Агония света

Агония света.

Глава 1. Дно

Я пришла на мост, когда солнце уже умирало.

Оно истекало кровью в чёрной воде — багровые потёки расползались по ряби, словно рана, которую некому исцелить. Я смотрела на это и чувствовала странное, горькое родство. Мы с этим закатом были похожи. Оба догорали. Оба никому не были нужны.

Ветер трепал мой плащ — старый, чужой, украденный с чьего-то огорода месяц назад. Под ним — платье, которое я не стирала так давно, что оно намертво пропиталось запахом подворотен: сыростью, дымом, чужим потом. Я помнила времена, когда одежда пахла лавандой. Мама всегда клала в сундук мешочки с сушёными цветами. «Чтобы ты пахла летом, моя Эли», — говорила она.

Мама. Я запретила себе думать о ней. Но мысли не слушались. Они вообще никогда не слушались — чужие мысли, чужая боль, чужие страхи. Они лезли в мою голову без стука, как непрошеные гости, и оставались там гнить.

Я подошла к самым перилам. Пальцы легли на холодный камень. Внизу, в тридцати футах подо мной, вода билась о каменные опоры — жадно, нетерпеливо. Она ждала.

Наклонившись, я увидела своё отражение.

Из воды на меня смотрела чужая женщина.

Я помнила себя другой. Тоненькая девочка с пепельными косами, которые мама заплетала, напевая глупые песенки. У той девочки был смех — звонкий, как колокольчик, и глаза чистого небесного цвета.

Сейчас из реки глядело существо с заострившимися скулами, обтянутыми восковой кожей. Глаза запали так глубоко, что казались двумя чернильными провалами — проклятие всегда проступало в минуты сильных чувств, выедая голубизну из радужки. Под этими глазами залегли тени — не синяки недосыпа, а нечто иное. Следы чужой боли. Я носила их, как медали. Вернее, как клеймо.

Висок пересекала тонкая голубая нить вены, пульсирующая даже сейчас — слишком близко к поверхности, слишком заметно. Я выглядела так, будто меня можно разбить одним прикосновением. Хрупкая. Прозрачная. Фарфоровая кукла, которую выбросили за ненадобностью.

Я подняла руку к лицу. Рукав плаща соскользнул, обнажив запястье. Даже в сумерках было видно — оно всё исполосовано. Не порезы, нет. Это были чужие раны. Когда я вытягивала боль из умирающих и больных, их увечья иногда отзеркаливались на моей коже. Вот этот рваный шрам — девочка, попавшая под телегу. Вот этот ожог — старик-погорелец. А вот эти три параллельные линии — женщина, которую ревнивый муж полоснул ножом. Я спасла её. Она выжила и ушла к нему обратно. А шрамы остались у меня.

Я вела счёт. Неосознанно, как другие считают дни до праздника. Сто сорок три человека. Сто сорок три раза я вбирала в себя чужое страдание, чтобы подарить им облегчение. И знаете, что я получила взамен?

Ни одного «спасибо».

Нет, я не ждала благодарности. Я вообще ничего не ждала. Но когда та самая женщина, которую я вытащила с того света, закричала «Ведьма!» и швырнула в меня камнем… что-то во мне сломалось. Не сердце — сердце я разучилась чувствовать. Сломался какой-то крошечный механизм внутри, который всё ещё верил, что мир можно исправить.

А потом была мама. Когда мой дар проснулся впервые, мне было двенадцать. Мама умирала от лихорадки — той, что выжигает лёгкие за три дня. Я просто держала её за руку. Просто не хотела, чтобы она уходила. И магия, дремавшая во мне, рванулась наружу. Я втянула болезнь в себя. Всю, до капли. Мамины лёгкие очистились, а мои — забились огнём и слизью. Три дня я горела в бреду, выкашливая куски чужой смерти. А когда очнулась — мама смотрела на меня не с благодарностью. С ужасом.

«Ты не моя дочь, — прошептала она, пятясь к двери. — Моя Эли умерла. Ты — тварь, что заняла её тело».

Она выгнала меня. Двенадцатилетнюю девочку, которая спасла ей жизнь.

С тех пор прошло семь лет. Семь лет скитаний, ночёвок в канавах, побоев, голода и бесконечного, изматывающего служения людям, которые плевали мне в лицо. Я лечила их тайком, по ночам, как воровка. Прокрадывалась в лачуги бедняков, касалась их гноящихся ран, вбирала в себя их боль и убегала прежде, чем они проснутся и увидят «чудовище». Я была тенью. Призраком. Никем.

И вот теперь я стою на мосту.

За моей спиной — город. Он гудит вечерними голосами: где-то играет музыка, где-то кричит пьяный, где-то плачет ребёнок. Жизнь продолжается. Она всегда продолжается — без меня.

Я кладу ладони на холодные каменные перила. Смотрю вниз. Там, в черноте, нет ничьей боли. Там нет голосов, которые зовут на помощь. Там — тишина. Вечная, глухая, обещанная тишина.

Боги, как же я устала.

Не физически — физическая боль стала моей нормой. Я устала от другого. От бесконечного крика внутри. Представьте, что вы носите в себе сотню умирающих людей. Они стонут, они зовут матерей, они проклинают, они просят пощады — и всё это звучит одновременно, неумолкающим хором, от которого нельзя закрыть уши. Каждый исцелённый оставляет во мне свой след. Не только шрам на коже — отпечаток в душе. Я помню их всех. Я чувствую их всех. Я — братская могила, в которой мёртвые не умирают до конца.

Вода внизу кажется такой спокойной. Она обещает покой. Не смерть — я не боюсь смерти. Я боюсь жить дальше.

Я перекидываю ногу через перила. Камень холодит бёдра сквозь ткань плаща. Ветер усиливается, бросает мне в лицо пряди волос — они выбились из пучка, как всегда. Небрежные, пепельные, почти седые в сумеречном свете. Вторая нога. Я стою на самом краю, держась только кончиками пальцев за скользкий камень.

Вдох.

Выдох.

И тогда я слышу его.

— Не смей.

Голос — резкий, стальной, как лезвие клинка. Он разрывает тишину моста, и я вздрагиваю, чуть не соскользнув раньше времени. Пальцы сами сжимаются крепче. Я оборачиваюсь.

Он стоит в десяти шагах от меня. Высокий, в тёмном мундире, с серебристыми искрами на кончиках пальцев — магия? антимагия? — и смотрит прямо на меня. Я не вижу его лица, только силуэт, подсвеченный последними лучами заката. Но этот силуэт излучает силу. Приказ.

— Отойди от края, — говорит он. Не просит. Приказывает.

— Уходите, — хриплю я. Мой голос — как скрежет несмазанной двери. Я забыла, когда говорила в последний раз. — Пожалуйста. Просто уйдите.

— Нет.

Он делает шаг ко мне. Я качаю головой и разжимаю пальцы.

Падение — это секунда. Может, две. Но для меня оно растянулось в вечность. Ветер рванул волосы вверх, плащ взметнулся крыльями, а в голове — тишина. Первая настоящая тишина за много лет. Я закрыла глаза и улыбнулась. Наконец-то.

А потом что-то ударило по мне — нет, не по телу, по самой магии внутри. Резкий, электрический разряд, который погасил крики в моей голове, как гасят свечи. Я распахнула глаза и увидела серебряную рябь, обволакивающую моё падающее тело. Чужая сила. Она душила мою магию, и вместе с ней — чужую боль. Впервые с двенадцати лет я почувствовала “ничего”.

Тишина. Не та, что ждёт после смерти. Другая. Живая.

Я ударилась о воду, но удар смягчило серебристое свечение. Ледяная река сомкнулась надо мной, а потом — рывок. Чьи-то руки, сильные, безжалостные, схватили меня за шиворот и потащили наверх. Я не сопротивлялась. Я не могла. Я всё ещё тонула в этой невозможной тишине.

Берег. Мокрая трава. Меня швырнули на землю, перевернули на спину. Вокруг — звёзды, первые, робкие, проступающие в темнеющем небе. И над ними — он. Человек, склонившийся надо мной. Его лицо всё ещё скрыто тенью, но я вижу, как на его коже гаснут серебряные искры, как тяжело он дышит. С его волос капает речная вода. Он что-то говорит — кажется, ругается.

А потом он наклоняется ниже, и я слышу сквозь звон в ушах:

— Жить, дура… Жить надо.

Голос срывается. В нём не холод приказа. В нём ярость. И что-то ещё. Что-то похожее на страх.

Он выпрямляется, отворачивается. Я протягиваю руку — зачем? Чтобы удержать? Чтобы спросить имя? Но пальцы хватают лишь пустоту. Его шаги удаляются по мокрой траве — быстрые, чёткие, удаляющиеся в темноту.

Я остаюсь одна. Мокрая, дрожащая, живая.

И тогда — первый всхлип. Он вырывается из груди, как зверь из клетки. Следом второй, третий. Я сворачиваюсь клубком на холодной земле, прижимаю колени к груди и плачу. Плачу так, как не плакала ни разу за семь лет — с того самого дня, когда мама закрыла передо мной дверь.

Это не благодарность. Не облегчение. Это — прорыв. Словно кто-то проткнул нарыв, и весь гной, копившийся годами, хлынул наружу. Я плачу о девочке, которая спасла мать и потеряла дом. Я плачу о ста сорока трёх людях, чью боль я ношу под кожей. Я плачу о женщине с изрезанными руками, которая боялась своего отражения. Я плачу о себе — о той, кто пять минут назад стояла на мосту и верила, что миру без неё будет лучше.

Но кто-то нырнул за мной в ледяную реку.

Кто-то — чужой, незнакомый, страшный — не дал мне умереть.

Он не спросил моего имени. Не остался, чтобы выслушать историю. Просто вытащил, бросил на берег, как ненужный улов, и ушёл. Но эта его фраза — грубая, злая — пульсирует во мне, как вторая вена.

«Жить, дура. Жить надо».

Я не знаю, кто он. Я не знаю, увижу ли его снова. Но этой ночью, лёжа на мокрой траве под равнодушными звёздами, я впервые за семь лет задаю себе вопрос не «За что?», а «Что дальше?».

И, наверное, это уже кое-что.

Глава 2. Дар

Я не помню, как добралась до города.

Ноги сами несли меня по размытой дождём дороге, спотыкаясь о корни и камни. Мокрая одежда липла к телу, волосы свисали грязными сосульками, зубы выбивали дробь — то ли от холода, то ли от пережитого потрясения. А может, от того и другого сразу.

В голове было пусто. Впервые за семь лет — по-настоящему пусто. Хор чужих голосов стих, будто кто-то накрыл его стеклянным колпаком. Я знала, что это ненадолго — магия уже начинала пробуждаться, покалывая кончики пальцев, — но даже эта короткая передышка была похожа на глоток воды в пустыне.

Тот человек… кем бы он ни был… он подарил мне тишину. Не просил благодарности. Даже имени не спросил. Просто вытащил и ушёл.

Я не знала, что чувствовать. За семь лет я привыкла к боли и презрению. Но к такому — к тому, что кто-то рискнёт жизнью ради незнакомой девушки с моста, — я была не готова.

Город встретил меня тусклыми огнями. Я брела по кривым улочкам Нижнего квартала, сама не зная куда. Ноги привели к старому трактиру «Три свечи» — одному из тех мест, где я иногда грелась у задней двери, пока повар не прогонял меня половником. Сегодня задняя дверь была открыта.

Я проскользнула внутрь.

В кухне пахло требухой и кислым пивом. В дальнем углу, на куче мешков, спал мальчишка-посудомойка. Я опустилась на пол у тёплой печи, обхватила колени руками и закрыла глаза.

«Жить, дура. Жить надо».

Глупые слова. Злые. Он ведь ничего обо мне не знал. Не знал о ста сорока трёх людях, чья боль живёт во мне. Не знал о матери, которая назвала меня чудовищем. Не знал о ночах в канавах, о камнях, которые бросали мне в спину, о холоде и голоде. Он просто увидел падающую девушку и прыгнул. Как будто это что-то меняло.

Но тишина в моей голове говорила об обратном.

Я не заметила, как провалилась в сон. Мне ничего не снилось — впервые за много лет. А проснулась я от крика.

— Господин! Господин, что с вами?!

Я вскочила. В общем зале трактира творилась суматоха. Люди столпились вокруг кого-то, лежащего на полу. Я машинально шагнула ближе, хотя разум кричал: уходи, не вмешивайся, ты же хотела умереть, помнишь?

Но ноги уже несли меня к толпе.

На полу лежал старик. Богато одетый, с дорогой тростью, выпавшей из руки. Его лицо было серым, губы посинели, а пальцы скрючились, вцепившись в грудь. Сердце. Я видела такое десятки раз — боль, похожая на раскалённый штырь, пронзающий грудину, и холодный пот, и дыхание, которое становится всё реже и реже.

— Позвольте пройти! — мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо.

Толпа расступилась, и я опустилась на колени рядом со стариком. Кто-то схватил меня за плечо:

— Ты кто такая? Не трогай его!

— Я целительница, — соврала я. Ну, почти соврала. — Ему нужна помощь.

Старик умирал. Его боль кричала так громко, что даже сквозь остаточную тишину я слышала её — резкую, пульсирующую, затапливающую сознание. Сердце отказывало. Если я не вмешаюсь, через пять минут он будет мёртв.

Я заколебалась.

После прыжка с моста — после того, как я решила, что больше не хочу нести это бремя, — имела ли я право снова брать чужую боль? Имела ли я право не брать?

Мои пальцы легли на его грудь.

И мир взорвался.

Боль хлынула в меня, как река, прорвавшая плотину. Я вскрикнула, но не отстранилась. Сердце старика сжималось в спазмах — и я чувствовала это своим сердцем. Его кровь, густая от возраста и болезней, едва текла по сосудам, и моя собственная кровь замедлилась в ответ. Перед глазами поплыли красные круги. Где-то далеко кричали люди, но я их не слышала — только рваный ритм чужого пульса, который становился моим.

Я вытягивала смерть. По капле. По ниточке. Это было похоже на то, как если бы я голыми руками вытаскивала из раны осколки стекла — каждый порез, каждый нерв, каждую агонию. Старик умирал долго и мучительно, и всё это теперь становилось моим.

А потом — разрыв.

Его сердце ударило в последний раз и замерло. Но не в нём — во мне. Я приняла этот удар, как принимала сотни раз до этого. Моё тело дёрнулось, из горла вырвался хрип, и я рухнула на пол рядом со стариком.

Темнота.

Кажется, прошла вечность.

Я очнулась от того, что кто-то поднёс к моему носу флакон с нюхательной солью. Резкий запах ударил в мозг, и я закашлялась, возвращаясь к жизни.

— Ну вот, очнулась, — произнёс старческий, но живой голос. — Я же говорил, она жива.

Я открыла глаза.

Надо мной склонился тот самый старик. Его лицо больше не было серым — на щеках играл румянец, губы порозовели, а глаза… Глаза у него были необычные. Очень светлые, почти прозрачные, с серебристым ободком вокруг зрачка. Он смотрел на меня изучающе, и в этом взгляде не было ни страха, ни отвращения. Только интерес.

— Где я? — прошептала я.

— В моём доме, дитя. — Старик помог мне сесть. — Ты потеряла сознание в трактире. Мои люди перенесли тебя сюда.

Я огляделась. Комната была богатой — резная мебель, бархатные портьеры, камин с настоящим огнём. От моего мокрого тряпья на полу остались грязные разводы.

— Вы… вы должны были умереть, — вырвалось у меня. Я тут же прикусила язык. Дура. Кто так разговаривает с аристократами?

Но старик только усмехнулся.

— Должен, — согласился он. — И умер бы, если бы не ты. — Он помолчал. — Знаешь, я прожил долгую жизнь. Семьдесят два года. Был советником двух королей. Пережил три войны и одну эпидемию моровой язвы. Но то, что ты сделала… я не видел ничего подобного.

Я сжалась, ожидая привычного: «Кто ты?», «Что ты за тварь?», «Ведьма!». Но старик не кричал.

— Меня зовут Альвик, — сказал он. — Магистр Альвик из Королевского Совета. Когда-то я возглавлял кафедру теоретической магии в Академии. Ушёл в отставку пять лет назад, но связи остались. — Он наклонился ко мне. — А теперь скажи мне, дитя: как давно ты носишь это проклятие?

Я вздрогнула. Он назвал это проклятием. Не даром. Не магией. Проклятием. Он понимал.

— Семь лет, — ответила я. — С двенадцати.

— И ты до сих пор жива?

— Я не знаю, можно ли это назвать жизнью.

Он долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул:

— Эмпатия такого уровня убивает носителя за год. Максимум — за два. Ты либо очень сильна, либо очень упряма. — Он помолчал. — Либо и то, и другое.

Я не знала, что ответить. Альвик тем временем поднялся и подошёл к столу. Достал из ящика лист плотной бумаги с гербовой печатью.

— Это именной грант, — сказал он, протягивая мне документ. — Подписанный лично мной. Он даёт право на бесплатное обучение в Королевской Академии Магии по специальности «Боевая медицина». Общежитие, питание, учебные материалы — всё за счёт казны.

Я уставилась на бумагу, не смея прикоснуться.

— Зачем? — прошептала я. — Вы меня даже не знаете.

— Я знаю достаточно. — Альвик усмехнулся. — Ты спасла мне жизнь, хотя могла пройти мимо. Ты носишь в себе силу, которую не понимаешь и не контролируешь. И судя по шрамам на твоих запястьях, эта сила скоро тебя убьёт — если ты не научишься ею управлять. — Он помолчал. — Академия — твой шанс. Не благодари меня. Просто используй его.

Я взяла бумагу. Пальцы дрожали.

— Если бы вы знали, кто я… — начала я, но Альвик перебил:

— Я знаю, кто ты. Ты — та самая девушка, которую выгнали из дома за тёмный дар. Та, что лечила бедняков по ночам. Та, что вчера прыгнула с моста. — Он помолчал. — Мне доложили. У меня есть связи не только в Академии.

Я открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова.

— Иди, — мягко сказал он. — Приведи себя в порядок. Моя экономка выдаст тебе одежду. А завтра — в Академию. Занятия начинаются через три дня.

Я вышла из его дома, сжимая в руках грант.

Улица встретила меня солнечным светом — ярким, почти режущим глаза после полумрака богатых покоев. Я стояла на крыльце и не могла пошевелиться.

Что это было? Награда? Судьба? Глупая случайность?

Ещё вчера я стояла на мосту и прощалась с жизнью. А сегодня у меня в руках — будущее. Место в Академии. Шанс научиться контролировать проклятие. Шанс перестать быть чудовищем.

Я вспомнила слова незнакомца с серебряными искрами: «Жить надо».

Может быть. Может быть, и правда надо.

Я вдохнула холодный воздух и, сама не зная зачем, улыбнулась. Впервые за много лет — не горькой, не вымученной улыбкой. Просто улыбнулась, потому что солнце грело лицо, а в руке был грант, и где-то далеко, за шпилями городских башен, меня ждала Академия.

Я не знала, что меня там встретит. Не знала, что он — тот самый парень с моста — учится там же, на последнем курсе. Не знала, что Инквизиция уже приглядывается к странной эмпатке из Нижнего города. Не знала, что профессор Гелиодор Эшер ждёт ученицу с моим даром уже много лет.

Я просто шла вперёд, сжимая в кармане смятый лист бумаги и слушая, как в груди — впервые за долгое время — бьётся что-то, похожее на надежду.

Глава 3. Башни из слоновой кости

Академия оказалась именно такой, какой я её представляла в детстве. И одновременно — совершенно иной.

Она вырастала из холма, как каменный лес: шесть остроконечных башен, соединённых воздушными мостами, главный корпус с куполом из синего стекла, отражающим небо, и стены, сложенные из серого камня, по которому вились плющ и светящийся мох. Даже в пасмурный день Академия сияла — то ли магией, то ли богатством, то ли тем и другим сразу. Я стояла у ворот, сжимая в руке грант, и чувствовала себя грязным пятном на белоснежной скатерти.

Стражник у входа долго изучал мои документы. Его взгляд скользил по мне — по мешковатому платью, выданному экономкой магистра Альвика (единственному, что нашлось, и всё равно великоватому), по стоптанным ботинкам, по лицу, которое даже хороший сон не смог сделать менее измождённым. Я ждала, что он скажет: «Ошибка, возвращайся в свою канаву». Но он только хмыкнул и махнул рукой:

— Главный корпус, второй этаж, канцелярия. Там получишь ключ от комнаты и расписание.

Я вошла.

Внутри Академия пахла старыми книгами, воском и чем-то острым — магическими реагентами? По коридорам сновали студенты в мантиях разных цветов: тёмно-синие с серебром (боевой факультет), зелёные с золотом (целители), фиолетовые с чёрным (артефакторы). Они смеялись, обсуждали что-то, перебрасывались заклинаниями-фейерверками. Их лица были такими… беззаботными. Они не прятали взгляд. Не вздрагивали от каждого окрика. Не носили под рукавами шрамы от чужих ран.

Я чувствовала себя призраком на пиру живых.

В канцелярии меня встретила сухая женщина с пучком седых волос и таким выражением лица, будто она только что съела лимон.

— Имя?

— Элиана… — я запнулась. Фамилию? У меня не было фамилии. Мама носила фамилию отца, а отец умер, когда я была младенцем. — Просто Элиана.

Женщина подняла бровь, но ничего не сказала. Полистала бумаги, нашла моё имя, поставила печать.

— Факультет боевой медицины. Корпус целителей, третий этаж, комната триста четыре. Соседка — Мира Кесслер, факультет изящных искусств, специализация «иллюзии». Расписание получишь у коменданта. Следующий.

Меня выставили за дверь прежде, чем я успела задать хоть один вопрос.

Корпус целителей находился в западной башне. Я шла по воздушному мосту, и ветер трепал мои волосы, выбивая их из небрежного пучка. Внизу раскинулся внутренний двор — сад с фонтаном в центре, где на скамейках сидели студенты. Я на мгновение остановилась, глядя на них. Когда-то я мечтала быть одной из них. Мечтала, что у меня будет мантия, и друзья, и учебники с золотыми обрезами. Потом перестала мечтать. А теперь…

Дверь комнаты триста четыре была приоткрыта. Изнутри доносилось пение — весёлое, фальшивое, перекрываемое звоном стеклянных баночек. Я замялась на пороге, не зная, стучать или нет. И тут дверь распахнулась сама.

— Ой!

На меня уставилась девушка. Невысокая, круглолицая, с двумя растрёпанными хвостами пшеничного цвета и ярко-васильковыми глазами, которые сейчас были распахнуты от удивления. На носу у неё сидела россыпь золотистых веснушек, а на щеках играли ямочки — даже сейчас, когда она явно не улыбалась, они угадывались где-то под кожей, готовые проявиться в любой момент. Одета она была в уютное вязаное платье лимонного цвета, а на ногах у неё красовались разноцветные чулки — один зелёный, другой оранжевый. Сразу видно: человек либо безумен, либо гениален. Либо и то, и другое.

— Ты, наверное, моя соседка! — воскликнула она. — Элиана, да? Меня Мира зовут. Мира Кесслер. Заходи, заходи! Я тут как раз раскладываю свои причиндалы.

Она посторонилась, впуская меня внутрь. Комната оказалась небольшой, но светлой: два окна, две кровати, два стола, два шкафа. Одна половина уже была обжитой — на кровати лежало лоскутное одеяло, на столе громоздились баночки с разноцветными порошками, а над изголовьем висела гирлянда из бумажных звёзд. От этой половины веяло теплом и уютом. Вторая половина была пустой и безликой.

— Ты какая-то бледная, — сказала Мира, разглядывая меня без всякого стеснения. — И мокрая. Или это так волосы блестят? Исхудала — жуть. Тебя что, не кормили?

— Я… — начала я, но Мира уже схватила меня за руку и усадила на свою кровать.

— Сиди. Сейчас чай сделаю. У меня есть с мятой и с имбирём. Имбирь бодрит, мята успокаивает. Ты какая?

— Мятный, — выдавила я.

— Отлично!

Она засуетилась над чайником — не обычным, а магическим, который закипал от прикосновения пальца. Я сидела на краю её кровати и не знала, куда девать руки. Со мной давно никто не разговаривал. Вернее, разговаривали — «Пошла вон», «Ведьма», «Не трогай моих детей». Но так — будто я нормальный человек, — так со мной не говорили с двенадцати лет.

— Держи. — Мира сунула мне в руки горячую кружку. — Осторожно, не обожгись. Ну, рассказывай.

— Что рассказывать?

— Всё! Откуда ты? Какая у тебя магия? Почему ты такая… — она замялась, подбирая слово, — …тихая?

Я сжала кружку обеими руками. Тепло от керамики просачивалось в ладони, и это было приятно. Почти как чужое присутствие. Почти как забота.

— Я из Нижнего квартала, — сказала я. — Магия… сложная. Целительская. А тихая я потому, что не привыкла говорить.

Мира кивнула, будто это всё объясняло.

— Понимаю. Я сама из деревни, знаешь? Там у нас вообще магов боялись. Когда у меня дар открылся, соседи хотели дом поджечь. — Она усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то серьёзное. — Пришлось уехать. Хорошо, что Академия берёт таких, как мы.

— Таких, как мы? — переспросила я.

— Ну, странненьких. — Мира улыбнулась, и ямочки на её щеках наконец проявились в полную силу. — У меня иллюзии. Я могу создать что угодно — цветы, бабочек, целый лес, — но все они будут ненастоящими. А у тебя, значит, целительство. Это круто! Целители всегда нужны. И вообще, — она вдруг подалась вперёд и заговорщицки понизила голос, — у нас тут на факультете боевой медицины такие красавчики учатся! Видела уже?