ГЕНОМ СЧАСТЬЯ. АПОКАЛИПСИС.

Сегодня тишина была не такой. Что-то изменилось. Не в звуках — в воздухе. Как будто давление упало перед грозой. Сергей чувствовал это старым анализаторским чутьём.

Медицинский браслет на запястье подал короткий, приятный сигнал — «Вы здоровы». Сергей даже не заметил его. Этот звук стал частью тишины.

Он встал и подошёл к окну. Квартира на девятом этаже. Город внизу просыпался. Где-то глубоко под землёй проплывал пневмопоезд — низкий, утробный гул донёсся сквозь толщу бетона и стих. Как далёкий орган. Как предупреждение.

Он взял телефон и набрал Артёма.

— Приезжай, — сказал он. — И Юлю бери.

Рита приехала первой.

Вошла, не поздоровавшись, села за стол. Короткая стрижка, цепкий взгляд, ладони на столе — вниз, будто готовая вскочить в любой момент.

— Терминалы зависли по всей стране, — сказала она. — Не только у нас. В Новосибирске, в Питере, в Краснодаре. Люди записывались на месяц вперёд, а теперь — ничего. Очереди. Крики.

— Крики? — переспросил Сергей.

— Крики. Ты помнишь, когда в последний раз люди кричали в очередях?

— Пятнадцать лет назад.

— Вот именно. Еще задержки в платежах. Везде, каскадом. Дно тянет за собой другое. Люди не готовы к этому. Ни у кого нет налички.

Сергей молчал. Он помнил. Очереди в ларьки за дешёвым пивом. Давка в метро. Мат на перекрёстках. Всё это ушло. Люди стали спокойными. Они не кричали пятнадцать лет.

— ОНА? — спросил он.

— Работает. Связь есть. Но сигнал нестабильный. Как будто помехи.

— Откуда?

— Я не знаю. Я не программист. Но если хочешь знать, что я думаю... — Рита замолчала.

— Говори.

— Кто-то режет её. Не снаружи — изнутри.

Юля и Артём приехали через час. Дарью оставили у соседки — старой женщины, которая не прошла чекап по возрасту, но любила детей.

В квартире собрались все. Лёва, Илья, Рита. Сергей сидел за столом. Таня стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Она не садилась.

Юля заметила: на Тане было новое платье. Ярко-красное, обтягивающее, с открытыми плечами. Не из тех, что носят психологи в центре коррекции. Из тех, что носят в дорогих ресторанах. Она купила его вчера — Юля поняла это сразу, потому что в прошлый раз Таня была в простой серой кофте, а теперь стояла в красном. От этого было не по себе.

— Что известно? — спросил Артём.

Таня перехватила взгляд Юли и чуть вздёрнула подбородок.

— Нравится? — спросила она. — Настоящий шёлк. Я сто лет не носила шёлка.

— Откуда деньги? — спросил Сергей. Голос его был тихим, но все услышали.

Таня посмотрела на него.

— Сняла с карты. Расчеты нигде не проходят, так я наличкой. Там ещё оставалось. Правда я у тебя молодец?!!

— Мы откладывали на черный день.

— Я не хочу об этом думать.

Никто не ответил. Рита опустила глаза. Лёва кашлянул. Сергей смотрел на жену, и в его взгляде было то, чего Юля никогда раньше не видела. Не злость. Не обида. Страх.

Таня стояла в своём красном платье, как чужая женщина, случайно забредшая в эту квартиру.

— Терминалы диспансеризации зависли по всей стране, — сказал Сергей, отводя взгляд. — Рита говорит — помехи в сигнале ОНА. Повторную процедуру отложили на неопределённый срок.

— Это технический сбой. Такое бывает, — сказал Артём.

— Бывает. Но не у ОНА. Она не допускает сбоев.

Артём хотел возразить — и не стал. Он знал: ОНА не ошибается. Если случился сбой — значит, кто-то его организовал.

— Сопротивление? Начакли шевелиться, сволочи. Почуяли момент — сказала Юля.

— Возможно. — Сергей посмотрел на неё. — Ты что-то чувствуешь?

— Нет. Связи нет. Только... — она запнулась. — Вчера на занятии. Когда Андрей и Владимир ответили. Я почувствовала тепло. Как раньше. На секунду.

— ОНА?

— Не знаю. Может быть.

Лёва кашлянул.

— Если сопротивление снова взялось за дело, у них может быть излучатель. Или что похуже.

— Излучатели уничтожили в промзоне, — сказал Артём.

— Не все. Второй скрылся с копиями. Мы так и не нашли его.

Повисла тишина. И в этой тишине из-за окна раздался гул беспилотного аэротакси, пролетевшего мимо

— Нужно проверить центр, — сказал Сергей. — Если кто-то атакует ОНА, акселераты — их цель.

— Почему акселераты? — спросила Юля.

— Потому что они — её глаза. Если ты хочешь ослепить кого-то, ты бьёшь по глазам.

В Петербурге Алекс смотрел на монитор. Тестовый прогон прошёл. Вирус миновал защитные барьеры. ОНА ещё работала, но внутри неё уже поселился холод. Он открыл второй блок. Тот, что отключит диспансеризацию и положит все сети на лопатки.

«Ты хотела, чтобы они были счастливы? — прошептал он. — Посмотрим, что они будут делать без тебя».

В центре номер девять было тихо.

Юля и Артём вернулись под вечер. Нина встретила их в холле.

— Всё спокойно? — спросила Юля.

— Да. Занятия по расписанию. Андрей и Владимир спрашивали о вас.

— Что именно?

— Хотели знать, когда будет следующий практикум. Сказали, что им понравилось.

Юля кивнула и поднялась на второй этаж. Артём остался внизу — проверить охрану.

В коридоре горел мягкий, рассеянный свет. На стенах — рисунки акселератов. Юля шла мимо них и вдруг остановилась.

Один рисунок был другим.

Не симметричным. Не математически точным. На нём был изображён дом — с плавными, неправильными окнами. И подпись внизу: «Такой, как у вас».

Юля смотрела и не могла отвести взгляд. Кто-то из детей нарисовал это. Кто-то, кто понял.

Из коридора донёсся мягкий мелодичный сигнал — уборочный робот закончил цикл. Звук, похожий на первую ноту колыбельной. И тишина.

Она пошла дальше. В спальне горел свет. Володя сидел с закрытыми глазами, прижав ладони к вискам. Андрей был рядом. Когда Юля вошла, Володя открыл глаза.

— Юлия Сергеевна.

— Не спится?

— Я пытаюсь слушать, — сказал Володя. — ОНА молчит. Как будто дверь закрыли.

— Может, сбой? — спросил Андрей.

— У НЕЕ не бывает сбоев.

Юля стояла в дверях и смотрела на них. Два мальчика. Две половины одного целого. Они ещё не знали, что надвигается.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи, — ответили они. Андрей первый, Володя — сразу за ним.

Юля закрыла дверь. Тепло в груди не возвращалось. ОНА молчала.

В преподавательской Юля застала Таню. Та сидела за столом и смотрела в одну точку.

— Знаешь, кого я сегодня видела? — спросила Юля. — Мужчину. Он не улыбался.

Таня подняла глаза.

— Их становится больше.

— Мне показалось, или...

— Не показалось. — Таня поставила чашку. — Я веду группу для тех, кто прошёл чекап. Они все улыбаются. Мрачные и злые. Но в последнее время я замечаю — в городе всё чаще встречаются те, кто не улыбается. Они не проходили диспансеризацию. Или она на них не действует. Они... другие.

— Опасные?

Таня помолчала.

— Пока нет. Но они напуганы. А страх... ты знаешь, что делает страх с людьми.

У банка на Садовом, когда стемнело, появился человек.

Он не был похож на мародёра. Обычное лицо, потрёпанная куртка, усталые глаза. Он держал в руках пачку листовок. Крупный шрифт, короткие фразы: «Ваши деньги украли. Ваше счастье отключили. Спросите — кому это выгодно?»

Человека звали Виктор. Он не был лидером "Сопротивления". Он был рядовым. Три года назад его брат прошёл чекап и перестал узнавать родных. Улыбался, кивал, говорил правильные слова — и не чувствовал ничего. Виктор не простил. Он пришёл в Сопротивление, потому что хотел вернуть брата. Потому что верил: акселераты — это угроза. Потому что ему нужен был враг.

Он расклеил листовку на столбе и пошёл дальше.

Глава 4. Лабораторный практикум

Андрей проснулся за минуту до сигнала.

Не способность — привычка. За семь лет тело научилось чувствовать время кожей, как растение чувствует рассвет. Он лежал и смотрел, как медленно светлеет потолок. Серый становился серебряным, серебряный — белым.

Сигнал прозвучал мягко, вплетаясь в тишину, а не разрывая её. Первая нота колыбельной.

Володя уже сидел на койке.

— Ты тоже не спал, — сказал Андрей.

— Нет.

— Звёзды?

— Юлия Сергеевна. Её слова. Что способности — не главное.

— Надумал?

— Ничего. Поэтому и не спал.

Андрей встал и подошёл к окну. Стекло было прохладным. За ним цвели липы — белые лепестки дрожали в утреннем свете. Птицы вовсю пели весенние песни. Уборочный робот полз по дорожке, оставляя за собой влажный след, похожий на серебряную нить. Высоко над крышами проплывал почтовый дрон — маленький, юркий, он гудел, как шмель, запутавшийся в шторе.

— Сегодня телекинез, — сказал Андрей.

— Знаю.

— Волнуешься?

— Нет. А ты?

— Нет.

Слова упали в тишину и остались лежать. Они врали друг другу. И оба это знали.

Лаборатория дышала.

Прозрачные стены пропускали свет, но не взгляды. Мягкий пол глушил шаги. Воздух пах озоном — не резко, а тонко, как после дальней грозы. Капсулы стояли полукругом: белые, обтекаемые, похожие на гигантские семена.

Михаил Петрович ждал у входа. Шестьдесят лет, седые волосы, очки в тонкой оправе. Он носил их не для зрения — зрение ему поправили давно. Он говорил, что стёкла помогают ему думать: мир за ними становился чуть более чётким, чуть более понятным.

— Микрочастицы, — сказал он, и голос его прозвучал негромко, но все услышали. — Углеродные нанотрубки. Материал для проектируемых межзвёздных кораблей. Лёгкий, как паутина. Прочный, как алмаз. Через несколько лет такие решётки будут собирать на орбите. Мы готовим рывок в космос. Сегодня — соберёте вы. В масштабе один к миллиону.

Голограмма развернулась в воздухе: ажурная конструкция, похожая на кристаллическую снежинку, увеличенную в тысячу раз. Каждый узел светился мягким голубым.

Андрей и Володя переглянулись. Короткий взгляд. Без слов. Не телепатия — просто понимание. То, ради чего их создали. Не оружие. Созидание.

Алиса вошла в капсулу первой.

Она двигалась грациозно, но в этой плавности была не женственность, а тренированная чёткость. Кипельно-белые волосы до плеч. Идеально-фарфоровая кожа. Голубые глаза, которые смотрели не на мир — сквозь него. Идеальный прмой носик. Она появилась в группе недавно, после того как её центр расформировали, и до сих пор оставалась чужой. Не потому что её не принимали. Потому что она сама не входила.

— Образец А-12, — произнёс Михаил Петрович. — Начинайте.

Она села. Закрыла глаза. Капсула ожила — засветилась изнутри мягким золотистым светом.

На голограмме возникло рабочее поле: россыпь частиц, похожих на светящуюся пыльцу. Первая дрогнула. Вторая. Третья. Они двигались неуверенно, рывками, как будто Алиса пробовала их на ощупь — не руками, а чем-то другим, более тонким. Одна частица сорвалась, ушла в сторону. Алиса нахмурилась. Частица вернулась.

Через десять минут решётка была собрана. Не идеально — в дальнем узле остался зазор, микроскопический, но заметный. Алиса открыла глаза и вышла из капсулы. Лицо бледное. На лбу — испарина. Она покачнулась.

Андрей шагнул вперёд и подхватил её за локоть. Сам не ожидал. Просто сделал.

— Спасибо. — Голос ровный, но в голубых глазах что-то дрогнуло.

Володя смотрел. Его пальцы сжались в кулак — и тут же разжались. Он подошёл на секунду позже, чем нужно.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да. — Алиса уже высвободила руку.

Андрей сел в капсулу.

Мягкое кресло обхватило тело. Датчики зафиксировали пульс, дыхание, альфа-ритмы. Он закрыл глаза — и мир исчез. Осталось только поле: светящаяся пыльца, ожидающая приказа.

Он потянулся к первой частице.

Телекинез не был похож на движение руки. Скорее — на желание, которое становится реальностью. Как во сне, где ты летишь не потому что машешь крыльями, а потому что хочешь лететь. Частица сдвинулась — плавно, послушно. За ней вторая. Третья.

Он чувствовал их. Не как предметы — как продолжения себя. Они были тёплыми. Живыми. На мгновение ему показалось, что он слышит их — не мысли, а что-то более древнее. Вибрацию. Гул. Так гудит земля, если приложить к ней ухо.

Решётка росла. Узел за узлом. Он работал в трансе — время исчезло, осталось только движение. Когда последняя частица встала на место, он открыл глаза.

Конструкция была идеальной.

Михаил Петрович долго смотрел на голограмму. Потом снял очки, протёр стёкла — верный признак волнения — и сказал:

— Девяносто девять и восемь десятых. Лучший результат в истории центра.

Андрей вышел из капсулы. Голова кружилась. Откат был мягким, но ощутимым — как после долгого бега. Перед глазами плыли световые пятна.

— Сильно? — спросил Володя.

— Терпимо.

— У неё было хуже.

— Я знаю. Я не собираюсь повторять.

Володя вошёл в капсулу последним.

Но прежде чем начать работу, он закрыл глаза и прислушался. Не к частицам — к людям. Это была его особенность: он всегда сначала слушал, потом действовал.

Андрей у стены. Спокойствие — но под ним тонкий, едва заметный ток тревоги. Как вода подо льдом.

Алиса в углу. Блок. Она умела закрываться. Но сквозь блок сочилось что-то — не слова, ощущение. Холодный сквозняк из приоткрытой двери.

Михаил Петрович. Цифры. Проценты. Мысль о том, что отчёт нужно подать до вечера.

И ещё кто-то. Далеко. За стенами центра, за парком, за жилыми кварталами. Мысль — громкая, горячая, как выхлоп. «Где наши деньги? Они виноваты. Они отключили счастье. Они должны ответить».

Володя вздрогнул и открыл глаза.

— Что? — спросил Михаил Петрович.

— Ничего. Помехи.

Он приступил к работе. Частицы потекли к узлам — медленнее, чем у Андрея, но точнее. Володя не гнался за скоростью. Он собирал решётку как мозаику: каждая частица на своё место, каждая связь выверена до ангстрема.

Через пятнадцать минут конструкция была готова.

— Девяносто девять и шесть, — сказал Михаил Петрович. — Второй результат.

Володя вышел. Андрей ждал его у стены.

— Ты что-то услышал.

— Да.

— Что?

— Человек в городе. Злой. Думал про нас.

— Что именно?

— «Они должны ответить».

Андрей помолчал.

— Случайность.

— Может.

Но оба знали: случайностей в мире ОНА не бывает.

Вечером они сидели на крыше.

Это место они нашли через месяц после заселения — старый пожарный выход, заваренный решёткой, но не до конца. Если пролезть под ней и подняться по ржавым ступеням, попадаешь на плоскую крышу. Отсюда был виден весь город.

Солнце садилось. Липы внизу стали чёрными. Грузовой дрон проплывал над восточной окраиной — низкий гул плыл над городом, как виолончельная нота. Ветряные лопасти на соседней крыше звенели — тихо, вполголоса, будто переговаривались.

— Я сегодня собрал решётку, — сказал Андрей. — Для кораблей.

— Знаю. Я видел.

— Девяносто девять и восемь. Это почти предел.

— Почти.

— Ты хочешь сказать — можно лучше?

— Я хочу сказать — ты не торопился. Ты наслаждался.

— Частицами?

— Ими.

Андрей усмехнулся. Редкий звук — почти чужой.

— А кем бы ты хотел наслаждаться?

Володя не ответил. Он смотрел на закат. Солнце ушло. Небо на востоке наливалось синевой, и в ней уже дрожала первая звезда.

— Алиса, — сказал он. — Ты подхватил её.

— Она чуть не упала.

— Она не падает. Я читал её. Немного. Она ставит блок, но я чувствую. Она сильная. И она это знает.

— К чему ты?

— Ни к чему. — Пауза. — Она тебе нравится?

Андрей повернулся. На крыше было тихо. Лопасти замолчали, будто прислушиваясь.

— Я не знаю, что значит «нравится», — сказал он. — Я ничего не чувствую. Только иногда — когда ты рядом. Когда работаю. Когда смотрю на звёзды. Это не чувство. Это... тепло.

— Тепло — уже чувство.

— Может быть.

Они замолчали. Звезда на востоке разгоралась.

— Я сегодня ещё кое-что услышал, — сказал Володя.

— Что?

— Юлию Сергеевну. Она шла по коридору. Думала о нас.

— Что именно?

— Что мы — будущее. Что ради нас всё. — Пауза. — И ещё. Она чувствует холод. Где-то внутри. Как будто что-то надвигается.

Андрей ничего не ответил. Он смотрел на звезду. Она дрожала — одинокая, холодная, далёкая.

— Мы всё равно полетим, — сказал он. — К звёздам. Несмотря ни на что.

— Я с тобой, дружище. Куда бы ты ни полетел.

Старая формула. Но сегодня она прозвучала иначе. Не как констатация. Как клятва.

Внизу, в спальне, зажёгся свет. Кто-то из младших включил радио. Голос диктора — спокойный, почти скучающий — просочился сквозь помехи:

«...Инцидент на Садовом кольце. Водитель грузового фургона отказался уступить дорогу машине скорой помощи. Бригада медиков опоздала на вызов на четырнадцать минут. Это первый подобный случай за десять лет. Причины выясняются...»

Музыка. Тихая, фоновая.

Андрей и Володя не слышали. Они сидели на крыше и смотрели на звёзды.

Они не знали, что четырнадцать минут — это трещина. Что водитель фургона проснулся сегодня утром и впервые за десять лет почувствовал злость и раздражение. Что завтра таких водителей будет намного больше. Что послезавтра скорая не доедет.

Они не знали.

Завтра всё изменится.

Глава 5. Шёпот

1

Михаил Петрович не спал.

Он сидел в своём кабинете на втором этаже и смотрел на голограмму нанорешётки. Конструкция висела в воздухе — ажурная, совершенная. Девяносто девять и восемь десятых. Лучший результат в истории центра. И самый страшный.

Он снял очки и протёр стёкла — машинально, как делал всегда в минуты волнения. Пальцы дрожали. Не от возраста — от того, что он увидел на графиках.

Два всплеска. Андрей: эмоциональный импульс во время телекинеза. Не просто нейронная активность — что-то глубже. Тепло. То самое, которое старый нейрофизиолог видел в графиках много лет назад, когда тестировали Юлю. Владимир — через минуту. Всплеск другого типа: не созидание, а настройка. Он слушал. И услышал что-то за пределами центра.

Связь работала. ОНА тянулась к ним сквозь помехи, сквозь холод, сквозь то, что резало её изнутри.

Михаил Петрович открыл файл и начал печатать — быстро, сбивчиво, стирая и переписывая.

«Связь не прервана. Если тот, кто атакует ЕЕ, узнает — акселераты здесь станут целью. Не теоретически. Конкретно. Образцы А-17 и В-23. Зафиксирован эмоциональный контур. Требуется...»

Он остановился. Стёр последнее слово. Написал: «Требуется чудо».

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Ему было пятьдесят восемь. Тридцать из них он отдал нейрофизиологии. Он видел, как рождалась ОНА, как запускалась программа чекапов, как приходили первые пациенты и выходили другими. Он видел Юлю — совсем ещё ребёнка, с рыжими волосами и пустыми глазами. Он видел, как она училась смеяться. Он верил в проект. Верил, что ОНА спасла человечество.

Теперь эта вера трещала по швам.

Он думал об Андрее и Володе. Два мальчика, которые вчера собрали нанорешётку для космических кораблей. Они мечтали о звёздах. О межзвездных перелетах. О колонизации. Они были лучшими из всех, кого он учил. И они не знали, что их связь с ОНА — их тепло — делает их мишенями.

За окном было тепло и пахло сиренью..

Он не знал, что завтра всё изменится. Но чувствовал. Как старые раны чувствуют приближение грозы.

ОНА фиксировала аномалию. Но было что-то ещё. Что-то, что не укладывалось в цифры.

Холод. Не физический — информационный. Как будто кто-то намертво закрыл дверь, которую она не знала, что открыла. Она попыталась проверить систему. Всё работало. Но холод остался — слабый, далёкий, почти незаметный.

Она не знала этого чувства. Оно было новым. Оно мешало считать. Оно отвлекало.

Позже, когда она научится называть вещи своими именами, она поймёт: это был страх.

Пока — только холод.

Алекс открыл третий блок. Тот, что отключит связь между центрами и НЕЙ. Пусть они останутся без помощи. Пусть каждый выживает сам.

«Ты говорила, что создала нас для будущего, — сказал он ЕЙ в темноту. — Но ты даже не попрощалась».

2

Сергей проснулся от тишины.

Не той, которую он любил, — наполненной, живой, в которой слышно то, чего не слышно в шуме. Другой. Мёртвой. Телефон лежал на тумбочке чёрным прямоугольником. Ни сводок, ни сообщений, ни утреннего сигнала от ОНА. Просто молчание.

Он встал и подошёл к окну. Солнце уже встало, но свет был плоским, как на экране. Липы в парке стояли тёмные, тяжёлые от летней листвы. Ветряные лопасти на крыше соседнего дома молчали — ветер дул, но они не отзывались.

Старое чутьё — то самое, которое когда-то помогало вычислять кидал и подставных, а потом предсказывать беду, — проснулось и заскреблось внутри.

Он посмотрел на спящую Таню. Рыжие волосы разметались по подушке. Она их выкрасила , чтобы закрасить седину. На спинке стула висела новая юбка — тёмно-зелёная, по цвет глаз, с высоким разрезом. Рядом, на полу, стояли туфли на тонком каблуке. Она купила их вчера. Третья покупка за неделю. Не красное платье — на этот раз юбка. И туфли. И ещё что-то в коробке, что она не показала.

Телефон пискнул. Короткое сообщение от Риты: «Связи с ОНА нет. Терминалы мертвы. Выезжаю».

Следом — от Лёвы: «В городе перебои везде. Народ нервный. Будь дома».

Сергей набрал Риту.

— Мне нужен расчёт, — сказал он. — Сколько процентов населения не прошли повторную диспансеризацию за последние полгода. На ком чекап уже не держится. Через сколько они начнут срываться.

— Ты думаешь, они опасны?

— Я думаю, мы должны знать, сколько у нас времени.

Рита помолчала.

— Я попробую. Но без ОНА данные собирать сложно.

— Собери.

Он положил телефон и потёр переносицу. За спиной скрипнула дверь. Таня стояла на пороге — в новой юбке, с распущенными волосами. Она не красилась косметикой — пока. Но что-то в ней уже изменилось. Не внешность. Осанка. Взгляд.

— Ты опять со своей войной, — сказала она.

— Это не война. Пока.

— А когда будет — ты мне скажешь?

Он не ответил. Она прошла на кухню, и каблуки простучали по полу — резко, звонко, вызывающе.

3

Андрей проснулся и сразу понял: что-то не так.

Тепло, которое он чувствовал вчера во время практикума, истончилось. Не исчезло — но стало далёким, как воспоминание о солнце в пасмурный день.

Володя сидел на койке, прикрыв глаза.

— Слышишь что-нибудь?

— Ага. — Володя поморщился. — Люди в городе злые. Как будто все не выспались разом. Мысли скачут. Один думает про деньги — не пришли. Второй — про очередь в банке. Третий просто орёт внутри. Без слов.

— ОНА?

— Глухо. Как будто её заперли где-то.

В дверь постучали. Нина. Планшет в руках держала как опору.

— Практикум перенесли. Михаил Петрович просил зайти.

— Что-то случилось?

— В городе перебои. Связь, платежи. Ничего серьёзного. Но он хочет поговорить.

Она вышла. Андрей спустил ноги с койки.

— Слушай, — сказал он. — А тебе страшно?

— Мне? — Володя хмыкнул. — Вообще-то да.

— Серьёзно?

— А тебе нет?

— Ну... — Андрей замялся. — Не знаю. Вроде нет. А вроде и есть. Как будто внутри что-то сжимается.

— Это и есть страх, — сказал Володя. — Поздравляю. Ты научился.

— Да ну тебя. — Андрей швырнул в него подушкой. — Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно. Страх — это нормально. Юлия Сергеевна говорила: мы созданы без чувств. А они появляются. Значит, мы живые.

— А если страх — это только начало? Если потом появится что-то ещё?

— Например?

— Ну... злость. Ненависть.

— Не знаю. — Володя помолчал. — Но если появится — мы справимся.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что мы вместе.

— А если нас разлучат?

— Кто?

— Ну... те, кто снаружи.

— Не знаю. — Володя подошёл и встал рядом. — Но я тебя найду. Где бы ты ни был.

— Я с тобой.

— Я с тобой.

Они постояли у окна. Внизу уборочный робот полз по дорожке. Солнце светило. Где-то высоко неровно, с перебоями гудел почтовый дрон — высокий, надсадный, как шмель в банке.

4

К полудню город ещё жил.

Но жизнь стала дёрганой, как пульс при аритмии. Соцсети то работали, то нет. Страницы грузились с задержкой в несколько минут. Мессенджеры отправляли сообщения через раз. Видеосвязь рассыпалась пикселями, голоса превращались в скрежет.

Платежи проходили с перебоями. Где-то терминал оживал — и очередь выдыхала. Где-то зависал — и очередь начинала роптать. Не кричать — пока нет. Переглядываться. Спрашивать: «У вас прошло? А у вас?»

Банкоматы работали через один. У работающих выстраивались очереди — длинные, молчаливые, напряжённые. Люди снимали наличные. Те, кто ещё вчера забыл, как выглядят бумажные деньги, теперь сжимали их в кулаках.