Проклятый призрак

Виктория. Мой воздух

Я отказывался запоминать её такой — мёртвой. Но и помнить её живой было мучительно. Воспоминания сдавливали грудь, лишали дыхания, вытесняли воздух из лёгких. Она думала, что я не вижу, как ей тяжело даются эти вымученные улыбки, а я не только видел, но и чувствовал её боль, как собственную.

Я хотел было развернуться и покинуть церковь, но отец остановил меня и покачал головой. Его небрежный толчок в спину подтолкнул меня вперёд, хотя я всё ещё не ощущал под ногами землю. Церковь то увеличивалась, отдаляя от меня гроб, то сжималась, и он оказывался совсем рядом. Я жмурился, чтобы не смотреть, чтобы задержать выступившие слёзы.

Когда до гроба оставалось всего несколько шагов, я замер. Крышка была открыта, и я не мог не смотреть на неё. Не мог смотреть куда-то ещё, кроме как на неё. Но это была не она, а какая-то другая женщина: последние месяцы жизни оставили на её лице отпечаток болезни, превратив в дряхлую старушку, а в гробу сейчас лежала молодая женщина с почти натуральным румянцем на слегка впалых щеках.

— Совсем не похожа на себя, правда? — прошептал отец, словно прочитав мои мысли.

Я бросил на него испуганный взгляд и кивнул. Надежда шёлковой вуалью полоснула мою душу, опустилась к ногам и исчезла.

— Врачи сделали всё, что могли, ты же знаешь. Я сделал всё, что мог.

Я хотел ему верить, но внутри всё сопротивлялось. Нет, он сделал не всё, что мог... Он мог бы предложить алхимику что-то взамен на её жизнь. Да хоть свою душу! Если ты любишь, то зачем тебе душа без любимого человека? Зачем тебе жизнь без него?

Отец не умел показывать свои настоящие эмоции, оттого казался безразличным, словно хоронил обычного пациента, а не жену. Я же не умел скрывать свои, и когда увидел мать в гробу, расплакался, как мальчишка. Стыдливо провёл ладонью по глазам, но щёки не успевали высыхать — слёзы всё текли и текли.

Я опустил голову ниже и схватился за край гроба, чуть не перевернув его.

— Всё хорошо? — Отец присел рядом.

— Всё хорошо, — эхом отозвался я. В горле стоял ком, я попытался откашляться, чтобы избавиться от него, но он только становился больше. — Как ты так легко отпускаешь её? — выдохнул я и посмотрел на отца. Его лицо расплывалось из-за пелены перед глазами.

Отец придерживал гроб, вероятно, опасался, что я переверну его.

— Иногда единственное, что нам остаётся, — это смириться.

Последнее слово я услышал как «забыться». Стены церкви давили, лики святых с икон смотрели со скорбью. Жмурясь, я коснулся маминой руки. Её ладони были сложены на груди, одна поверх другой, и только холод, который исходил от них, убедил меня, что в её теле больше нет жизни.

В этом теле больше нет её души.

— Хочешь что-нибудь сказать? — громко спросил отец, и все голоса сразу стихли, уступая место моему.

— Нет. — Мой голос в тишине прозвучал слишком резко.

Отец вздохнул и кивнул, что можно закрывать крышку. Он помог мне подняться. Я до последнего не разжимал пальцы, не отпуская её. Всхлипывания и молитвы смешались в единый гул. Я ненавидел церкви — как и больницы. Но было в них кое-что общее: симбиоз запахов — смерти и умирающей надеждой.

Отец женился во второй раз через три года. Конечно, вдовцы едва ли выдерживают принятые три месяца траура, но я считал, что и этого мало. Наши взгляды разнились: по его мнению, любить можно много раз, я же был однолюбом, но ещё не встретил ту самую, просто чувствовал, что в моём сердце есть место только для одной женщины.

Меня не было на свадьбе отца, но это не было знаком протеста или неуважения: я долгое время путешествовал по стране, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Отец не стал дожидаться моего возвращения. Да и в моём благословении он не нуждался.

Мы ждали, пока подадут карету.

— Тебе самому уже пора жениться!

— Я никого не люблю, — отрезал я.

— Значит, нужно влюбиться.

— Мне не нужны советы человека, который не хранит верность своей любимой.

— Не нужно избавляться от любви к одному человеку, чтобы любить другого, — сказал отец, похлопав меня по плечу.

— Любовь не умирает, даже если умер человек, — отозвался я.

Мы присели друг напротив друга, и карета тронулась.

— Сегодня ты познакомишься не только с мачехой.

— И с кем же ещё?

— Со своей сестрой.

— Уже? — удивился я. — Быстро вы.

— Сводная сестра.

— Ты не говорил о ней.

— А ты и не спрашивал, — пожал плечами отец.

Я молча уставился в окно.

— Она больна, — вдруг сказал он.

— Твоя жена? — Я повернулся к нему.

— Твоя сестра.

Когда карета остановилась, отец не спешил выходить. Я тоже не двинулся с места.

— Я не прошу тебя любить их. Просто будь... вежлив, как умеешь быть вежливым с теми, кому хочешь понравиться. — Отец поднялся.

— То есть быть лицемерным, — я следом выбрался из кареты.

— Если для тебя вежливость то же, что и лицемерие, — вздохнул он. — Ты уже взрослый. У тебя своя жизнь, и я в неё не лезу.

— Так уж не лезешь.

Мы подошли к крыльцу небольшого, но ухоженного домика. Вокруг всё казалось застывшим: не слышно ни пения птиц, ни шороха листьев. Деревья вокруг казались часовыми — идеально прямые и высокие. По сравнению с моим он был как собачья будка рядом с хозяйским домом.

— Это лишь знак приличия, сын.

— Конечно, нужно показать, что ты хорошо воспитал меня, папа, — съязвил я.

Отец, как обычно, сделал вид, что не расслышал. Это он хорошо умел — делать вид. Делать вид, что не скорбит. Делать вид, что ему всё равно. Жаль, что мне по наследству передалась эмоциональность матери, а не высокомерие отца.

На пороге нас встречала тучная женщина. Я понадеялся, что она окажется горничной, но, увы, отец представил её как свою жену. Я не расслышал имени, а переспрашивать не стал. Я вспомнил маму: её худоба была не из-за болезни — она всегда была тонкой, ей даже запрещали рожать, но она справилась. На последних балах, когда она ещё вела светскую жизнь, её принимали за мою невесту — отец был занят своими пациентами, а я сопровождал маму.

За мной захлопнулась дверь. Повеяло знакомым запахом смерти и умирающей надежды. И если снаружи всё было застывшим, то внутри — слишком оживлённым. Такое оживление обычно было перед ожиданием неизбежного конца: вокруг все суетятся, чтобы сделать всё правильно.

— Милая, спустись к нам! — громко позвала мачеха. Я вздрогнул от её низкого, почти мужского голоса, сравнимого со звуками органа. Мамин же был подобен трели скрипки.

Я услышал шаги на лестнице, но прежде почувствовал чей-то взгляд. Он заинтересованно скользнул по мне, я успел перехватить его прежде, чем моя сестра отвела глаза.

— Виктория, у нас гость! — Мачеха покачала головой. — Это Виктор, сын Леона.

Виктория спрятала руки в складках бордовой накидки, низ которой был расшит красными розами, что шлейфом тянулись за ней по лестнице. Я вспомнил о маминой незаконченной картине — роза с осыпающимися лепестками, которые так и остались незакрашенными.

— Даже дети у вас созвучных имён, как повезло! — фыркнула Виктория, развеивая нахлынувшие воспоминания. — Добро пожаловать домой, Виктор.

Всё же было между нами кое-что общее: оба не в восторге от нового брака своего родителя.

Темнота гостиной утяжеляла атмосферу. Свечи на столе отбрасывали тени на мрачные лица. Отец сидел слева от меня, мачеха рядом с ним, сестра напротив, сложив руки на груди и открыто рассматривая меня, даже не отводя взгляд, когда я смотрел на неё, а между нами молчаливая старушка подсовывала Виктории тарелки с едой, которые та демонстративно не замечала.

— Она опять не ест? — мачеха шепнула старушке.

Та раздосадованно пожала плечами.

— Я если что тоже здесь, матушка, — напомнила Виктория.

Я тоже не прикоснулся к еде.

— Ваша мать готовит лучше?

— Моя? — Я посмотрел на Викторию, не сразу сообразив, что вопрос обращён ко мне.

Наши глаза встретились в молчаливой схватке: зелёная волна настигла подножье гор, пошатнув их спокойствие.

— Виктория! — осадила её мачеха.

— Моя мать умерла, — ответил я.

Виктория склонила голову набок и прищурилась:

— Мой отец тоже. Но я была слишком мала, даже не помню его лицо.

Я скривился в улыбке.

— Вы боитесь смерти, Виктор? — как ни в чём ни бывало спросила она.

— Нет, если она пришла за мной, а не за тем, кого я люблю.

Виктория улыбнулась и пододвинула к себе тарелку.

— Что это? — она взглянула на старушку.

— Это говяжьи щёчки, моя милая.

— Хорошо, — кивнула она и взяла приборы.

— Вы хорошо на неё влияете, Виктор, — заметила мачеха.

— Не думаю, что разговоры о смерти улучшают пищеварение.

— Попробуйте это, — вмешалась Виктория, кивнула на мою тарелку, — это вполне себе сносно.

Старушка подложила Виктории ещё, но та хлопнула её по ладони:

— Нянечка, довольно.

Я наблюдал за ней, поджав губы. Чем же она больна? Выглядела вполне здоровой. Я заметил и румянец на щеках. Виктория, почувствовав, что я рассматриваю её, подняла голову и поддалась вперёд:

— Предполагаю, вы гадаете, какой недуг настиг меня?

— Виктория! — вздохнула мачеха.

Отец весь ужин отсутствующе молчал.

— Никто не знает, — пожала плечами Виктория, не замечая попытки матери смягчить её слова. — А отчего умерла ваша матушка?

— Виктория... — застонала мачеха.

— Никто не знает, — спокойно ответил я.

— Пора принять лекарства, Виктория, — наконец вмешался отец.

— Пусть мой братец позаботится об этом, — Виктория поднялась и направилась к лестнице.

— Прошу прощения за то, что она... — мачеха бросила быстрый взгляд на отца, но тот не смотрел на неё, он словно и вовсе не слышал, о чём здесь говорят, — что она разбередила свежие шрамы, Виктор, в связи с кончиной вашей матушки...

— Какие лекарства? — уточнил я, всем видом давая понять, что не хотел бы продолжать этот разговор.

Мачеха развернулась к отцу.

— Из него бы вышел прекрасный доктор, — вздохнул отец и покосился в мою сторону, — но он решил пойти по стопам матери и стать художником.

— Ты рисуешь? — Мачеха взглянула на меня.

— Уже нет, — отрезал я и повторил свой вопрос: — Какие лекарства?

— Принеси, — мачеха кивнула старушке.

Та удалилась из-за стола.

— Ай, ещё перепутает, — буркнула мачеха и поспешила вслед за ней.

Я молчал. Отец кашлянул.

— Ей бы хотелось, чтобы ты следовал своему предназначению, — тихо сказал он.

— Это неважно. Её больше нет.

Вернулась мачеха и подала мне поднос с лекарствами.

— Сначала вот это, — она указала на чашечку поменьше, — а потом вот это, — посмотрела на другую, от которой шёл дымок. — Проследи, чтобы она выпила всё.

Я кивнул и направился к лестнице, но замер у последней ступеньки: не знал, куда идти дальше. Этаж был светлым в отличие от гостиной — свет шёл от больших окон просторного холла, а выше уходила ещё одна лестница, круче предыдущей, и оттуда распахнулась дверь. В проёме стояла Виктория.

— Не ко мне ли вы, братец?

— Принёс вот... — Я кивнул на поднос в своих руках.

Виктория подпархнула ко мне и схватила чашечку поменьше, принюхалась.

— Чили, — фыркнула она, — матушка думает, что этот отвар снимает боль. — Она выплеснула содержимое на стену. — Ошибается!

Я опешил, но успел перехватить вторую чашку, прежде чем Виктория коснулась её, и завёл поднос за спину.

— А меня не предупредили, что пациентка буйная...

— А там, поди, успокоительное! — Виктория закатила глаза.

— И вам очень кстати.

— Дайте сюда! — приказала она и потянулась за мою спину.

Свободной рукой я схватил её за запястье, притянув девушку к себе:

— Если нужно, я залью его силой.

— А папочка к таким методам не прибегает.

— Я не мой отец, — холодно бросил я.

Её кожа была холодная, запястье тонкое. Я почти не ощущал её руку в своей. Мы оказались так близко друг к другу — непозволительно близко. Я отпрянул, отпустив её.

— Да, посимпатичнее будете, — фыркнула Виктория. — Так вы отдадите мне лекарство или нет?

— Его нужно выпить, а не вылить.

— Они не помогают! — Она нахмурилась, выдернув свою руку.

— Конечно, они не будут помогать, если их выливать!

Мы услышали шаги, я обернулся к лестнице. Виктория быстро поднялась в свою каморку и, схватив за ворот рубашки, потянула меня за собой.

— Давайте сюда эту дрянь! — Она выхватила чашку, половина содержимого которой пролилась, и быстро выпила остатки, сглотнула и показала язык.

— И стоило устраивать этот спектакль? — горделиво бросил я, оглядываясь.

Маленькая и тёмная комната, но при этом она напомнила мне о чердаке в моём доме, где мама рисовала. Там было много света, который проникал через стеклянную крышу. Здесь же источником света служило только одно маленькое окно.

— Матушку отпугивает этот чердак. — Виктория присела на край кровати. — Зато нянюшка не боится.

Пол был устлан распущенными клубками ниток разных оттенков красного — от тёмно-бордового до ярко-алого. Виктория проследила за моим взглядом.

— Не могла подобрать цвет для роз, — пожала плечами она.

— Я... мне не следует здесь находиться, — я попятился к двери.

— Я не кусаюсь! Я же выпила успокаивающий отвар, — закатила глаза она, потом подняла руки и стала скручивать волосы по кругу, схватила со столика в углу спицу и воткнула её в причёску.

Я так и стоял у двери, прижавшись к ней спиной. Меня спасла старушка, лицо которой показалось в приоткрытую дверь. Я вынырнул наружу и стремглав бросился к выходу.

Дома я поднялся на чердак, направляемый чьей-то невидимой рукой, подошёл к мольберту, провёл по нему ладонью: пыль взлетела вверх и медленно осела. Все мамины картины стояли у голой стены, приставленные друг к дружке. Я разозлился на отца, что он снял их, а потом разозлился на себя, что сам не заходил сюда уже больше трёх лет.

На мольберте стояла незаконченная картина — одинокая роза, голова которой смотрела вниз, почти все лепестки осыпались, но они были не закрашены. Видимо, мама не успела подобрать цвет... Я аккуратно снял её и поставил рядом с другими. Когда я вернулся к мольберту, мой взгляд зацепился за белый лист, но я чётко увидел на нём портрет.

Остатки угля рассыпались под пальцами, но я продолжал рисовать. Казалось, эти черты уже не стереть из моей памяти. Я закрывал глаза и рисовал, чувствовал под пальцами только полотно и крошки, которые впивались в подушечки. В какой-то момент я так сильно надавил на лист, что услышал характерный звук — порвалась бумага. Прилив ярости нахлынул так неожиданно, что я не успел совладать с собой. Очнулся уже тогда, когда всё было разрушено: разорвано, сломано, разбито.

Когда следующим утром карета остановилась у дома мачехи, я не был уверен, что это порыв сердца, а не разума. Я стоял на крыльце и, когда поднял голову вверх, готов поклясться, что встретился в окне с зелёными глазами.

Я не двинулся с места. Чего я боялся? Мне казалось, все свои страхи я вчера уничтожил — вместе со старым мольбертом, мамиными полотнами, красками и кистями. Вместе с моим недорисованным портретом. Как хорошо, что злости было недостаточно, чтобы сжечь всё: тогда бы я остался без дома. О том, что вчера произошло, свидетельствовали мои ладони, которые сейчас были перевязаны. Только я начал натягивать перчатку, как перед моим лицом распахнулась дверь.

Две пары удивлённых глаз уставились на меня.

— Сын! — первым опомнился отец. — Мы тебя не ждали...

Мачеха приветливо улыбнулась, но посмотрела на меня отнюдь не радушно. Между ними протиснулась Виктория.

— Что ж вы сразу не сказали, что намечается семейная прогулка! — наигранно весело сказала Виктория, поправив на своих плечах шаль.

Она подошла ближе и просунула руку через мой локоть.

Отец заметил мои перевязанные ладони и отвёл взгляд. Промолчал, за что я был ему признателен. Но зато Виктория обратила на это внимание:

— Что случилось с вашими руками? — тихо спросила она.

Я быстро натянул перчатки и пожал плечами.

— А куда держим путь, маменька? — Виктория обернулась и обратилась к родителям, слегка отклонившись от меня.

— К озеру, дорогая. Тебе нужно чаще дышать свежим воздухом, — ответила мачеха, беря отца под руку.

— Я уже дышу, — Виктория мельком провела по мне взглядом и улыбнулась. — Вы как глоток свежего воздуха, — тише добавила она.

В сторону озера мы шли молча. Я слышал только наше дыхание и шаги. Родители тоже молчали, буравя взглядом мою спину.

— По старой легенде, — щебетала Виктория, не обращая внимания на напряжение, исходящее от них, — у него нет дна.

— У кого? — напряжённо отвечал я.

— У озера, — усмехнулась она. — Оно Бездонное.

Я молча кивнул. Рядом с ней я превращался в смущённого мальчишку, но ничего не мог с собой поделать: язык немел, в голове становилось пусто.

— Какая твоя любимая стихия? — Виктория лавировала между «ты» и «вы», чем ещё больше путала мои мысли. И чувства.

— Огонь, — тихо говорил я.

— А я похожа на огонь? — нарочито громко спрашивала Виктория.

Хоть родители и отстали от нас, всё равно прислушивались к разговорам и торопились следом, чтобы мы ни в коем разе не оставались наедине.

Я глупо ухмыльнулся: она была огнём, но стала моим воздухом. Так стремительно проникла под кожу, потекла по венам, окружила сердце, завладела мыслями. Я встряхнул головой.

Виктория отпустила мою руку и присела на берегу. Она водила по глади озера ладонью, не касаясь воды, словно пыталась приручить стихию.

— Будьте осторожны, пожалуйста.

— Будьте? — Она обиженно посмотрела на меня. — А мне казалось, что мы стали ближе.

— Будь, пожалуйста...

— Вам страшно за меня?

Мне страшно за себя рядом с ней. Но вслух я в этом не признался.

Родители нагнали нас.

— Если бы мы знали, что на твои уговоры подействует присутствие Виктора, мы бы сразу пригласили его на прогулку, — выдохнул отец, запыхавшись от быстрой ходьбы.

— Не замёрзла? — вмешалась мачеха.

Виктория фыркнула.

— Я могу взять все прогулки на себя, — как можно безразличнее предложил я.

— Тебя было не заманить сюда, — подозрительно посмотрел на меня отец и покачал головой.

— Но теперь я здесь.

Мне ещё удавалось сдерживать свои эмоции, но я не знал, сколько ещё смогу делать вид, что причина моего сегодняшнего внезапного визита вовсе не Виктория.

— Если тебе удастся вытаскивать её из дома, — отец усмехнулся, — хотя бы два раза в неделю, это будет прекрасно!

Я заметил, как напряглись плечи мачехи, но её румяное полное лицо оставалось без эмоций.

— Вызов принят, — ответил я.

— Боюсь, тебе придётся выносить её на руках, — сказала мачеха, взглядом упрекнув отца в вольности. Знать бы, чем я не угодил ей, что она не хочет видеть меня рядом со своей дочерью.

Всё это время Виктория молчала, отвернувшись к озеру.

— Из дома меня вынесут только к алтарю или в гробу! — бросила она.

— Виктория! — осадила её мать.

— А на прогулки с этим джентльменом я буду выходить сама, — она подошла ко мне и вновь просунула свою ручку через мой локоть.

— Виктория! — Глаза мачехи округлились.

— Что не так, маменька? — Виктория развернулась, потянув меня за собой. — Мы ещё подышим свежим воздухом.

— Безопасны ли эти прогулки, Леон? — шепнула мачеха за нашими спинами.

— Эти прогулки только на пользу ей, — был ответ отца. Родители вернулись в дом, но за нами молчаливо следовала нянечка. Она то исчезала за стволами деревьев, то выныривала.

Виктория делала вид, что не замечает её.

— Слишком опрометчиво.

— От меня не ждут ничего другого, — обречённо вздохнула Виктория, — от меня вообще уже ничего не ждут.

Я молчал.

— Какой-то вы немногословный сегодня.

— Вы? А мне казалось, что мы стали ближе, — поддел её я.

На ней было шерстяное пальто, а поверх него накинута тёплая шаль, её тонкие ручки были в бордовых длинных перчатках, но я всё равно ощущал холод её кожи.

— Ты дрожишь... — Я остановился. — Замёрзла?

Она тоже остановилась. Ниже меня почти на две головы, она всегда смотрела снизу вверх, но этот взгляд был уверенный и смелый. Её рука по-прежнему лежала на моём локте. Я перехватил её ладони в свои.

— Что случилось с твоими руками? — спросила она.

— Слишком опрометчиво, — вздохнул я.

— Опрометчивее... чем это? — Виктория привстала на носочки, и я сразу же понял, что она хотела сделать. Наклонился ниже, ощутил её дыхание так близко... У меня свело живот от подобной близости.

Виктория отстранилась, выхватив свои ладони из моих и разворачиваясь. Я обернулся, выглядывая старушку.

— Она что немая, — усмехнулась Виктория, закатив глаза, — ничего не расскажет матушке.

Я поймал её за локоть и вернул лицом к себе. Мучительно долго смотрел в глаза, потом на губы, потом наклонился и придвинулся ближе... Страшно хотелось прикоснуться к ним. Она улыбнулась и прикрыла глаза. Я тоже опустил веки и поддался соблазну. Стало вдруг темно, но эта темнота была нашим союзником.

Иногда приходилось выходить через дверь и делать вид, что отправляюсь домой, а самому прятаться за каким-нибудь толстым стволом и дожидаться, пока Виктория, убедившись, что все спят, впустит меня.

— Может, в следующий раз через окно? — прошептала она, сдерживая смешок.

— На чердаке? — возмутился я.

Виктория закрыла мне рот ладонью.

— Тс-с! — шикнула она.

Мы, как воры, пробрались на чердак. Виктория тихонечко прикрыла за нами дверь и повернулась ко мне. Я вжался в стену и, задержав дыхание с самого порога, медленно, громко выдохнул.

— Нужно поменять повязки на твоих ладонях, — улыбнулась она и сделала шаг ко мне.

— Не нужно, — запротестовал я. Меня пугала её близость, но я уже не мог без неё — ни спать, ни дышать, ни жить.

На ней, как всегда, было длинное домашнее платье бордового цвета, а поверх него накидка. Та самая, в которой я увидел её впервые.

Виктория никогда не спала по ночам. Да и днём сон не шёл. Но когда я был рядом, она клала голову мне на колени и дремала. Её тёмно-рыжие волосы, обычно собранные на затылке и заколотые спицей, распускались по моим ногам. Я с осторожностью пропускал их сквозь пальцы. Она перевернулась на бок и подтянула коленки к груди. Из-под подола платья выглянули белые ступни. Засопела. Но сон, как и всегда, был тревожным.

Виктория открыла глаза и посмотрела на меня снизу вверх.

— Уснула, — выдохнула она, — я снова уснула. Ты действуешь на меня лучше успокоительных трав, которые заваривает матушка.

Я молчал: любые слова были лишними. Мне казалось, с того первого поцелуя у озера я передал ей власть над моими мыслями, и она слышала их. И каждый раз отвечала на мои невысказанные слова, начиная с «Я знаю, о чём ты думаешь...»

— Я знаю, о чём ты думаешь, — Виктория поднялась, — как хорошо, что твой отец женился на моей матери?

Я помотал головой. Мои мысли были о другом: я хотел бы перенестись в мой дом, где будем только я и она. Где не нужно прятаться от родителей и нянечки. Она всё видела: и наши взгляды, и наши поцелуи. Молчала, качая головой. Она не смотрела на нас с осуждением, но никогда не оставляла наедине — делала вид, что занята вязанием или шитьём, но когда мы молчали, она поднимала голову, чтобы убедиться, что мы на приличном расстоянии друг от друга.

— Иначе бы мы никогда не встретились! — добавила Виктория, взмахнув руками. Длинные рукава платья скатились к плечам, оголяя тонкие бледные запястья.

— Встретились бы, — не согласился я.

— В следующей жизни? — Виктория сощурилась.

— А как же эта?

— Скоро кончится, — вздохнула она, отворачиваясь лицом к окну.

— Я не отпущу тебя! — Это прозвучало слишком искренне, словно я действительно мог не отпустить её.

Виктория посмотрела на меня:

— У нас есть только сегодня, а завтра может не быть.

— Нельзя удержать того, — понизил голос я, — кто не хочет оставаться...

Мы услышали шаги за дверью. Я поднялся.

— В шкаф! — шёпотом скомандовала Виктория.

Я нырнул в её платья, притаившись и задержав дыхание. Услышал, как приоткрылась дверь.

— Милая? — Голос мачехи. — Мне показалось, ты с кем-то разговаривала...

— Сама с собой, маменька, — фыркнула Виктория. — Я брежу.

— Принести тебе лекарство? — вздохнула та.

— Мне хорошо, — бросила Виктория. В её голосе не слышалось волнения, только лукавство и весёлость, вероятно, моё присутствие в её шкафу забавляло её.

Я не дышал.