Агония света

Я покачала головой. Мира драматично закатила глаза:

— Ну всё, будем исправлять. Завтра первое занятие, я тебе всех покажу. Кстати, — она порылась в своём столе и вытащила что-то мягкое, — это тебе.

На ладони у неё лежал вязаный светлячок. Крошечный, с голубыми крылышками из шёлка и брюшком из жёлтой шерсти. Он был сделан неумело — петли неровные, одно крыло чуть короче другого, — но в нём было столько тепла, что у меня защипало в носу.

— Это оберег, — пояснила Мира. — Сама вязала. Он не магический, не думай. Просто… для уюта. Когда мне было грустно, я всегда вязала. Помогает.

Я сжала светлячка в ладони. Он был мягкий, тёплый и пах мятой — наверное, пропитался от её рук.

— Спасибо, — прошептала я.

И тут случилось то, чего я не ожидала. Слезы — те самые, что я, казалось, выплакала на берегу реки, — снова подступили к глазам. Не горькие, не злые. Просто… тёплые. Я смотрела на эту чужую девушку с веснушками и разноцветными чулками, на её нелепый подарок, на гирлянду из бумажных звёзд над её кроватью, и чувствовала, как что-то внутри меня — замёрзшее, мёртвое — даёт крошечную трещину.

— Эй, ты чего? — Мира нахмурилась. — Я что-то не то сказала?

— Нет. — Я вытерла глаза рукавом. — Просто… давно никто не дарил мне подарков.

Мира посмотрела на меня долгим взглядом. В её васильковых глазах мелькнуло понимание — не жалость, а именно понимание, какое бывает у тех, кто сам пережил боль.

— Ну, — сказала она тихо, — теперь у тебя есть я. А у меня — ты. Договорились?

Я кивнула, не в силах говорить.

Вечером, лёжа в своей постели и глядя, как бумажные звёзды Миры тихо светятся в темноте (она зачем-то натёрла их фосфором), я думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё позавчера я хотела умереть. Сегодня у меня есть комната, грант, кружка мятного чая и соседка, которая дарит вязаных светлячков.

И ещё я думала о том парне с моста. О его серебряных искрах и хриплом «жить надо». Интересно, он здесь? Может быть, он учится в этой самой Академии? Может быть, я когда-нибудь встречу его в коридоре и смогу сказать…

Что? Спасибо? Зачем?

Я перевернулась на бок и закрыла глаза. Завтра первый день. Первое занятие. Новая жизнь.

Будет ли она лучше старой — я не знала. Но впервые за много лет мне хотелось это выяснить.

Глава 4. Анатомия боли

Утро началось с голода.

Он был старым знакомым — тупая, ноющая пустота под рёбрами, к которой я давно привыкла. Живот сводило, но я научилась не обращать внимания. Голод был не самым страшным из того, что я носила в себе.

Я проснулась рано. Мира ещё спала, раскинувшись на своей кровати и сбив лоскутное одеяло в ком. С её губ слетало лёгкое посвистывание — не храп, а именно посвистывание, как у довольного котёнка. Бумажные звёзды над её изголовьем всё ещё слабо мерцали — фосфор, которым она их натёрла, не выдохся за ночь.

Я села на постели и первым делом полезла в свой вещевой мешок. Там лежало всё моё имущество.

Два платья. Одно — то самое, в котором я прыгнула с моста: дешёвая серая шерсть, протёртая на локтях до дыр, с пятнами речной воды и несмываемой грязи. Второе — выданное экономкой магистра Альвика: из грубого сукна мышиного цвета, мешковатое, с чужого плеча. Оно было чистым, но висело на мне, как мешок. Рубаха нижняя — льняная, застиранная до прозрачности, с заплаткой на боку. Чулки — штопаные-перештопаные, дырявые на пятках. Ботинки — стоптанные, с отходящей подошвой, которую я подвязала бечёвкой. Ещё был плащ — тот самый, украденный с чужого огорода. И шерстяной шарф, который я связала сама три года назад из найденных ниток — кривой, неровный, но тёплый.

Вот и всё. Семь лет жизни уместились в мешок, который я могла поднять одной рукой.

Я надела серое платье, рубаху, чулки. Ботинки пришлось снова подвязывать — бечёвка ослабла. Я затянула её потуже, молясь, чтобы подошва продержалась хотя бы до вечера. Голова чуть кружилась — то ли от голода, то ли от волнения, то ли от того и другого.

— Ты уже встала? — пробормотала Мира, приоткрыв один глаз. — Ещё же рано.

— Не спится.

Она села, зевнула, потянулась и вдруг замерла, глядя на меня.

— Это твоя одежда, ты не получала форму?

Я невольно сжалась.

— Нет пока. А что с моей не так?

Мира помолчала. Потом встала, подошла к своему шкафу и вытащила что-то бирюзовое.

— Держи. Это мой старый шарф. Он мне маловат, а тебе будет в самый раз. Цвет освежает. И ещё… — Она порылась в сундуке и извлекла пару почти новых кожаных туфель. — Вот. Мы с тобой одного размера, кажется.

— Я не могу, — выдохнула я.

— Можешь. — Она сунула вещи мне в руки. — Это не подачка, не думай. Просто… у меня этого добра много, а тебе нужнее. Бери. А потом сходим за твоей формой.

Я прижала шарф к лицу. Он был мягкий, пах мятой (как и всё у Миры) и немного — магическими реагентами. От него веяло теплом.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. — Мира широко улыбнулась. — А теперь пошли на завтрак! Я умираю с голоду.

В столовой я чуть не расплакалась.

Там были столы, накрытые белыми скатертями. Корзины с хлебом. Масло. Сыр. Каша с сухофруктами. Чай, кофе, молоко. Студенты брали еду, не задумываясь, оставляли недоеденное на тарелках. Я смотрела на это и не могла поверить, что мне тоже можно. Что всё это — для меня.

— Ты чего застыла? — Мира подтолкнула меня в бок.

— Я… никогда не видела столько еды.

Она ничего не сказала, только взяла меня за руку и подвела к столу. Наложила полную тарелку каши, отрезала ломоть хлеба, налила чай.

— Ешь. И не вздумай стесняться.

Я ела. Медленно, осторожно, боясь, что еда исчезнет, если я поверю в неё слишком сильно. Но она не исчезала. И чай был горячим, и хлеб — мягким, и каша — сладкой от изюма. Я съела всё до крошки, и в животе разлилось непривычное тепло.

— Вот так-то лучше, — кивнула Мира. — А то смотреть страшно: кожа да кости. Ладно, побежали. Первое занятие — лекция по анатомии магии. Говорят, её ведёт какой-то старый жуткий профессор, от которого даже ректор шарахается.

Лекционная аудитория находилась в подвальном этаже западной башни. Мы спустились по винтовой лестнице и оказались в большом зале с каменными стенами. Пахло сыростью, реактивами и чем-то ещё — горьким, как дым от сырых дров. Студенты рассаживались на деревянных скамьях. Я села в последнем ряду, стараясь быть незаметной, но Мира решительно потянула меня вперёд.

— Не прячься, — шепнула она. — Хорошее место — половина успеха.

Профессор появился ровно по звонку.

Он был старым. Очень старым. Высокий, но такой худой, что казалось — его кости гремят друг о друга при каждом шаге. Длинные седые волосы спускались на плечи, и от них поднималась тонкая струйка дыма — не от огня, а от него самого, как от затухающего костра. Лицо было изрезано глубокими морщинами, но глаза — ярко-зелёные, пронзительные, совсем не старые — смотрели с лукавым прищуром. Одет он был в бесформенный халат, прожжённый в нескольких местах, а из карманов торчали склянки с мутными жидкостями.

— Меня зовут Гелиодор Эшер, — произнёс он без всяких приветствий. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но неожиданно приятный. — Можете звать Эш. «Профессор Эшер» — слишком длинно, а «магистр» я не люблю. Звучит как название болезни.

По аудитории пробежал смешок.

— Сегодня, — продолжил он, — я расскажу вам о природе боли. И о том, как работают с ней обычные целители.

Он обвёл аудиторию взглядом и вдруг остановился на мне. Всего на секунду. Но мне показалось, что его зелёные глаза пронзили меня насквозь.

— Боль, — сказал Эш, — это не наказание. Не проклятие. Не кара богов, в которую верят невежды. Боль — это информация. Самый честный язык, на котором говорит наше тело. Если сломана кость — боль сообщает: «Не наступай». Если повреждён орган — боль сообщает: «Ищи помощь». Это сигнал. Ничего больше. Ничего меньше.

Он подошёл к столу, взял маленькую клетку, в которой сидела белая мышь.

— Целитель работает с болью тремя способами. Первый — зелья и травы. Заглушить симптом, убрать ощущение. Примитивно, но действенно. Второй — заклинания восстановления. Магия ускоряет естественные процессы организма: рана затягивается, кость срастается. Но магия не убирает боль из тела — она просто чинит то, что сломано. Боль уходит сама, когда исчезает её причина. Третий способ — работа с болевыми точками. Надавливание, иглы, блокировка нервных каналов. Тоже механика.

Он помолчал, обводя аудиторию взглядом.

— Ни один из этих способов не извлекает боль из тела. Ни один целитель в мире не может войти в тело пациента, схватить его болезнь и вытащить наружу. Это невозможно. Это противоречит законам магии. Потому что боль и болезнь — не предмет. Не субстанция. Это состояние. Нельзя вычерпать состояние ведром.

По аудитории пронёсся шепот. Эш поднял руку, призывая к тишине.

— Однако, — сказал он, — в истории магии существуют легенды. Сказки, если хотите. О людях, которые могли делать именно это. Их называли по-разному: эмпаты, сосуды боли, скорбные лекари. Говорили, что они способны принять чужую хворь в себя, пропустить через своё тело и либо исцелить, либо умереть самим. — Он сделал паузу. — Все эти легенды считаются ересью. Инквизиция отрицает саму возможность такой магии.

Я сидела, вцепившись в край скамьи. Моё сердце билось так громко, что, казалось, его слышит вся аудитория. Легенды. Ересь. Он говорил обо мне. О таких, как я.

— А что бывает с такими людьми? — спросил кто-то из студентов.

Эш пожал плечами.

— По официальной версии — они не существуют. По неофициальной — умирают. Быстро. Ни один человеческий организм не способен долго выдерживать чужую боль. Она разрушает носителя изнутри. Говорят, средний срок жизни эмпата — год. Может, два. Если он продолжает использовать свой дар.

Я смотрела на свои руки. На шрамы под рукавами. Сто сорок три человека. Семь лет. Я давно должна была умереть.

— Но это всё легенды, — подытожил Эш. — Наша с вами задача — изучить реальную анатомию боли. Открывайте учебники. Тема первая: «Болевые каналы и их блокировка».

После лекции я не могла уйти. Сидела на скамье, переваривая услышанное. Мира убежала вперёд — у неё было занятие по иллюзиям, — а я медлила, сама не зная зачем.

— Вы задержались, госпожа…

Я вздрогнула. Профессор Эш стоял в трёх шагах от меня. От его волос всё ещё поднимался дымок. Он смотрел на меня — и в его глазах не было праздного любопытства. Только расчётливое, острое внимание.

— Элиана, — выдавила я. — Просто Элиана.

— Элиана, — повторил он. — У вас нет фамилии?

— Нет.

Он кивнул, будто это было в порядке вещей. Потом медленно, не повышая голоса, произнёс:

— Я много лет изучаю легенды об эмпатах. Я прочитал все труды, которые не сожгла Инквизиция. Я опросил десятки свидетелей. И я могу с первого взгляда отличить обычного целителя от… другого. — Он помолчал, глядя мне прямо в глаза. — Вы не задали ни одного вопроса на лекции. Вы не удивились, когда я сказал, что эмпаты умирают молодыми. Вы просто сидели и сжимали край скамьи так, будто я читал вашу биографию.

Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я не сдам вас, — сказал он тихо. — Я сам когда-то верил, что такую магию можно изучить. Тридцать лет назад я попытался создать заклинание, которое имитировало бы перенос боли. Меня осудили за ересь. Лишили кафедры. Едва не отправили на костёр. — Он усмехнулся. — С тех пор я здесь. На птичьих правах. Но я не перестал искать.

Он шагнул ближе.

— Я не знаю, как вы выжили. Не знаю, сколько вы ещё протянете. Но если вы хотите научиться контролировать это — не подавлять, не прятать, а именно контролировать — приходите сегодня в полночь. Лаборатория номер тринадцать. В подвале. Я покажу вам то, чего нет в учебниках.

Он повернулся и пошёл к выходу. Его седые дымящиеся волосы ещё мгновение маячили в дверном проёме, а потом исчезли.

Я осталась одна в пустой аудитории.

Полночь. Лаборатория номер тринадцать.

Я не знала, можно ли ему доверять. Но он был первым за семь лет, кто сказал: «Я не сдам вас». Первым, кто не отшатнулся от того, что я — «легенда». Первым, кто знал, что эмпаты умирают молодыми, и всё равно предложил помощь.

Он сказал: год. Может, два.

Я прожила семь.

И теперь я впервые задумалась: почему? Что во мне такого, что позволило выдержать то, что не выдержал никто до меня? И может ли этот странный профессор с дымящимися волосами дать мне ответ?

Я вышла из аудитории и побрела к себе. В коридорах толпились студенты, смеялись, обсуждали лекции. Их лица были такими обыкновенными. Такими сытыми, ухоженными, беззаботными. Они не знали, что среди них ходит та, кого официально не существует. «Ересь». «Легенда».

Я не была легендой. Я была просто девушкой, которая семь лет назад взяла мать за руку и не дала ей умереть.

В комнате было пусто — Мира ещё не вернулась. Я села на кровать и достала вязаного светлячка. Сжала его в ладони. Посмотрела на бирюзовый шарф, подаренный Мирой. Потрогала свои старые ботинки — подошва всё-таки держалась.

«Жить надо», — сказал тот парень с моста.

«Приходите в полночь», — сказал профессор Эш.

Я вздохнула. Мир, который ещё три дня назад был пустым и бессмысленным, вдруг наполнился людьми. Они лезли в мою жизнь без спроса: спаситель без лица, старик-магистр с именным грантом, веснушчатая Мира с её светлячками, а теперь ещё и этот странный профессор, который изучает таких, как я.

Я не знала, что с этим делать. Но впервые за семь лет мне захотелось узнать, что будет дальше.

Глава 5. Стальной силуэт

Форму мне выдали вечером.

Я до последнего не верила, что это правда. Стояла в очереди вместе с другими первокурсниками в подвале административного корпуса, где размещался вещевой склад, и ждала, когда меня окликнут по имени. Очередь двигалась медленно. Студенты выходили из дверей склада, прижимая к груди свёртки с мантиями, и на их лицах сияла гордость. Я же чувствовала только страх. А вдруг меня нет в списках? Вдруг грант магистра Альвика — ошибка, и сейчас меня выставят за дверь?

— Элиана.

Я вздрогнула. Кладовщик — пожилой мужчина с кожаным шнурком на шее вместо галстука — смотрел на меня поверх очков.

— Это я, — сказала я и тут же пожалела о том, как жалко это прозвучало.

Он сверился со списком, кивнул и скрылся в глубине склада. Вернулся с двумя свёртками и небольшим мешочком.

— Мантия парадная. Мантия повседневная. Стипендия за первый месяц. Распишитесь вот здесь.

Я смотрела на мешочек. Он был кожаный, с гербом Академии, и звякал металлом. Стипендия. Деньги. Мои собственные деньги, которые мне не нужно выпрашивать, красть или отрабатывать в портовых борделях, куда я никогда не решалась пойти.

— Распишитесь, — повторил кладовщик.

Я взяла перо и вывела своё имя — криво, потому что пальцы дрожали. Когда-то мама учила меня писать. Я думала, что забыла как. Оказалось — нет.

В коридоре я отошла к окну и развернула первый свёрток. Парадная мантия. Тёмно-синяя, с серебряной каймой по вороту и рукавам — цвета факультета боевой медицины. Ткань была плотной, добротной, пахла краской и чем-то ещё — может быть, магической пропиткой. Повседневная оказалась проще: светло-серая, с синим кантом, из мягкой шерсти. Я прижала её к лицу и вдохнула. Она пахла новой жизнью.

В мешочке лежали монеты. Десять серебряных ассов — сумма, которую я никогда не держала в руках. Я пересчитала их дважды, спрятала за пазуху и завязала горловину потуже. Теперь у меня была еда. Крыша. Одежда. Впервые за семь лет мне не нужно было думать о том, где поспать и что съесть. От этого хотелось плакать. Или смеяться. Или и то, и другое.

Я переоделась тут же, в общей уборной. Старое серое платье я аккуратно сложила и спрятала в мешок — не потому, что хотела сохранить его как память (избавиться бы от всех воспоминаний разом), а потому, что привыкла ничего не выбрасывать. Мало ли. Вдруг всё это рухнет так же внезапно, как началось.

Новая мантия сидела хорошо. Чуть свободно в плечах, но это было даже к лучшему — скрывало мою болезненную худобу. Я замотала горло бирюзовым шарфом Миры (пусть не совсем по форме, но цвет мне шёл), поправила волосы и вышла в коридор.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Студентка. Настоящая.

— Ого! — Мира налетела на меня у выхода из склада. — Вот это другое дело! Ты выглядишь почти как человек!

— Спасибо, — сказала я с лёгкой улыбкой. — Почти — это уже прогресс.

Она засмеялась и взяла меня под руку.

— Пошли скорее. Сегодня общее построение. Будет весь Академический состав и Инквизиция тоже. Говорят, ректор речь толкать будет. И ещё… — она понизила голос, — там будет он.

— Кто «он»?

— Рейнхарт. Староста выпускного курса. Будущий верховный инквизитор. — Мира мечтательно закатила глаза. — Говорят, он холодный, как айсберг, и красивый, как грех. Я сама не видела, но девчонки только о нём и шепчутся.

Имя ничего мне не сказало. Но слово «инквизитор» резануло по нервам. Инквизиция. Те, кто охотится на таких, как я. Те, кто называет мой дар ересью. Я невольно коснулась груди, где за пазухой лежала стипендия, и напомнила себе: я теперь студентка. Официально. Они не могут меня тронуть.

Или могут?

Построение проходило во внутреннем дворе. Все шесть факультетов выстроились ровными прямоугольниками на мощёной площади перед фонтаном. У каждого факультета — свой цвет. Боевой — тёмно-синий с серебром. Целители — зелёный с золотом. Артефакторы — фиолетовый. Изящные искусства — оранжевый. Алхимики — коричневый. И, наконец, последний, стоявший особняком, — чёрный с алым. Цвета Инквизиции. Их было немного — человек двадцать, не больше, — но аура вокруг них была такая, что другие студенты старались не стоять слишком близко.

Я вгляделась в их шеренгу, и сердце рухнуло вниз.

Он стоял в первом ряду. Высокий, прямой, как клинок. Тёмно-серый мундир Инквизитора облегал его плечи, на левой стороне груди тускло мерцала серебряная брошь в виде всевидящего ока. Волосы — цвета тёмного серебра — были коротко стрижены. Лицо — аскетичное, с резкими скулами и жёсткой линией рта. Глаза — стальные, невероятно холодные, смотрящие прямо перед собой. Он стоял неподвижно, и эта неподвижность пугала больше, чем любое оружие.

Я узнала его.

Не лицо — его я в тот вечер не видела. Я узнала это ощущение. Эту ауру. Ту самую серебристую рябь, которая погасила мою магию в падении, даровав мне мгновение тишины. Она исходила от него — сдержанная, но ощутимая, как электричество перед грозой.

Мой спаситель был инквизитором.

Нет. Не просто инквизитором. Старостой выпускного курса. Будущим верховным. Тем, кто должен охотиться на таких, как я.

— Вот он, — выдохнула Мира мне в ухо. — Рейнхарт. Ну что, поняла теперь, о чём я?

Я не ответила. Я не могла. Во рту пересохло, а перед глазами плыло.

Он спас меня. Он прыгнул за мной в ледяную реку. Он погасил мою боль своей антимагией. Он сказал: «Жить, дура. Жить надо». И ушёл в темноту, не назвавшись.

А теперь он стоит здесь, в двадцати шагах от меня, и даже не подозревает, что та самая девушка с моста стоит в шеренге первокурсников в тёмно-синей мантии. Что она смотрит на него и не знает — благодарить его или бежать без оглядки.

Ректор произносил речь. Я не слышала ни слова. Потом говорила какая-то женщина в чёрном — высокая, элегантная, с тугим пучком иссиня-чёрных волос и глазами без зрачков. Её голос был холодным и звонким, как сталь о сталь, и от него по коже бежали мурашки. Мира шепнула: «Это Лотта Вейс, верховный инквизитор, наставница Рейнхарта». Я смотрела на эту женщину и чувствовала, как что-то внутри меня сжимается в комок. Если она узнает, кто я…

А потом построение кончилось. Факультеты начали расходиться. Я машинально шагнула за Мирой, но мой взгляд всё ещё был прикован к чёрной шеренге. И в этот момент он обернулся.

Наши глаза встретились.

Всего на секунду. Может, на две. Его стальные глаза скользнули по мне — по моему лицу, по моей мантии, по бирюзовому шарфу, — и на мгновение что-то в них дрогнуло. Не узнавание. Скорее — тень смутного воспоминания, какое бывает, когда видишь человека, который напоминает кого-то, но не можешь вспомнить, кого. Его бровь чуть шевельнулась, на лбу прорезалась тонкая морщинка. Он всматривался. Вспоминал?

Я отвернулась первой.

— Ты чего? — спросила Мира. — На тебе лица нет.

— Всё нормально, — солгала я. — Просто… голова закружилась.

Она не поверила. Я видела это по её глазам. Но она не стала расспрашивать. Просто взяла меня под локоть и повела прочь.

Вечером, лёжа в постели, я не могла уснуть. Бумажные звёзды Миры всё так же мерцали под потолком, и их свет казался мне единственным якорем в мире, который вдруг перевернулся.

Рейнхарт. Староста Инквизиции. Мой спаситель.

Я вспомнила всё, что говорила Мира. «Он холодный, как айсберг». «Будущий верховный инквизитор». «Охотится на тёмных магов». Таких, как я. На эмпатов, которых официально не существует. На «еретиков», чей дар считается невозможным.

Но он прыгнул за мной. Почему? Инстинкт? Случайность? Или его антимагия почувствовала что-то во мне ещё тогда, на мосту? Что-то, что требовало «погасить»?

И самое страшное: он видел меня сегодня. Не узнал, но заметил. Его взгляд задержался на мне дольше, чем на других. Может быть, он что-то заподозрил?

Я перевернулась на бок и сжала в кулаке вязаного светлячка. Мира тихо посапывала на соседней кровати, не подозревая, что её соседка — та самая «ересь», которую её красавчик-инквизитор должен отправить на костёр.

В полночь мне нужно было идти к профессору Эшу. В лабораторию номер тринадцать. Я дала себе слово, что пойду. Но теперь, после сегодняшнего построения, я понимала: каждый шаг в этой Академии может стать последним. Инквизиция здесь. Она смотрит. Она ждёт.

И тот, кто спас меня однажды, может стать тем, кто меня погубит.

Я закрыла глаза. Завтра будет новый день. И, наверное, новые ответы.

Или новые вопросы — что случалось со мной куда чаще.

Глава 6. Лаборатория номер тринадцать

Полночь в Академии пахла иначе, чем день.

Днём здесь пахло чернилами, свечным воском, горячей едой из столовой и множеством тел, согревающих каменные стены. Ночью же Академия выдыхала из себя всё лишнее, и оставался только холодный камень, сырость подвалов и что-то древнее, едва уловимое — как запах старой магии, въевшийся в кладку за столетия.

Я шла по тёмным коридорам, кутаясь в повседневную мантию. Бирюзовый шарф Миры обматывал горло — не столько для тепла, сколько для храбрости. Мои старые ботинки (подошва всё-таки держалась, спасибо бечёвке) ступали почти бесшумно — привычка, выработанная годами. Призраку не нужно, чтобы его слышали.

Лестница в подвал западной башни была узкой, винтовой, освещённой редкими магическими светильниками. Их свет был тусклым, синеватым, и от него тени на стенах казались живыми. Я спускалась, считая ступени, чтобы хоть чем-то занять разум, который метался между страхом и любопытством.

Лаборатория номер тринадцать оказалась в самом конце подвального коридора. Тяжёлая дубовая дверь, обитая железными полосами. Из-под неё пробивался свет — не магический, а живой, оранжевый. Свечи. Или камин.

Я подняла руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась сама.

— Пунктуальность — редкое качество среди нынешней молодёжи, — произнёс профессор Эш, отступая в сторону. — Входите. И закройте за собой.

Лаборатория была небольшой, но такой захламлённой, что казалась ещё меньше. Вдоль стен громоздились стеллажи с книгами и свитками, перевязанными выцветшими лентами. На столах теснились колбы, реторты, ступки, пучки сушёных трав, банки с заспиртованными образцами (я постаралась не всматриваться, что именно в них плавало). В углу потрескивал камин, и его огонь отбрасывал пляшущие тени на каменные стены. Пахло дымом, реактивами и чем-то горько-сладким — как полынь с мёдом.

Эш указал мне на табурет у стола. Сам он уселся напротив, и я впервые смогла разглядеть его при нормальном свете. Дым от его волос поднимался тонкой струйкой, но огня нигде не было. Словно он сам был затухающим костром. Его зелёные глаза смотрели изучающе, но без враждебности.