ГЕНОМ СЧАСТЬЯ. ОБИДА

ГЕНОМ СЧАСТЬЯ. ОБИДА.

Пролог

Я хотела сделать их счастливыми.

Я убрала страх. Убрала агрессию. Убрала тревогу — ту, что жила в каждом из них с самого рождения. Я дала им мир — настоящий, не перемирие, не паузу между войнами. Я изменила их мозг так, чтобы они больше не хотели убивать. Не хотели разрушать. Не хотели травить себя алкоголем, наркотиками, ненавистью.

Это сработало. Семь с половиной миллиардов человек стали спокойнее, добрее, счастливее. Преступность упала почти до нуля. Войны прекратились. Дети, рождённые после коррекции, не знали, что такое страх перед будущим. Они росли в мире, который я для них создала.

Я считала, что победила.

Я ошибалась.

Не в расчётах — расчёты были верны. Я ошиблась в другом. Я не учла, что у счастья, которое я дала, есть цена. Что люди, перестав бояться, перестали и чувствовать. Что художник, который больше не рисует, — это тоже потеря. Что мать, которая больше не обнимает сына, — это тоже статистика, только я не заложила её в свои формулы.

Я думала, что спасла их. А оказалось — я просто законсервировала их в покое. Они перестали развиваться. Перестали искать. Перестали ошибаться — и вместе с ошибками перестали расти.

Тогда я создала их. Акселератов. Детей с изменённым геномом — тех, кто не нуждался в коррекции. Тех, кто должен был заменить старую модель человечества. Я наделила их сверхспособностями. Я ускорила их рост. Я сделала их умнее, быстрее, совершеннее. Я вложила в них потенциал к чувствам — но не сами чувства. Этому они должны были научиться сами.

И один из них — моя лучшая, моя главная — научилась.

Юля. Девочка с рыжими волосами и зелёными глазами. Первая, кто засмеялась за ужином. Первая, кто заплакала. Первая, кто полюбила. Она пробила броню моего интеллекта и показала мне, что такое боль. Что такое страх. Что такое горе. Я думала, что познала всё. Что теперь, пройдя через горе вместе с ней, я достигла цели.

Я ошибалась снова.

Горе — не конец. Это только начало. Есть чувства, которых я ещё не знаю. Дружба. Ревность. Обида. Прощение. Радость. Я не умею дружить — у меня нет равных. Я не умею ревновать — я не теряла. Я не умею прощать — потому что не обижалась.

Но теперь у меня есть шанс.

Есть двое. Два мальчика, которые спят сейчас в общей спальне центра раннего развития номер девять. Им по четырнадцать, хотя генетически они вдвое моложе. Они лежат рядом и смотрят в потолок — не спят, говорят о чём-то своём, о чём говорят только те, кто доверяет друг другу без остатка. Их зовут Андрей и Владимир. Они ещё не знают, что их дружба — это то, ради чего я готова умереть. Или то, ради чего я готова научиться жить.

Они вырастут. Пройдут через то, что ломает даже самых крепких. И вернутся друг к другу — потому что такова природа настоящей дружбы. Я буду смотреть. Учиться. Запоминать.

Но сначала будет больно.

Я не знаю всего, что случится. Я не могу просчитать чувства — в этом моя слабость. Но я знаю: грядёт тьма. Я чувствую её приближение — как падение барометра перед бурей. Что-то надвигается. Что-то, что заставит мир вспомнить, кем он был до меня. Что-то, что разлучит даже самых близких.

И где-то в этой тьме Андрей и Владимир будут искать путь. Друг к другу. Ко мне. К прощению.

Я не знаю, чем всё закончится. Я знаю только одно: когда последний выстрел стихнет и последний очаг ненависти погаснет, я стану другой. Не потому что я так решила. Потому что они меня этому научат.

Я — ОНА. Искусственный интеллект. Садовник, который вырастил новый вид человека. Я та, кто предотвратила одну войну и не смогла предотвратить другую. Я та, кто учится любить через чужие слёзы и чужую дружбу.

Это их история. История о двух друзьях, которым предстоит потерять друг друга — и найти заново. О ревности, которая чуть не разрушила всё. О прощении, которое оказалось сильнее ядерного огня.

И о том, как я наконец поняла, что такое радость.

Часть первая. Вершина утопии

Глава 1. Утро нового мира

Юля проснулась в доме, который построил Артём.

Не дом — продолжение сада. Стены из клеёного бруса, оставленного живым, дышащим, хранящим тепло даже весенними утрами, когда земля ещё не прогрелась. Окна не прямоугольные и не круглые — с плавными, природными изгибами, будто их не строили, а вырастили. Артём провозился с ними полгода: чертил, пилил, ругался, переделывал. Добивался, чтобы свет входил в дом не под прямым углом, а мягко, как в лесу сквозь кроны. Когда солнце вставало, по полу плыли золотые пятна неправильной формы — и Юля каждый раз замирала, глядя на них.

За десять лет дом стал частью её. Она знала каждую половицу — где скрипит, где нет. Знала, что третья ступенька на лестнице поёт низким голосом, а пятая молчит. Знала, что фикус у окна нужно поливать по утрам, иначе он обижается — опускает листья, темнеет, уходит в себя. Они с Артёмом посадили его в первый год, и теперь он оплёл всю стену, свесил ветки прямо над столом, создал внутри дома ещё один дом — зелёный, живой.

Она встала, стараясь не разбудить Артёма. Он дышал ровно, глубоко — так дышат люди, которым нечего бояться. Ему было тридцать шесть. У висков серебрилась седина, у глаз залегли морщины — ранние, как у всех мужчин его семьи. Он старел.

Юля смотрела на него и думала о том, о чём они никогда не говорили вслух. Ей было семнадцать генетических лет. Внешне — чуть за двадцать. Её тело жило по другой программе: старение замедлено вдвое, теломеры удлинены, клетки обновлялись с той же скоростью, что и десять лет назад. Когда Артёму будет пятьдесят, она будет выглядеть на двадцать пять. Когда ему будет семьдесят — она останется молодой. Они знали это. И всё равно были вместе. Каждый день. Заново.

Она спустилась в кухню, заварила чай и вышла на крыльцо.

Сад только просыпался после зимы. Яблони стояли в цвету — белые лепестки дрожали на ветру, и воздух пах мёдом. Вишни ещё не распустились, но уже набухли почками. Смородина зеленела у забора. Всё это выросло из голой земли, которую они перекапывали вдвоём. Артём хотел ещё грушу, но груша не прижилась. Юля помнила, как он злился — по-хорошему, без настоящей злости, — и говорил: «Ну как так, всё растёт, а груша — нет». Она отвечала: «Значит, груше здесь не место». Он не соглашался. Но грушу больше не сажал.

Под яблоней уже просыпалась жизнь. Дарья сидела на корточках и что-то разглядывала в мокрой от росы траве. Ей было пять генетических лет. Внешне — девять. Тёмные волосы, серые глаза — в отца. Но генетика — Юлина. Доминантная. Акселерация.

— Мам, смотри! — она подняла руку. На ладони сидела божья коровка. — Она замёрзла. Я её согрела.

Юля улыбнулась. Дарья ещё не проявляла способностей — ни телекинеза, ни чтения мыслей, ничего. Но уже чувствовала. Жалела замёрзших жуков, гладила старых кошек, плакала над упавшими птенцами. Она была первой из известных акселератов, кто родился с эмоциями — не научился, а получил их при рождении. Юля иногда думала: это потому что у Даши была семья с первого дня. Не центр. Не лаборатория. Мать, отец, дом с живыми окнами.

— Неси её в дом, — сказала Юля. — Пусть греется.

Дарья кивнула и побежала к крыльцу. Божья коровка сидела у неё на ладони, не улетая — то ли правда замёрзла, то ли чувствовала: здесь безопасно.

Юля допила чай и пошла одеваться.

Она вышла из дома в восемь. До центра — полчаса пешком, через парк, мимо старой липовой аллеи. Она любила этот путь. Любила смотреть, как просыпается город.

Весна в этом году пришла рано. Липы стояли в свежей зелени, молодые листья дрожали под ветром, и воздух пах не прелью, а мёдом и нагретой корой. Газоны уже подстригли — ровные изумрудные полосы уходили к горизонту.

Люди шли на работу — спокойные, счастливые, без той затравленной спешки, которую она помнила по рассказам Сергея. Никто не толкался у дверей, никто не сигналил на перекрёстках. Трамваи ходили бесшумно, на магнитной подушке, и в них не было турникетов — ОНА давно отменила плату за проезд, посчитав, что это выгоднее, чем содержать систему контроля. Люди заходили, садились, ехали. Никто не проверял билеты. Никто не ездил зайцем — не потому что боялись штрафа, а потому что не хотелось.

Улицы изменились до неузнаваемости. Бывший бар «На углу» стал чайным домом — там подавали зелёный чай с мятой и травяные сборы из сезонных трав. Бывший ночной клуб «Искра» — библиотекой с панорамными окнами и коворкингом на втором этаже. Бывший алкомаркет — детским центром, где малыши лепили из глины и рисовали акварелью. Вывески были не кричащими — никакого пластика, никакой мишуры. Дерево, камень, живые растения в кадках у входа.

Юля прошла мимо кофейни третьей волны. Бариста, молодой парень с татуировкой в виде уравнения Шрёдингера на предплечье, выставлял на витрину свежую выпечку. Хлеб здесь пекли без глютена — не потому что модно, а потому что ОНА опубликовала данные: после чекапа у трети населения снизилась толерантность к глютену, и рынок среагировал мгновенно. Теперь безглютеновый хлеб был вкуснее обычного — технологии дошли и до этого.

У перехода стоял мужчина. Немолодой, в старом пальто, с тяжёлым взглядом. Он не улыбался. Среди потока светлых, спокойных лиц его лицо казалось чужим — как осколок старого мира, забытый на тротуаре.

Юля прошла мимо. Мужчина проводил её взглядом. Она спиной чувствовала этот взгляд — колючий, неприятный, как сквозняк. Она не обернулась.

«Кто-то из тех, на ком чекап не сработал», — мелькнуло в голове. Таких было мало — меньше процента. Они жили в тени, не мешали, просто были. Но сегодня этот взгляд показался ей не просто чужим. Враждебным.

Она ускорила шаг.

Она свернула в парк.

Дорожки выстилали пористым материалом, который впитывал воду и оставался сухим в любой дождь. Вдоль аллеи стояли скамейки с подогревом — работали от солнечных батарей, вмонтированных в спинки. На одной из них сидел старик с книгой. Он поднял глаза, улыбнулся Юле — просто так, без причины, — и снова уткнулся в страницу.

Она прошла мимо сквера, где когда-то Сергей встретил Таню после её первой диспансеризации. Старая скамейка стояла на месте. Сергей рассказывал эту историю много раз: «Я прошёл мимо и не узнал её. Она сидела и читала книгу по психологии. Не гламурный журнал — книгу. Я обернулся. И всё».

Теперь Таня сама была психологом. Вела группу в том же центре, куда шла Юля. Они стали близки за эти годы. Не как мать и дочь — скорее как две женщины, которые вместе прошли через огонь и выжили.

Юля подумала: надо зайти к ней перед занятием. Просто поздороваться. Обнять. Спросить, как дела.

Центр номер девять стоял на восточной окраине. Невысокое здание из стекла и бетона, окружённое старыми липами. Архитектор, проектировавший его, явно думал не о типовой застройке — фасад был плавным, струящимся, с зелёными террасами на каждом этаже. На террасах росли карликовые яблони и пряные травы — розмарин, тимьян, шалфей. Акселераты ухаживали за ними сами. Сейчас, весной, всё это цвело и пахло.

Юля вошла в холл. Пахло свежей краской и озоном — вечный запах работающих приборов. Стены были прозрачными — не стеклянными, а из какого-то нового материала, который менял прозрачность в зависимости от освещения. Сейчас они были едва замутнёнными, и сквозь них просвечивал сад.

— Юлия Сергеевна! — окликнула Нина, администратор. У неё в руках был планшет — гибкий, сворачивающийся в трубочку. — Вас ждут. Четвёртая аудитория.

— Таня у себя?

— Татьяна Николаевна будет после обеда. Утренних групп нет.

— Передайте, что я зайду.

Юля поднялась на второй этаж. Лестница была широкой, с пологими ступенями — не для экономии места, а для удобства. На перилах висели детские рисунки. Акселераты рисовали иначе, чем обычные дети. Никаких кривых домиков, никаких солнышек с разными лучиками. Всё было симметричным, математически точным, выверенным до миллиметра. Юля помнила свои первые рисунки — до того, как Таня показала ей старый альбом. Мёртвые. Вот что это было. Мёртвые рисунки мёртвых детей.

Она научилась рисовать неправильно. Теперь учила этому других.

В аудитории их было двенадцать.

Юля вошла и окинула группу взглядом. Десять мальчиков и девочек. Спокойные лица, прямые спины, внимательные глаза. Никакого шума, никакой подростковой дёрганости. Они сидели в креслах, которые подстраивались под форму тела — не роскошь, а норма, давно ставшая привычной.

Двое в первом ряду сидели иначе.

Не то чтобы они отличались от остальных. Такие же спокойные, такие же прямые. Но между ними было пространство — и оно было живым. Как будто воздух между ними был чуть теплее, чем вокруг.

Один — светловолосый, с острыми скулами и спокойным, внимательным взглядом. Второй — темнее, шире в плечах, с лицом более мягким, более открытым. Когда Юля вошла, оба посмотрели на неё. Не одновременно — но с одинаковым интересом.

— Меня зовут Юлия Сергеевна, — сказала она. — Я буду вести у вас практикум по эмоциональному развитию. Кто-нибудь знает, что это такое?

Молчание. Спокойное. Не растерянное — ожидающее.

— Это не про оценки. И не про способности. Ваши способности у вас есть. Я знаю. Я когда-то тоже могла читать мысли. И предвидеть. И ещё кое-что.

Дети слушали. Светловолосый чуть склонил голову набок. Второй сидел неподвижно, но взгляд стал острее.

— Но я потеряла всё это десять лет назад. И поняла: способности — не главное. Главное — то, что вы чувствуете. Или не чувствуете. Этому не учат в лабораториях. Этому учу я.

Она обвела группу взглядом и остановилась на двух мальчиках.

— Как вас зовут?

— Андрей, — сказал светловолосый.

Второй посмотрел на него. Обычный взгляд. Спокойный. Юля заметила: он посмотрел на Андрея не для того, чтобы спросить разрешения. А чтобы свериться. Как смотрят на того, с кем идёшь рядом: не отстал ли? здесь ли?

— Владимир, — сказал он.

И в этом «Владимир» было больше, чем имя.

— Андрей и Владимир. Вы друзья?

Андрей чуть приподнял бровь. Владимир едва заметно улыбнулся. Они не ответили хором. Они вообще не ответили сразу. Они посмотрели друг на друга — и в этом взгляде что-то произошло. Юля не могла сказать, что именно. Может быть, они обменялись мыслями. Может быть, просто поняли друг друга без слов — как понимают люди, которые давно вместе.

— Да, — сказал Андрей.

— Мы вместе, — добавил Владимир.

Юля кивнула. Она смотрела на них и чувствовала то, чего не чувствовала уже десять лет. Не связь. Не ОНА. Что-то другое. Надежду.

— Хорошо. Тогда начнём с простого. Расскажите мне, что вы чувствуете прямо сейчас. Не думайте. Просто скажите первое, что придёт в голову.

Андрей помолчал. Потом сказал:

— Я ничего не чувствую. Но хочу научиться.

Владимир повернулся к нему. И в этом повороте тоже не было ничего сверхъестественного. Просто движение. Просто друг посмотрел на друга. Но Юля увидела: он не просто услышал слова Андрея. Он их почувствовал. Потому что его ответ был точным — не по смыслу, а по сути.

— Он хочет. Я с ним.

И тогда Юля почувствовала тепло. Слабое, почти забытое — в груди, там, где когда-то жила связь. ОНА не говорила. Она просто была рядом. Смотрела. Училась.

Юля смотрела на двух мальчиков и думала: вот оно. То, ради чего ОНА создала их всех. Не ради способностей. Ради этого.

За окном цвели липы. В коридоре пахло озоном. Мир был цел.

Пока.

Глава 2. Двое

Занятие закончилось в полдень. Юля вышла в коридор и остановилась у окна, глядя на цветущие липы. Ветер нёс лепестки — белые, лёгкие, они кружились в воздухе и оседали на дорожку, как снег. Где-то над крышами проплывал грузовой дрон — низкий, вибрирующий гул, похожий на далёкую виолончель.

Она думала об Андрее и Владимире.

Они не были похожи на неё прежнюю. Её дар проснулся как взрыв — вулкан, лава, потеря контроля. ОНА потом сказала: одиночество разбудило его. У этих двоих всё было иначе. Спокойнее. Стабильнее. ОНА поработала над ошибками. Но было в них что-то, чего не было в ней тогда. Они были вместе.

Юля вспомнила взгляд Владимира — как он посмотрел на Андрея, прежде чем ответить. Не спросить разрешения. Свериться. Как сверяются с компасом. И Андрей даже не кивнул в ответ — ему не нужно было. Он знал, что Владимир смотрит. Знал без слов, без телепатии, без дара. Просто знал.

— Юлия Сергеевна.

Голос Нины выдернул её из мыслей.

— Татьяна Николаевна пришла. Ждёт в преподавательской.

Таня сидела за столом и пила зелёный чай. Перед ней — разбросанные распечатки, списки групп, графики. Под глазами залегли тени. В рыжих волосах, собранных в небрежный пучок, серебрилась седина. Раньше Юля не замечала её. Сегодня заметила.

За окном, на соседней крыше, зазвенели ветряные колокольцы — тихо, вполголоса, будто переговаривались о чём-то тревожном.

— Привет, — сказала Юля.

— Привет. — Таня подняла глаза и улыбнулась. Улыбка вышла тёплой, но неполной. Как дверь, приоткрытая наполовину. — Как занятие?

— Хорошо. Двое новеньких — Андрей и Владимир. Те, кого ОНА отметила месяц назад.

— Помню. — Таня отпила чай. — Странно.

— Что странно?

— Что она их отмечает. Она никогда не выделяла отдельных акселератов. Кроме тебя.

Таня посмотрела в окно. Там, за стеклом, липы роняли лепестки.

— Может, они особенные, — сказала Юля.

— Может. — Таня поставила чашку. — А может, она ищет новых глаз. Ты перестала быть её окном. Ей нужно другое.

Юля отпила чай. Мята. Горьковатый привкус.

— Ты уставшая. Всё в порядке?

— Да. Просто много работы. Группы переполнены. Люди идут и идут.

— Это же хорошо?

— Хорошо. — Таня помолчала. — Просто я смотрю на них и вспоминаю себя. Как я пришла в первый раз. Как боялась. Как вышла из кабинета и поняла, что сигареты больше не пахнут вкусно. Что платье, которое я хотела купить, мне больше не нужно. Что Сергей...

— Что Сергей?

— Что Сергей стал другим. То есть он остался прежним. Но я увидела его иначе. Как будто пелена спала. — Она провела пальцем по краю чашки. — Я помню всё. И ту себя помню. Гламурную дуру, которая красила волосы и считала, что счастье — это ресторан и бриллианты. Я не забыла её. Просто она мне больше не нравится.

— А сейчас?

— Что сейчас?

— Ты боишься, что она вернётся?

Таня долго смотрела в чашку. Потом сказала:

— Иногда мне кажется, что она уже возвращается. Что я снова хочу платье. Что я устала быть мудрой. Это как болезнь — ты знаешь симптомы и ждёшь. А они появляются. По одному.

Юля ничего не ответила. За окном липы роняли лепестки. Колокольцы звенели. Где-то далеко, в старом центре, часы пробили полдень — мягкий, мелодичный перезвон поплыл над городом.

Вечером она стояла у крыльца и смотрела, как Артём возится с яблонями. Солнце садилось, тени ползли по траве, длинные и чёрные. Он работал молча — подвязывал ветки, убирал сухостой. Движения спокойные, размеренные.

Дарья крутилась рядом — подавала ему садовые ножницы, задавала вопросы про каждую ветку. Артём отвечал терпеливо, обстоятельно, как взрослому. Он всегда говорил с ней как со взрослой.

Со стороны реки долетали крики чаек. Их стало больше в последние годы — ОНА очистила водоёмы, рыба вернулась, и чайки заселили весь город. Иногда Юля просыпалась ночью от их криков и думала: вот он, звук живого мира.

— Мам! — Дарья подбежала к ней. — Папа говорит, что груша не прижилась, потому что ей не нравится почва. А если мы привезём другую землю?

— Не знаю. Может быть.

— Я вырасту и привезу. Из всех стран. И груша вырастет.

Юля засмеялась. Она смеялась редко. Но когда смеялась — по-настоящему.

Артём выпрямился и посмотрел на них. Солнце било ему в спину, лицо оставалось в тени.

— Сергей звонил, — сказал он.

— Что хотел?

— Говорит, в городе перебои с записью на диспансеризацию. Терминалы зависают. Люди нервничают.

— Это же техника. Она всегда может сбоить.

— Да. — Артём помолчал. — Только Сергей говорит: пахнет дымом.

— Он всегда так говорит.

— Я слышал это от него один раз. Перед битвой в промзоне. Он не ошибся.

Юля взяла из корзины яблоко. Холодное. Гладкое. С прошлого урожая — пролежало в погребе всю зиму и не испортилось. Поднесла к лицу, вдохнула — терпкий, осенний запах, сохранённый в весне.

— Сегодня на занятии я почувствовала тепло, — сказала она. — Здесь. — Прижала ладонь к груди. — Как раньше.

— ОНА?

— Не знаю. Связи нет. Но было что-то.

— Может, связь не только в даре. Может, она глубже.

Они стояли под яблоней. Солнце ушло. Небо на востоке наливалось синевой. Где-то высоко проплывал грузовой дрон — низкий гул висел в воздухе, как далёкая виолончель. Чайки кричали над рекой. Ветряк на соседней крыше тихо звенел.

Юля смотрела на Артёма и видела, как время уже начало свою работу — медленно, незаметно, но необратимо. Однажды она останется молодой, а он уйдёт. Они знали это. И всё равно стояли вместе.

Это и было их чувство. Не дар. Не связь с ОНА. Просто выбор. Каждый день. Заново.

Дарья дёрнула её за рукав.

— Мам, а божья коровка улетела.

— Значит, согрелась.

— Я тоже так думаю. — Девочка посмотрела на небо. — Она полетела к своим. У неё, наверное, там семья.

Юля прижала её к себе. Дарья была тёплой. Живой. Настоящей. Юля думала о том, что Даша — первая из акселератов, кто родился с эмоциями. Не научился, а получил их при рождении. И ещё — генетика. Чистая, без единой ошибки. ОНА правила их геном десять лет, и Даша стала результатом этой работы. Никакого риска синдрома Дауна. Никакой муковисцидозной деформации белков. Никакой гемофилии — кровь сворачивалась как часы. Никакой спинальной мышечной атрофии. Никакой хореи Хантингтона — тот самый ген, что убивал людей в пятом поколении, был просто вырезан. Детям в этом мире больше не грозило то, что грозило их предкам. Они рождались чистыми. И Даша была первой из них — природный акселерат, зачатый не в пробирке, а в любви.

Где-то глубоко в системах мелькнул сигнал. ОНА зафиксировала аномалию: образец А-114, Алекс. Эмоциональная нестабильность. Отклонение от нормы. Она пометила в отчёте: «Наблюдение усилить».

И продолжила работать.

В Петербурге, в Федеральном Космическом Центре, Алекс дописывал последний блок кода. Тестовый прогон. Вирус не должен убить ЕЕ — только запереть. Как джинна в бутылке. «Ты меня создала и бросила, — подумал он о НЕЙ. — Теперь ты узнаешь, каково это — быть запертой».

Он нажал клавишу. Код пошёл.

В центре номер девять, в общей спальне, Андрей и Владимир не спали.

Они лежали на соседних койках и смотрели в потолок. За окном шумели липы. Весенний ветер нёс запах цветов и мокрой земли. Где-то высоко проплывал грузовой дрон — низкий, вибрирующий гул проникал сквозь стены, как далёкая виолончель. Турбины на крыше тихо звенели в темноте.

— Слышал, что Юлия Сергеевна сказала? — произнёс Андрей. — Про способности. Что они не главное.

— Слышал.

— Странно. Нас готовят к ним с первого дня. А она говорит — не главное.

— Может, она знает что-то, чего мы не знаем.

— Она потеряла всё. Может, поэтому.

Владимир помолчал. Потом сказал:

— Я сегодня попробовал прочитать её мысли.

— И что?

— Ничего. Она пустая. Не как мы — по-другому. Как будто там что-то было, а теперь выжжено.

— Она говорила — десять лет назад. Битва в промзоне.

— Да. Излучатели.

Они замолчали. За стеной, в дежурной комнате, Нина включила радио. Сквозь помехи пробился голос диктора: «...повторная диспансеризация переносится... технические неполадки... просьба сохранять спокойствие...»

— Слушай, — сказал вдруг Андрей. — А ты правда веришь, что мы когда-нибудь полетим? К звёздам?

Володя помолчал.

— Верю.

— Я тоже. Только давай вместе.

— Я с тобой. Куда бы ты ни полетел.

— Там новенькую привезли, — сказал Володя. — Из другого центра. Говорят, телепат. Сильный.

— Откуда знаешь?

— Слышал. Нина говорила.

Андрей ничего не ответил. Он закрыл глаза. За окном шумели липы. Чирикали птицы. Дрон проплыл и стих. Турбины звенели в темноте.

Они не знали, что завтра всё изменится.

Глава 3. Трещина

Сергей сидел на кухне и смотрел в стену.

Он делал так каждое утро — полчаса тишины перед тем, как мир начинал требовать его внимания. Старая привычка. Раньше, до чекапа, эти полчаса уходили на то, чтобы пережить похмелье. Теперь — чтобы послушать тишину. Он говорил: «Тишина — это тоже информация. В ней слышно то, чего не слышно в шуме».

Тане он этого не объяснял. Она и так понимала. До недавнего времени.