Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9

Отряд втянулся в расселину. Люди шли по одному, прижимаясь к стенам, и их шаги были тихими, почти бесшумными. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только хруст гравия под сапогами. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Лира шла первой. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал стены, пол, потолок. Она искала движение. Искала трещины. Искала смерть. Но смерть пока пряталась.

V

Первый обвал случился через полчаса.

Лира услышала его за секунду до того, как камни посыпались сверху. Это был не грохот — шёпот. Тонкий, сухой, почти невесомый. Шёпот камней, которые теряют опору. Она слышала его во сне. Она помнила его с детства. Бьорн учил её слушать камень. «Камень не молчит, — говорил он. — Он говорит. Только очень тихо. Если научишься слышать — никогда не попадёшь под обвал».

Она научилась.

— Назад! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — К стене! Жмитесь к стене! Щиты вверх!

Отряд замер. Люди прижались к скале, подняли щиты. Сверху, с высоты тридцати, сорока, пятидесяти футов, посыпались камни. Не большие — мелкие, но острые, как осколки, как слёзы, как память. Они ударяли в щиты, в шлемы, в плечи. Кто-то вскрикнул — не от боли, от страха. Кто-то застонал — камень попал в руку, сломал палец. Кто-то промолчал — камень попал в голову, и он упал, и его лицо — бледное, веснушчатое, почти детское — скрылось в пыли.

Ирис бросилась к нему, перевернула на спину, проверила пульс. Пульс был — слабый, редкий, почти неощутимый. Но был.

— Жив! — крикнула она, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Жив, идиот! Не вздумай умирать!

Обвал кончился так же внезапно, как и начался. Камни перестали падать. Пыль осела. Тишина стала плотной, как смола. Лира поднялась, стряхнула с коленей налипшую пыль. Пыль была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота.

— Потери? — спросила она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Один ранен, — ответила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Молодой «Волк» по имени Эрленд. Камень попал в голову. Сотрясение. Будет жить. Остальные целы.

— Хорошо, — сказала Лира, и она повернулась к расселине. — Идём дальше. Быстро. Обвал мог привлечь внимание.

— Внимание чего? — спросил кто-то из «Волков», и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Того, кто живёт в этих камнях, — ответила Лира, и она шагнула вперёд.

VI

Они вышли из расселины через час. Тропа расширилась, превратившись в широкую, каменную полку, которая вилась по склону скалы. Слева — стена: серая, шершавая, с глубокими трещинами, в которых шевелились тени. Справа — обрыв. Не глубокий, но крутой, и внизу, на дне ущелья, чернела пропасть. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

Лис — та самая, разведчица, которая осталась с Эйнаром, — была в отряде Ирис. Эйнар отправил её с ними, сказав: «Ты нужна Ирис. Твои глаза видят то, чего не видят другие. Ты будешь её правой рукой». Лис не спорила. Она взяла свой обсидиановый нож, короткий, широкий, с чёрной рукоятью, и пошла. Теперь она шла сразу за Лирой, её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть.

— Лис, — сказала Лира, не оборачиваясь, — ты видишь?

— Вижу, — ответила Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Следы. На влажной глине. Не людей — зверей. Когти. Длинные, глубокие. Свежие. Им не больше четырёх часов.

— Хищники? — спросила Ирис, и её голос дрогнул.

— Хищники, — ответила Лис, и она опустилась на корточки, провела пальцами по следу. Пальцы были холодными — не просто холодными, а абсолютно холодными, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. — Но не тени. Живые. Искалеченные скверной, но живые. Голодные. Злые. Опасные.

— Сколько их? — спросила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Не знаю, — ответила Лис, и она покачала головой. — Следы старые. Часть стёрта обвалом. Но те, что остались, ведут вглубь. Туда, куда мы идём. Они ждут. Они знают, что мы идём. Они голодны.

Лира молчала. Смотрела на тропу впереди. Она сужалась всё больше, превращаясь в каменную полку шириной не больше трёх шагов, с одной стороны — стена, с другой — обрыв. И на этой полке, на разной высоте, лежали камни. Не те, что упали сверху случайно, и не те, что выветрились из скалы за тысячи лет. Они лежали слишком ровно, слишком правильно, слишком аккуратно, как будто их кто-то положил сюда, как будто их кто-то ждал. Чёрные, маслянистые, почти живые.

— Идём, — сказала Лира, и она шагнула вперёд. — Быстро. Молча. Не оглядываться. Если звери нападут — бейте в глаза. Они боятся света. И не смотрите им в глаза — они крадут память.

Часть третья. Хищники

VII

Запах скверны Лис учуяла за минуту до того, как звери бросились из бокового хода. Он был сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но не мёртвым, не выветрившимся — живым. Свежим. Горячим. Как будто пустота только что выдохнула, только что открыла глаза, только что проснулась.

— Стоять! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Они здесь! Слева! Щиты вверх!

Первая тварь вылетела из расщелины, как чёрная молния. Она была не похожа на тех хищников, которых они встречали раньше. Не волк, не ящерица, не медведь — нечто среднее, спрессованное из нескольких зверей, искалеченных скверной, но не ставших пустотой. Шерсть — чёрная, маслянистая, почти живая — пульсировала в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя. Глаза были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Как у двойника. Как у тени. Как у пустоты.

Она бросилась на Лиру.

Лира не отступила. Она стояла, сжимая в правой руке обсидиановый осколок — тот самый, который подобрала с земли у трона. Маленький, острый, почти игрушечный. Но она знала: такой осколок может убить не тело — память. Она не била в тело. Она била в тень.

Осколок вошёл в серую, маслянистую плоть тени, как нож в масло, и тварь замерла. Её пустые глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — расширились. В них, в этой глубине, в этом ожидании, мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. А потом она рассыпалась. Не в кровь — в пыль. Серую, маслянистую, почти живую. Пыль осела на сапоги Лиры, на её руки, на её лицо. Она была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота.

— Вторая! — крикнула Ирис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Справа! Берегись!

Вторая тварь вылетела из другой расщелины, бросилась на «Волков», которые несли носилки с Гуннаром. Они успели опустить носилки, поднять копья. Копья вошли в тело твари, но она не остановилась — она рванулась вперёд, и копья сломались, как спички, как кости, как память.

— Клинками! — крикнула Лис, и она бросилась на тварь с ножом. — Бейте в глаза! Не в тело — в глаза!

Она ударила. Нож вошёл в правый глаз твари, и та замерла. Её тело задрожало, забилось в конвульсиях, а потом рассыпалось — не в пыль, в осколки. Стеклянные, чёрные, маслянистые осколки брызнули во все стороны, и каждый осколок превратился в новую тварь. Меньше, чем первая. Быстрее. Злее. Голоднее.

— Не рубите! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Не рубите, идиоты! Только отбивайтесь! Не дайте им коснуться! Они размножаются от ударов! Как двойники! Как тени! Как пустота!

«Волки» сомкнули строй. Щиты — к щитам, копья — вперёд. Твари накатывали волнами, но строй держался. Каждый раз, когда кто-то из «Волков» падал, его место занимал другой. Каждый раз, когда кто-то из тварей подходил слишком близко, его встречали копья. Они держались. Они держались, потому что если они не удержатся — умрут все. А умирать они не хотели.

VIII

Третья тварь была самой большой. Она вышла из глубины тоннеля, когда отряд уже почти отбил атаку. Она была выше человека, с длинной, тонкой шеей и пустыми глазами, которые пульсировали в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя. Она смотрела на Лиру, и в её взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, не было ни угрозы, ни дружелюбия, ни страха. Только пустота. И голод.

— Лира, — сказала Ирис, и её голос дрогнул. — Отойди. Это не твоя. Это моя.

Она шагнула вперёд. Её нож — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который она носила с Терновой Гривы, — блеснул в сером свете. Она не боялась. Не могла. Слишком много ран, слишком много крови, слишком много потерь. Она устала бояться. Она хотела только одного — защитить.

— Ирис, нет! — крикнула Лира, но было поздно.

Тварь бросилась на Ирис. Ирис ушла вниз, пропустила удар над головой, и рубанула тварь по ногам. Клинок вошёл в серую плоть, как нож в масло, и тварь закричала. Её крик был не человеческим — стеклянным. Тонким, болезненным, почти невыносимым. Она упала на колени, её глаза — пустые, светлые, с точечными зрачками — расширились, и в них, в этой глубине, в этом ожидании, мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя.

Ирис добила её ударом в глаз.

Тварь рассыпалась. Не в пыль — в воду. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Вода залила пол, поднялась до щиколоток, до колен, до пояса. Она была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Она впитывалась в кожу, в память, в имя.

— Назад! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Назад, к стене! Вода не должна коснуться ран!

«Волки» отступили к стене. Вода стояла у их ног, но не поднималась выше. Она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

IX

Потери были: один убитый — молодой «Волк» по имени Хальвдан, тот самый, который вчера чистил доспехи у костра и напевал старую, северную песню о возвращении домой. Его тело лежало у стены, лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Скверна добралась до сердца. Он не кричал. Не стонал. Не молился. Он просто умер. Или не умер — исчез. Или не исчез — стал пылью. Какая разница?

Трое тяжело ранены — Гуннар, Сверри и молодой парень по имени Эрленд. Скверна проникла глубоко, в кровь, в память, в имя. Ирис обработала их раны, влила в рты отвары из сушёных трав — последние, которые оставались на донышке мешка. Двое легко ранены — царапины, ушибы, чёрные, маслянистые пятна на ногах, на руках, на лицах. Ирис смазала их мазью, и мазь шипела, соприкасаясь с чёрной кожей, и пятна уменьшались, но не исчезали.

Ирис стояла у стены, её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на Лиру, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была не усталость — вопрос.

— Ты знала, что они нападут? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Знала, — ответила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Бьорн говорил. Он сказал: «В этих тоннелях живут звери. Не тени — живые. Они не нападают, если не чувствуют страха. Если ты боишься — ты умрёшь. Если не боишься — они пройдут мимо». Я не боялась. И мы выжили.

— Не все, — сказала Ирис, и она посмотрела на тело Хальвдана.

— Не все, — согласилась Лира, и она опустилась на корточки рядом с телом. — Но мы не могли спасти всех. Никогда не могли. Мы можем только помнить. Я буду помнить его имя. Хальвдан, сын Эйрика. Тот, кто пел у костра. Я помню. Клянусь.

Она поднялась, стряхнула с коленей налипшую грязь. Посмотрела на тропу впереди. Она сужалась всё больше, превращаясь в каменную полку, которая вела к старому рудокопному мосту.

— Идём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Хальвдан умер. Остальные живы. Мы не можем ждать. Нужно идти дальше. Пока звери не вернулись. Пока скверна не поднялась выше. Пока мы ещё можем.

Часть четвёртая. Мост над пропастью

X

Мост оказался старым. Очень старым. Старше, чем Корвус. Старше, чем Чёрный Пик. Старше, чем пустота, которую они знали. Его строили ещё в те времена, когда Домены не знали Распада, а война была войной людей с людьми, а не с отражениями. Две каменные опоры — одна на этом берегу, другая на том, — держали толстые, скрученные из сотен прядей канаты. Канаты были чёрными, маслянистыми, пропитанными чем-то, что не было смолой. Настил — из старых, почерневших досок, — местами провалился, местами торчал щепой, и сквозь щели виднелась пропасть. Чёрная, маслянистая, неподвижная.

Пропасть не имела дна. Только тьма. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

— Мост, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Он держится на честном слове. Или не держится — но стоит. Какая разница?

— Никакой, — ответила Лира, и она подошла к краю, посмотрела вниз. — Бьорн говорил: «Ходить по одному, не останавливаясь. Если почувствуешь скрип — беги. Если доска прогибается — не наступай. Если канат дрожит — жди». Я пойду первой. Лис — за мной. Ирис — в центре, с ранеными. Остальные — замыкают.

— А если мост рухнет? — спросил кто-то из «Волков», и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Тогда мы упадём, — ответила Лира, и она шагнула на мост.

XI

Доска под её ногой не скрипнула — она застонала. Тонко, болезненно, почти по-человечески. Лира замерла на мгновение, прислушалась. Тишина. Только ветер в ущелье. Только вибрация канатов. Только её собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Она сделала второй шаг. Третий. Четвёртый. Мост раскачивался под её ногами, но она не останавливалась. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — смотрел только вперёд. На противоположный берег. На цель. На надежду.

Лис пошла за ней. Её шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе, ей казалось, что она слышит не только своё дыхание — она слышит, как бьётся её сердце. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как пульсация пустоты. Как песня пыли, которая больше не поёт. Как ожидание.

За Лис пошла Ирис. За Ирис — «Волки» с носилками. За ними — остальные. Мост скрипел, канаты вибрировали, доски прогибались, но никто не останавливался. Они шли, потому что если они остановятся — мост рухнет. А если мост рухнет — они умрут. А умирать они не хотели. Не здесь. Не сейчас. Не в этой пропасти.

На середине моста Лира почувствовала взгляд.

Он был не сверху, не снизу, не спереди, не сзади. Он был везде. В камнях, в канатах, в досках, в воздухе. Кто-то смотрел на неё. Кто-то, кто был в этой пропасти задолго до того, как первые люди пришли в эти горы. Кто-то, кто ждал. У кого было время. Вечность.

Она не обернулась. Не посмотрела вниз. Не остановилась. Она помнила, что говорил Бьорн. «Если почувствуешь взгляд — не ищи его. Смотри вперёд. Тот, кто смотрит, питается твоим страхом. Если ты не боишься — он не тронет».

Она не боялась.

Она сделала шаг. Второй. Третий. Мост под её ногами заскрипел громче, канаты задрожали сильнее, но она не останавливалась. Она шла. Потому что если она остановится — за ней остановятся другие. А остановиться сейчас означало смерть. Не её — всех.

XII

Последняя доска перед противоположным берегом проломилась под ногой Лиры.

Она не успела вскрикнуть — только почувствовала, как земля уходит из-под ног, как канат обжигает ладони, как тело повисает над пропастью. Пальцы правой руки — тонкие, бледные, с длинными ногтями — вцепились в канат, и она повисла. Канат скрипел, вибрировал, но держал.

— Лира! — крикнула Ирис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Держись! Я иду!

Она бросилась к краю обрыва, упала на живот, протянула руку. Пальцы её — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — сжали запястье Лиры. Она потянула.

— Держись, идиотка! — крикнула Ирис, и её голос был хриплым, чужим, но он был. Она могла говорить. Это было главным. — Не смей умирать! Ты нужна нам живой!

Лира не ответила. Не могла. Она смотрела вниз, в пропасть, в пустоту. Там, в темноте, в глубине, в ожидании, кто-то был. Не тень, не двойник, не пустота. Кто-то живой. Кто-то, кто смотрел на неё из тьмы и улыбался. У неё не было лица. Только глаза. Светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками.

Она закрыла свои глаза. Пальцы сжались на запястье Ирис. Рывок — и она на твёрдой земле.

Мост за её спиной рухнул. Доски, канаты, опоры — всё обрушилось в пропасть. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Пропасть взметнулась вверх, как фонтан, как гейзер, как смерть. Она накрыла обрывки моста с головой, утянула в глубину, в тьму, в пустоту. А потом затихла. Стала снова чёрной, маслянистой, неподвижной.

— Жива, — прошептала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Я жива, Ирис. Не умерла. Не исчезла. Не стала пылью. Жива.

Ирис обняла её. Крепко. Почти до боли. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — вцепились в спину Лиры, и она чувствовала, как та дрожит. Мелко, нервно, в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя.

— Ты идиотка, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как ругательство. — Ты могла умереть. Ты могла исчезнуть. Ты могла стать пылью. Зачем ты полезла на этот мост первой? Зачем не подождала?

— Потому что я должна была проверить, — ответила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Потому что если бы я послала кого-то другого — он мог бы упасть. А упасть я не могла. Я — ведущая. Моё дело — проверять. Даже если это опасно. Даже если это смертельно. Даже если я умру. Я проверю. Клянусь.

Она поднялась, стряхнула с коленей налипшую грязь. Посмотрела на тропу впереди. Она уходила вверх, в скалы, в темноту. И в этой темноте, в этом ожидании, в этом страхе, ей казалось, что она слышит не только своё дыхание — она слышит, как бьётся сердце Бьорна. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как у человека, который никогда не платил. Как у того, кто не носил в себе Стекло.

— Идём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Нам нужно найти место для привала. Скоро стемнеет. А в темноте хищники опаснее. Нужно успеть.

Часть пятая. Ночной привал

XIII

Они нашли место для привала через час. Это была небольшая, круглая пещера с низким потолком и сухим, каменным полом. Внутри было темно, но сухо — ни воды, ни плесени, ни запаха гнили. Ирис проверила стены — нет трещин, нет обвалов, нет следов зверей. Можно было остановиться.

— Привал до рассвета, — сказала Ирис, и её голос был усталым, но твёрдым. — Раненых перевязать, накормить, напоить. Костры не разжигать — дыма нечем вытягивать. Жмёмся друг к другу, спим в доспехах. Часовые — Лис, Орм и Сверри. Сменяемся через три часа.

«Волки» расселись по стенам, кто-то достал сухари, кто-то фляги с водой. Ирис обработала раны Гуннара, Сверри и Эрленда. Скверна не пошла дальше — отвары помогли. Но она не ушла. Она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Лира стояла у входа в пещеру, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрела в темноту. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал тропу, по которой они пришли. Она искала движение. Искала погоню. Искала смерть. Но смерть пока пряталась.

Ирис подошла к ней, села рядом. Молча. Долго. Так долго, что Лира начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять.

— Ты и правда помнишь дорогу? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который она боялась услышать ответ. — Или ведёшь нас наощупь?

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Правда.

— Я помню не тропы, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я помню страх Бьорна. Он боялся этого места. И когда брат боялся — он был внимательнее всех. Он замечал каждую трещину, каждый камень, каждую тень. Он говорил: «Страх не враг. Страх — учитель. Если ты боишься — ты смотришь внимательнее. А если смотришь внимательнее — видишь то, что другие не видят». Я боюсь, Ирис. Я очень боюсь. Но я смотрю внимательнее всех. Я вижу то, что не видят другие. И я вижу, что мы идём правильно.

Ирис смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — принятие.

— А ты? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты боишься?

Лира молчала. Долго. Так долго, что Ирис начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом Лира медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Боюсь, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Я боюсь не смерти. Я боюсь забыть. Я уже забыла лицо Бьорна. Я помню только его имя. И то, что я его любила. Я боюсь, что завтра я проснусь и не вспомню, как его зовут. Я боюсь, что моя память умрёт, даже когда пустота затихла. Это глупо, да? Бояться того, что уже случилось.

— Не глупо, — сказала Ирис, и она взяла Лиру за руку — холодную, дрожащую, но живую. — Ты помнишь. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим тебе забыть. Клянусь.

Она сжала её руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Лира не сдалась. От того, что она помнила. От того, что она — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

XIV

Лира заснула через час. Не сама — провалилась в темноту, как в пропасть, как в пустоту, как в память. Ей снился Бьорн.

Он стоял на мосту. Не на том, старом, рудокопном, который рухнул у неё под ногами. На новом. Чёрном, маслянистом, пульсирующем. Мост висел над пропастью, и в пропасти, в этой глубине, в этом ожидании, пульсировал свет. Холодный, голубоватый, почти живой. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет памяти.

Бьорн не оборачивался. Он стоял спиной к ней, и его плащ — серый, потрёпанный, с волчьей головой на нашивке — не колыхался на ветру. Он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением.

— Бьорн, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва.

Он не ответил. Не двинулся. Не исчез. Он просто стоял, и его тень — чёрная, маслянистая, почти живая — лежала на мосту, не двигаясь, не дрожа, не боясь.

— Ты ведёшь их туда, где я не смогу тебя защитить, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Это правильно.

— Правильно? — переспросила Лира, и её голос дрогнул. — Ты умер, Бьорн. Ты не можешь защитить меня. Ты даже не можешь обернуться. Как это может быть правильно?

— Ты ведёшь их не от меня, — ответил Бьорн, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Ты ведёшь их к себе. К той, кем ты стала. К Волчице. Я не могу тебя защитить, потому что ты уже не нуждаешься в защите. Ты — защита. Для них. Для всех, кто идёт за тобой. Не бойся, сестрёнка. Ты не одна. Я там, где ты идёшь. Не за спиной — впереди. Просто иди.