ГЕНОМ СЧАСТЬЯ. АПОКАЛИПСИС.

У банка на Садовом стояла женщина. Лет тридцати пяти, светлые волосы собраны в небрежный хвост. На руках — мальчик, года три, не больше. Он не плакал — просто смотрел на очередь большими глазами. Женщина прижимала его к себе и шептала: «Сейчас, сейчас, потерпи, сейчас получим деньги и пойдём домой». Она повторяла это снова и снова — не столько ребёнку, сколько себе.

Терминал пискнул и погас. Женщина замерла. Потом ударила ладонью по экрану — раз, другой. Ребёнок заплакал. Кто-то в очереди выругался. Кто-то крикнул: «Да что ж это творится-то?!»

Женщина стояла, прижимая плачущего сына, и смотрела на чёрный экран. В её глазах не было злости. Только растерянность. Только страх.

Женщина с ребёнком ещё стояла у погасшего терминала, когда с соседней очереди донёсся крик.

— Нет! Нет, вы не понимаете! Мне нужно! У меня муж... муж в больнице! — кричала другая женщина, немолодая, в сером пальто. Она колотила ладонью по погасшему экрану. — Вы включите! Включите немедленно!

Люди вокруг отступили. Кто-то попытался её успокоить — она отмахнулась, как от мухи. Лицо её было перекошено — не злостью, а ужасом. Чистым, животным ужасом, как у человека, который понял, что земля уходит из-под ног.

— У меня там всё! Всё! Карта не работает! Телефон не работает! Я не могу... я не могу ему помочь!

Она села прямо на асфальт, закрыла лицо руками и завыла. Не заплакала — именно завыла, низко, утробно, как раненое животное. Очередь молчала. Все смотрели на неё — и никто не подходил. Они не знали, что делать. Они не видели истерики пятнадцать лет. Они забыли, как это бывает.

Женщина с ребёнком, та самая, что только что прижимала к себе сына, вдруг подошла к сидящей. Протянула руку.

— Вставайте, — сказала она тихо. — Вставайте. Мы что-нибудь придумаем.

Но женщина в сером пальто не слышала её. Она выла.

Вечером она выйдет из дома, возьмет палку и встанет у ворот центра номер девять. Пока она этого не знает.

Светофоры на перекрёстках мигали жёлтым. Трамваи ходили с опозданием. Воздушное такси село прямо на газон в парке — навигация отказала , и пилот не стал рисковать.

Пневмопоезд встал в туннеле на двадцать минут. Люди выбирались пешком, подсвечивая дорогу мёртвыми телефонами. Никто не кричал — пока. Но в тишине туннеля, в темноте, в запахе нагретого металла что-то зрело.

Где-то далеко, на восточной окраине, зажглись и погасли огни. Ещё один квартал ушёл в темноту. Ещё одна тысяча людей осталась без света.

5

В столовой было тихо.

Алиса сидела у окна. Кипельно-белые волосы собраны в тугой узел, но одна прядь выбилась и падала на висок. Голубые глаза смотрели в тарелку.

Андрей и Володя стояли с подносами.

— Давай сядем, — сказал Андрей.

— Куда?

— К ней. Она прикольная.

Володя покосился на Алису.

— Она же блок ставит. Я даже сквозняк еле слышу.

— А ты не слушай. Просто сядь.

Они подошли. Андрей поставил поднос напротив Алисы. Володя — рядом, сбоку. Она подняла глаза. Ледяные. Спокойные. Слишком спокойные.

— Можно?

— Садитесь.

Андрей сел. Володя ещё секунду помедлил и сел тоже.

— Ты всегда одна сидишь, такая серьезная!? — сказал Андрей.

Алиса чуть пожала плечами.

— Привыкла.

— У вас в центре тоже так было? — спросил Володя и осёкся. — Прости. Я не хотел про то.

— Ничего. — Она провела пальцем по краю тарелки. — Да. Тоже.

Андрей кашлянул.

— Слушай, а ты... Ты вообще как сюда попала? Ну, после того центра?

— Долгая история.

— У нас время есть. Практикум все равно перенесли.

Алиса посмотрела на него. Потом на Володю. Что-то в её взгляде изменилось — не потеплело, но стало менее ледяным.

— Меня везли в грузовом отсеке, — сказала она. — Вместе с оборудованием. Как ящик с запчастями.

— Врёшь, — вырвалось у Володи.

— Не вру. Там было темно и пахло машинным маслом. Я стучала в стенку, но никто не слышал. Или не хотел слышать.

Андрей и Володя переглянулись.

— Это же... — начал Андрей.

— Неправильно? — Алиса усмехнулась уголком губ. — Я знаю. Но тогда всем было всё равно. Лишь бы вывезти нас до того, как толпа прорвётся.

— Ты боялась? — спросил Володя.

Алиса долго молчала.

— Да. Но не темноты. Я боялась, что они прорвутся раньше.

За соседним столом кто-то уронил ложку. Звук прокатился по столовой и затих.

— У нас такого не будет, — сказал Андрей. — Мы не дадим.

Алиса подняла глаза.

— Ты правда в это веришь?

— Верю.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела взгляд на Володю.

— А ты?

— Я? — Володя замялся. — Я верю ему. Он у нас дюже умный.

Андрей фыркнул.

— Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно. Ты собрал решётку на девяносто девять и восемь. Ты умный. А я просто слушаю.

Алиса вдруг улыбнулась — в первый раз за всё время. Улыбка была слабой, почти незаметной, но настоящей.

— Вы прикольные, — сказала она.

— Спасибо, — ответил Андрей.

— Это не комплимент.

— А мы принимаем как комплимент.

Володя усмехнулся. Алиса покачала головой, но улыбка не исчезла.

За окном шелестели липы. Солнце качалось на ветвях. Где-то высоко нервно и неровно гудел почтовый дрон — высокий, надсадный, как уставшая муха у потолка.

— Их становится больше, — сказал Володя. — Тех, кто не улыбается. Они думают иначе. Их мысли громче. Они боятся. Они становятся агрессивны И они злятся.

— На кого?

— На всех. На тех, кто улыбается. Нас они тоже не любят. Они считают, что мы — часть системы . Что мы виноваты.

— Но мы не виноваты.

— Они не знают. Они просто ищут крайних, на кого выплеснуть страх.

6

Вечером в центре включили резервное питание.

Свет стал тусклым, желтоватым. Коридоры наполнились тенями — длинными, дрожащими. Рисунки на стенах в этом свете казались другими. Не симметричными и правильными, а зловещими. Как будто дети, нарисовавшие их, знали что-то, чего не знали взрослые.

Юля приехала перед закатом.

Андрей и Володя ждали в аудитории. Не на своих местах — рядом.

— Юлия Сергеевна. Что происходит?

— ОНА молчит. Сопротивление вышло из тени. Листовки по всему городу.

— Что в них?

— «Ваше счастье отключили. Спросите — кому выгодно».

— И кому? — спросил Володя.

— Нам. Так они говорят.

Володя прикрыл глаза.

— Я слышу их. Тех, кто читает. Они не верят — пока. Но им страшно. А страх ищет выход.

— Что нам делать? — спросил Андрей.

— Оставаться людьми. Даже если вокруг перестанут.

7

Ночью Андрей и Володя сидели на крыше.

Город внизу был другим. Огни горели не везде. Тёмные пятна расползались по карте, как чернила. В этой темноте что-то двигалось — не люди, тени людей.

Воздух пах иначе. Не летом, не липами — пылью. И чем-то ещё. Гарью.

— Я чувствовал Риту, — сказал Володя. — Она говорила с Сергеем. Он просил посчитать, сколько людей уже не держит чекап.

— И сколько?

— Она не знает. Но много. Те, кто не проходил диспансеризацию больше трёх лет. У них возвращается агрессия. Медленно. Но возвращается.

— Значит, они опасны?

— Будут. Через неделю. Может, две.

Андрей посмотрел на тёмный город.

— Мы созданы для звёзд, — сказал он.

— Знаю.

— А наверное придётся драться.

— Знаю. — Володя повернулся к нему. — Но мы всё равно полетим. Потом. Когда всё закончится.

— Я с тобой, дружище.

— Я с тобой.

— Она красивая, — вдруг сказал Андрей.

Володя повернулся к нему.

— Ты про Алису?

— Нет, про уборочного робота. Конечно про Алису.

— Красивая, — согласился Володя. — Только холодная.