, а на душе было хорошо и спокойно, как будто огромное дело сделано. И всё вспоминала этот кивок. Он грел душу и отвечал на все её искания и вопросы. А ещё вспомнились слова бабушки в последний вечер перед отъездом, когда они говорили о ведьме:

— Это не она к нам прибилась. Это мы ей достались под присмотр.

Ноябрь 2024

Бер — значит медведь

На огороде крайней к лесу избушки развели костёр для ребятни. Притащили им пеньков и брёвен, чтобы сидеть, нарезанного хлеба и сала, чтобы на палках подрумянивать на огне. И узвара вскипятили целый чан, да каждому выдали по железной плошке. Дети разные собрались со всей деревни от четырёх до шестнадцати лет. Старшие присматривали за младшими. И все безостановочно болтали, так, что первый час их посиделок звучал, как хор сотен цикад.

Взрослые обосновались метров за сто от них, у своих костров и столов, чтобы поговорить о своём без детских ушей. И если бы они был и внимательнее, то заметили бы, что детский разговор начал звучать по-другому. Основная масса затихла, и слышен был лишь один голос. Он принадлежал одиннадцатилетней сироте, которую пару недель назад в деревню привёл мужчина и оставил на попечение одной из матерей за ежемесячную оплату. Ведь негоже маленькой девочке странствовать по округе со взрослым мужчиной, хоть он и был другом её семьи. Девочке лучше возле женщины расти, среди других деток, учиться хозяйство вести, за скотиной ухаживать, шить.

Сироту охотно взяли: плата за её содержание была хорошая. Да и девочка была умненькая — всё на лету схватывала. Только скотина от неё шарахалась поначалу: пахло от неё странно — псиной какой-то. Но потом сиротку помыли и животные стали лучше её принимать, покуда она не начинала смотреть на них пристально, тогда они на забор кидались или убегали стремглав. Поэтому решили, что девочке лучше рукодельничать.

С Бертритой, так её звали, бережно обращались, все ждали, когда она горевать начнёт. Недели две она держалась молодцом, а потом ну так затосковала. И не плачет ведь, а истории странные рассказывает.

Вот и сейчас у костра, пока не было взрослых рядом, и можно было не сдерживать себя, полились её речи. А ребятня-то и рада — когда ещё такое услышишь.

— Не сирота я. Живы мои родители. Просто нельзя им тут со мной жить. Они не люди.

— Кто же они? — полушёпотом спросили слушатели.

— Оборотни.

— Да ты брешешь! — восхищённо выдал кто-то из толпы.

— Зачем мне это? Конечно, оборотни. Да ещё из разных кланов!

— Из разных? — удивлённо зашептали ребята, настраиваясь на историю.

— Ага. Папа у меня из клана медвежьих оборотней. Его род уходит корнями далеко к тем временам, когда медведи захотели поговорить с людьми о том, как они будут лес делить. И для этого некоторым медведям пришлось ненадолго научиться принимать вид человеческий. Но разговоры затянулись, и поэтому медведи, умеющие превращаться в человека, основали свой клан и своё поселение. Люди могли приходить к ним и передавать послания медведям, а оборотни могли приходить к людям и передавать послания им. А ещё они обменивались опытом и знаниями. Медвежьи оборотни были вроде границы между лесом и людьми, которая вначале объединяла их. Но потом у людей между собой начались войны, они теряли дома, близких и стали черствее, злее. Им больше не хотелось общаться с лесом, им понадобилось лесом владеть. Медведи стали сторониться людей, перестали их уважать, у них отпала потребность общаться с теми. Клан медвежьих оборотней превратился в границу, которая защищает одних от других. А потом и сам уединился глубоко в лесу, потому что люди стали опасны и для оборотней: их называли нечистой силой, ловили, уничтожали.

— Почему они не стали медведями, как раньше?

— О-о-о… Они специально остались. Потому что, имея иногда человеческое тело, лучше понимаешь человека, его мысли и потребности, а ещё можешь пойти в их деревню и услышать, какие планы у деревни на лес и на зверей. Они остались, чтобы слушать людей изнутри, чтобы предупреждать лес и медведей о том, что грядёт. Их задача уже много сотен лет — быть защитниками природы… Так вот, мой отец не просто один из медвежьих оборотней — он их вожак.

— Вожак! — восхищённо загудела толпа.

— Да. Его зовут Серебряный ветер. Так назвали потому, что, когда он родился, сыпал мелкий, как пыль, снег и дул ветер, и эти маленькие песчинки льда превратились в метель и так отсвечивали ярко на солнце, что казалось, будто ветер серебряный.

— О-о-о! — поддерживала рассказчицу ребятня.

— Да. У моего папы есть и второе — человеческое имя — Бертрам. Он пользовался им, когда жил среди людей и обучался у них кузнечному делу.

— Зачем обучался? В нашей деревне? А как же клан без вожака жил? — посыпались вопросы.

— Нет, в другой деревне, той, что к западу отсюда. Обучался ещё молодым, когда мой дед правил кланом. А отца послали среди людей побывать, чтобы знать, с чем потом всю жизнь иметь дело. Да и мастерству обучиться, ведь наша деревня очень похожа на человеческую, только больше сплетается с природой. Но у нас есть и жилища, и оружие, и посуда, и колодец. Наша деревня расположена на земле и под землёй. Там, в глубине леса, — девочка махнула рукой в сторону темноты, — существует сеть подземных комнат и коридоров, в которых мы живём и храним припасы. Некоторые коридоры подходят прямо к берлогам медведей, и мы пользуемся ими для выхода наружу, а они частенько залезают к нам и дрыхнут в наших кладовых. А снаружи на ветвях трёхсотлетних сосен располагаются наши смотровые вышки, так же оснащённые плетёными лежанками и небольшими кладовочками. А некоторые жилища находятся в зарослях колючих кустарников, куда без толстой медвежьей шкуры и не пройдёшь. И всё это переплетено и соединено.

— Бертрита, и что же, ты там родилась и до сих пор жила? — спросил один из взрослых мальчиков.

— Да, — ответила девочка и запнулась.

Несколько секунд длилась пауза, в ходе которой те, кто сидел поближе к девочке, видели, как на её лице воодушевление сменилось горем, горе — злостью. А злость, вспыхнув, ушла в недра её сознания, Бертрита через силу улыбнулась и продолжила:

— Почти всё время. В том году мои родители отводили меня в другую деревню, хотели, чтобы я прижилась у людей. То, что я у вас, — это моя вторая попытка. Тогда я маленькая была и не выдержала — пришлось им меня забрать.

— А тебя зачем к нам направили? Ты тоже разведчик? Или ремесло какое изучаешь? А ты потом станешь вождём или тебя выдадут за самого лучшего воина замуж и тогда он станет вождём?

— Нет…

Бертрита опять запнулась, из её левого глаза потекли слёзы, она быстро смахнула их и закашлялась. Ей подали узвара. Она выпила, шумно выдохнула, собралась с силами и продолжила:

— Меня сюда навсегда отдали. Я не стану вождём. И я могу выучиться всему, что угодно, и разузнать всё, что угодно, но это останется тут, со мной, в вашей деревне. Помните, я говорила, что мои родители из разных кланов. Так вот, мама — из клана волков. Так получается, что, когда два оборотня из разных кланов женятся, их дети не могут быть оборотнями. Их волчья и медвежья половины настолько разные, что, либо вообще детей не рождается, либо рождаются простые люди. То есть соединяются те части двух волшебных существ, которые похожи. Я человек. Пресовсем. И я не смогу родить оборотней ни от лучшего воина, ни от медведя. Мой удел — человеческая жизнь, человеческие дети. Поэтому я здесь.

— От тебя избавились? — спросил одиннадцатилетний мальчишка.

Тут злость Бертриты выплеснулась наружу, и она накинулась на бесцеремонного пацанёнка. Они катались по земле и брыкались, мальчишка визжал, Бертрита кусалась, покуда более взрослые ребята не растащили их.

— С ума сошёл — так говорить! — рявкнул Савва, четырнадцатилетний парень на зачинщика свары.

— Нет. Мои родители нежно любят меня, — продолжила Бертрита, потирая ободранные локти и коленки, усаживаясь на место, как будто ничего и не произошло: — Но они желают мне счастья. Они знают, что, когда я вырасту, мне будет очень одиноко в логове оборотней и я стану слишком странной, инаковатой для людей к шестнадцати годам: настолько отпечаток жизни с оборотнями останется в моей душе, что люди уже не примут меня. А назовут чудной. Мои родители хотят, чтобы у меня появилась пара, семья, дети. Люди дольше живут, чем оборотни, и я, скорее всего, переживу своих племянников оборотней. Это будет очень тяжело. Мне надо создать своё логово тут, с вами, найти свою стаю здесь.

И она горько заплакала.

Савва подошёл к Бертрите, обнял её, покачивая из стороны в сторону. Она через минуту успокоилась.

— Расскажи о своей маме, о её клане, — попросил он и сел обратно на своё место.

Бертрита утёрлась тыльной стороной ладони. Взяла кусочек хлеба, пожевала, проглотила и продолжила:

— Моя мама не знает своего клана. Она никогда никого из волчьих оборотней не видела. И вообще, очень удивилась, что она наполовину волк. Мама росла в человеческой деревне с младенчества. Знала только, что её нашли на дороге. Она лежала там и верещала, завёрнутая в овечью шкуру.

Бертрита хихикнула, хорошее настроение к ней возвращалось:

— В овечью шкуру, понимаете, мою-то маму!

Она расхохоталась. Ребята тоже улыбались, кто-то даже подхватил смех.

— Просто она лютая волчица. Сама может лося завалить. Может не есть и бежать пять ночей подряд. Но давайте по порядку… Вначале она была чисто человеческим младенцем. Ни разу ни волчьих зубов, ни лап у неё не появилось. Жила себе, не тужила. И деревня вместе с ней. Она красивая очень: волосы, как солома, светлые, глаза голубые, почти белые у зрачка, как лёд. Стройная. Здоровая. Выносливая. Была самой завидной невестой в шестнадцать лет. Но один парень, которому она несколько раз отказала стать его женой, подкараулил её в деннике и накинулся, хотел силой её добиться. Тут-то и всколыхнулась волчья кровь. Её прекрасное лицо в мгновение ока выпустило из себя волчью пасть, она впилась от всей души в голову напавшего. Волчий поцелуй — так мой папа это называет.

Бертрита опять закатилась смехом. В то время как другие ребята наоборот оцепенели.

— Когда у моей мамы появляется волчье лицо, мой папа сразу в медведя перекидывается. С медведем моя мама ничего сделать не может и спокойно выпускает из себя всё звериное, что в ней есть.

Ребята улыбнулись.

— Ну, так вот, откусила она лицо обидчику, и сама не на шутку испугалась. Вылетела из денника и давай прочь из деревни бежать. В лес. Бежит, а сама думает: «Зачем? Почему?» А ноги её туда сами несут, как знают, что делать.

Она остановилась в начале леса дух перевести и вдруг слышит: в деревне призыв — на волка людей собирают. И тут мама поняла: деревня на неё охоту открывает. Она сразу дальше рванула. Да человеческими ногами не сильно далеко убежала, её быстро на лошадях догнали. Тот, кто первый до неё доскакал, полоснул её кнутом по лицу, когда она обернулась. Это был её приёмный брат. И такая обида от несправедливости её взяла, что она вскинула голову и завыла из самого нутра. И на её зов откликнулись волки. Они подали ответные сигналы из разных точек леса и двинулись к ней. А она из воя перешла на рык, и её маленький нос и подбородок опять трансформировались в волчью пасть, и всё тело превратилось в волчье.

Брат и ещё несколько всадников, которые увидели это, застыли на месте от ужаса. Но сзади подходила оставшаяся толпа. Она наступала на пятки всадникам, что-то выкрикивала, и в маму полетели вилы. Она увернулась и нырнула в лес. Люди было ломанулись за ней. Но бежать по лесу тяжело толпой, деревья их разделили. Глаза перестали различать фигуру убегающего зверя. И тут с боков их стали валить волки. Люди очумели от страха, сбились в кучу. Волки затаились в темноте. И тогда толпа взяла себя в руки: «Чёрт с ней! Пусть только вернётся!» И поторопилась обратно в деревню.