Агония света

— Прежде чем мы начнём, — сказал он, — я должен задать вам два вопроса. И я хочу услышать правду. В этих стенах Инквизиция меня не слышит — я об этом позаботился много лет назад.

Я кивнула, не доверяя голосу.

— Вопрос первый: сколько лет вы используете свой дар?

— Семь, — ответила я. — С двенадцати.

Он моргнул. Впервые за вечер что-то в его лице изменилось — не испуг, не удивление, а скорее глубокий, почти болезненный интерес.

— Семь, — повторил он. — Вы отдаёте себе отчёт, что средний срок жизни эмпата — от полугода до двух лет? И это при условии, что он использует дар раз в месяц. Не каждый день.

— Я не знала, — сказала я. — Мне не у кого было спросить.

— Сколько раз вы применяли его?

Я задумалась. Сто сорок три человека — столько я помнила по шрамам. Но были и те, кто не оставил следов на коже: лёгкие болезни, головные боли, страхи. Сколько их? Ещё несколько сотен?

— Я не считала, — соврала я.

Эш поднялся и начал расхаживать по лаборатории.

— Вопрос второй, — сказал он. — Вы когда-нибудь пытались не принимать чужую боль в себя, а перенаправить её? В предмет? В землю? В растение?

— Я не знала, что так можно.

Он остановился и посмотрел на меня.

— Так никто не может. — Он усмехнулся. — Это и есть то, что делает вас уникальной. Обычный целитель не может «забрать» боль и перенаправить её. Он вообще не может её забрать. Он работает с телом: сращивает кости, затягивает раны, снимает воспаление. Боль уходит сама, когда исчезает её причина. А вы… вы делаете то, что невозможно. Вы входите в тело пациента, как в открытую дверь, и выносите оттуда болезнь. Как вещь. Как предмет.

Он шагнул ближе.

— Я изучал легенды об эмпатах тридцать лет. Я верил, что они существовали. Но все источники утверждали: эмпаты умирали. Быстро. Почти мгновенно по историческим меркам. Потому что человеческое тело не приспособлено быть сосудом для чужой боли и болезней. Это как пытаться выпить море — организм не выдерживает. — Он помолчал. — А вы выдержали. Семь лет. Каждый день. И вы до сих пор стоите на ногах. Как?

— Я не знаю, — прошептала я. — Иногда я хотела умереть. Иногда надеялась, что следующий раз станет последним. Но я… не умирала. Даже когда очень хотела.

Эш долго смотрел на меня. Потом взял с полки небольшой глиняный горшок с растением — каким-то чахлым кустиком с серыми листьями.

— Давайте проверим, — сказал он, — на что вы способны.

Он взял скальпель и, прежде чем я успела ахнуть, полоснул себя по ладони. Не глубоко — но кровь выступила сразу, алая, яркая.

— Вы с ума сошли! — выдохнула я.

— Успокойтесь. Мне не привыкать. — Он протянул мне раненую руку. — А теперь попробуйте. Я хочу, чтобы вы забрали боль из этой раны. Но не в себя. — Он указал на горшок с растением. — Перенаправьте её туда.

Я уставилась на его ладонь. Кровь капала на каменный пол. Его лицо оставалось спокойным, будто он и не чувствовал боли. Может, действительно не чувствовал — кто знает, что этот человек делал с собой за тридцать лет исследований.

— Я не умею, — сказала я. — Я всегда…

— …принимала в себя. Знаю. Поэтому мы и здесь. Пробуйте.

Я протянула дрожащую руку и коснулась его ладони. Кожа была горячей и шершавой. Я закрыла глаза.

Боль пришла сразу — резкая, жгучая, пульсирующая. Порез. Неглубокий, но болезненный. Моё тело отреагировало привычно: потянуло боль в себя, как губка тянет воду. Я почувствовала, как она течёт по моим пальцам, поднимается к запястью, к локтю… И тут я попыталась остановить её.

Это было похоже на попытку повернуть реку вспять. Боль сопротивлялась. Она хотела в меня. Она всегда хотела в меня — я была для неё идеальным сосудом, открытым, ждущим. Но я стиснула зубы и — мысленно, отчаянно, как утопающая за соломинку — схватилась за образ растения. За этот чахлый кустик в горшке. За его серые листья и сухую землю.