Проклятый призрак

— Он обвенчал нас?

Я ничего не ответил, прижав её к себе крепче.

— Обвенчал? — настойчиво повторила она.

Я остановился. Из груди вырывалось пылающее сердце. Виктория прижалась ко мне ещё сильнее, её холодное тело остужало этот жар.

— Прости, — прошептала она, — за то, что не верила... в силу твоих чувств.

Я поцеловал её в лоб:

— Я думаю лишь о том, как спасти тебя, и совсем забыл, что ты ещё жива. Что нуждаешься во мне. Это ты меня прости.

Мы отправились в Хофбург в двух каретах. Мачеха побагровела, когда Виктория прошла мимо их кареты и села в мою.

— Интересно, когда её терпение кончится, — она закатила глаза.

— Она очень любит тебя, поэтому стерпит всё, — предположил я. Хотя именно это я считал в мыслях мачехи.

— Даже когда мы будем кружиться в вальсе?

— Виктория...

— О, только не это выражение! — фыркнула она. — Будто я зацепила коленкой твой пах.

— Мне и правда больно из-за того, что...

— Что ты не можешь отстоять свои чувства? — перебила меня она.

— Мои чувства? — сглотнул я.

— Ты меня любишь? — в лоб спросила Виктория. — Я хочу знать!

— Я никогда не смогу любить тебя так, как ты того заслуживаешь.

— Сколько жизней тебе потребуется, чтобы понять, что любить кого-то другого ты тоже не сможешь? — Виктория отвернулась к окну. — Мне осталось слишком мало времени, — продолжила, не поворачиваясь, она, — чтобы я имела роскошь тратить его на недосказанности. Я люблю тебя. И мне не страшно говорить об этом вслух.

— Я тоже люблю тебя... — выдохнул я. — Как никого никогда не любил. И не полюблю.

— Так почему ты не можешь жениться на мне? — Она вскинула голову. — Мы же не приходимся друг другу кровными братом и сестрой. Просто наши родители спят в одной кровати. Разве это имеет значение для нас?

— Матушка никогда не даст своего благословения.

— Мне оно не нужно!

— Ты же не хочешь навлечь на свой род проклятие?

— Я не верю в проклятия!

— Твоя душа будет страдать.

— А твоя душа будет страдать?

Я вздохнул:

— Моя душа уже страдает.

Виктория уснула. Когда её голова стала клониться всё ниже, я пересел рядом и подставил своё плечо. Её дыхание выровнялось, она опустилась с моего плеча на колени, подложив под голову ладони. Я задержал дыхание. Уверен, она уже не спала — испытывала моё терпение. Ещё мгновение — и я прижму её к себе, нарушу все свои принципы...

Виктория подняла голову, и я облегчённо выдохнул: она спасла меня от самого низкого падения.

— Поцелуй меня... — выдохнула она.

Я вжался в сиденье. Разум сопротивлялся, но сердце тянулось к ней. И оно побеждало, потому что ему вторила душа.

— Пожалуйста, — настаивала Виктория.

Я медленно приблизился к ней и прильнул горячими губами к её холодным. Услышал, как громко забилось её сердце, а дыхание на моих губах стало частым.

— Не прекращай, — простонала она, словно почувствовала, что я хочу отстраниться. — Я умру, если ты больше не будешь меня целовать...

— Будь моя воля, я бы никогда не отрывался от твоих губ, — признался я. — Ни на дыхание, ни на пищу, ни на слова.

— Если вечность существует и мне в ней томиться до следующей встречи с тобой, то я хочу помнить лишь твои губы и твои руки, чтобы отыскать тебя в следующей жизни по этим воспоминаниям, — нежно прошептала Виктория.

Мы приехали в Вену прямиком к первому Императорскому балу сезона. Едва нас разместили, я покинул свои покои: не мог находиться так близко к Виктории, но при этом не иметь возможности быть рядом.

Гуляя по окрестностям Хофбурга, я наткнулся на цыганку, которая стояла у ворот и продавала украшения. Я замедлил шаг возле неё.

— Хочешь оставить себе то, что ускользает в этой жизни, мой хороший? — прошептала цыганка, обращаясь ко мне.

Я остановился.

— Ты вернёшь себе это. Но на твою долю выпадет прежде много боли. И её будешь причинять ты, а не тебе.

На сундуке перед цыганкой были разложены украшения. Мой взгляд упал на диадему, украшенную изумрудами.

— Дай ладонь! — приказным тоном сказала цыганка.

Я повиновался, протягивая ей руку.

— У тебя очень долгая жизнь... — Она рассматривала мою ладонь. — Очень долгая, — задумчиво повторила цыганка, — но несчастливая. Когда обретёшь счастье, потеряешь... — Подняла на меня глаза. — ...бессмертие.

Я выхватил свою руку.

— Уже всё решено... — закивала цыганка.

Я стоял возле покоев Виктории, не решаясь войти. Встретились бы мы при других обстоятельствах? Полюбила бы она меня, ведь у неё была бы возможность подыскать себе партию получше? Дверь распахнулась, Виктория затащила меня внутрь.

— Я почувствовала, что это ты!

Я слегка отпрянул, разглядывая её. Несколько оттенков зелёного каскадными волнами разной длины из трёх слоёв струились по её ногам, спину она держала прямо, спереди корсет был словно защитный панцирь, а вторую волну юбки она расшила тёмно-золотым узором в тон корсету. Тонкую длинную шею украшало ожерелье в несколько линий, в ложбинке между ключиц сиял изумруд. Волосы были собраны в высокую причёску. Её наряд был прекрасен, и диадема, которую я держал за спиной, подходила ему. Но... я видел другое. Я видел, как блестели её глаза, как расправились её плечи, украшенные декоративными наплечниками, как порозовели её щёки, как вздымалась в волнении грудь, не затянутая корсетом.

— Красиво? — выдохнула Виктория.

— Ты красива, — сглотнул я.

Она рассмеялась, а потом закашлялась. Я подскочил к ней и бережно взял её руку.

— А платье? — настаивала Виктория, — я столько работала над ним!

— Не одежда делает тебя красивой, моя душа, — я провёл по её открытой спине ладонью, — любая другая в этом платье была бы просто хорошенькой девицей.

Виктория улыбнулась.

— Только не хватает одной детали.

— Какой?

— Закрой глаза.

Она повиновалась. Я надел диадему ей на голову, мои пальцы застыли на её шее, но я быстро убрал руку.

Виктория обернулась к зеркалу, распахнула глаза и ахнула:

— Как ты узнал, что я буду в зелёном... — вымолвила она.

— Почувствовал, — улыбнулся я. — Нравится?

— Она прекрасна!

Дверь открылась без стука.

«Конечно, где бы ему ещё быть!» — мысленно застонала мачеха, а вслух добавила:

— Только вас и ждём.

— Мы уже спускаемся, — улыбнулась ей Виктория. И эта улыбка обескуражила мачеху: она и хотела бы сказать что-то острое, но лишь осадила нас недовольным взглядом.

— Как ты можешь смотреть на меня, когда вокруг столько всего прекрасного? — Виктория заворажённо оглядывалась по сторонам, любуясь росписью стен и потолков. Она задрала голову: — О, какая восхитительная люстра!

— Для меня самое прекрасное здесь — ты, — не соврал я.

— Более льстивых комплиментов я ещё не слышала.

— Это не лесть...

Мы остановились друг напротив друга. Моя рука лежала на её талии, что, несомненно, не нравилось мачехе. В её мыслях я слышал желание пристроить нас: и Викторию, и меня — вот почему она согласилась на эту поездку. Мы находились на приличном расстоянии от родителей, но я всё равно слышал каждую их мысль. Отца не тревожило, что мы были бесстыдно близко — как считала мачеха — друг к другу. Он думал, что моё присутствие хорошо влияет на самочувствие Виктории.

О чём думали другие присутствующие в зале, я не слышал — словно нарочно отключил их, но как только настраивался на чужую волну, то меня настигал поток их мыслей. Я уловил желание во взгляде мужчины, что поглядывал на Викторию. Я смотрел поверх её головы на этого нахала, который не догадывался, что я слышу его пошлые мысли.

Виктория словно не замечала, что другие мужчины в зале съедали её взглядами, а их мысли были заполнены только незнакомкой, вид которой хоть и болезненный, но даже в этом случае она затмила всех присутствующих дам, чем вызвала ревность у последних.

В моей голове стоял гул чужих голосов, но я хотел бы слышать мысли только одного человека в зале — девушки, что стояла напротив и улыбалась мне. Но по непонятной мне причине именно её мысли были мне недоступны.

— Как думаешь, — прошептала Виктория, привстав на носочки, — если я тебя сейчас поцелую, матушка лишится чувств?

Моя рука оставалась на её талии.

— Ты играешь с огнём, душа моя, — сглотнул я. Если она сейчас поцелует меня, то первым чувств лишусь я.

— Я и есть огонь, — закатила глаза она.

Я подал ей другую руку и той, что неподвижно лежала на её талии, придвинул к себе, не дожидаясь её согласия на танец. Я не любил танцевать, и все балы, на которых сопровождал мать, стоял у входа, дожидаясь минуты, когда могу покинуть зал, не нарушая рамок приличия и не обижая пригласившего, но сегодня я был на своём месте и не ощущал скованности, когда кружился в танце с Викторией.

— Я давно не чувствовала себя так хорошо, как сегодня, — призналась она, когда мы остановились.

— Не устала?

— Я бы протанцевала с тобой всю жизнь.

Я грустно улыбнулся.

— Как жаль, что у нас нет впереди всей жизни, — понизила голос Виктория, произнося то, что было в моих мыслях.

Я не успел ничего ответить: к нам подошли мачеха с отцом.

— Виктория, — взволнованно начала мачеха, — тебя желает пригласить племянник Императора!

— Я устала, — соврала она, и эта ложь была мне приятна: танцевать она хотела только со мной.

— Но милая, ты не же не можешь отказать... — мачеха запнулась.

— Столь важной персоне? — закончила за неё Виктория. — Отчего же не могу? Могу! Небось присматривает себе жену. А ты не забыла упомянуть, что в случае нашего союза он быстро станет вдовцом, или это не проблема, мама?

Я молчал, прикрыв рот ладонью, чтобы скрыть довольную улыбку. Мачеха хотела было что-то ответить, но к нам подошёл эрцгерцог дЭ́сте. И моя улыбка исчезла.

— Весьма рад познакомиться с вами лично! — Он смотрел на Викторию.

Моя рука соскользнула с её талии.

— Ваш кавалер будет не против, если следующий танец вы посвятите мне?

— Конечно, не против! — ответила мачеха. — Это её брат...

Эрцгерцог протянул руку Виктории.

— Она сочтёт это за честь, — мачеха подтолкнула её к нему.

И Виктория сдалась.

Пока рука эрцгерцога лежала на её талии, я не вылезал из его головы. Сначала он касался осторожно, думая о том, что её болезнь может быть заразной. Я грустно усмехнулся, едва сдерживаясь, чтобы не подскочить к ним и не вырвать Викторию из лап этого идиота. Он мечтал о том, как её тоненькое тело будет извиваться под ним. Мне было до тошноты противно слышать его мысли, но я, как мазохист, не отключался от их потока. Виктория прошептала ему, что это не заразно, что она неизлечима больна, но это не передаётся тем, кто оказывается рядом с ней. Его движения стали увереннее, но Виктория снова осадила его и предупредила, что ему лучше не рассматривать её на роль своей невесты, ведь вполне вероятно, что она не доживёт до брачной ночи. Я стиснул зубы.

В голове мачехи уже витали образы Виктории в свадебном платье рядом с подходящей в женихи партией. Я сглотнул.

— Благодарю вас за танец, — эрцгерцог проводил Виктории до нас, поклонился сначала ей, потом мачехе, а после удалился.

— Ты хоть чуточку ревновал меня? — спросила Виктория, когда мы уже сидели в карете.

— Нет.

— Нет? — возмутилась она.

— Ни чуточку, — добавил я, — а очень сильно!

— Но мне никто другой не нужен... — Её рука потянулась к моей щеке. — Раз и навсегда, понимаешь?

— Понимаю, — выдохнул я, прижимаясь щекой к её холодной ладони. — Раз и навсегда, — повторил за ней.

— Мне иногда кажется, что ты готов, — она помолчала, а после продолжила тише: — готов к моей смерти. Как бы я хотела знать, о чём ты думаешь...

— Читать мысли других — не упрощает, а усложняет жизнь.

— Откуда тебе известно? — Виктория сощурилась.

— Я лишь предположил, — пожал плечами я. — В моей голове только мысли о том, чтобы ты осталась со мной.

— Это невозможно.

— Душа не умирает...

— А нужна тебе будет моя душа не в моём теле? — Она смотрела на меня в упор, не моргая и не отворачиваясь.

Я выдержал её взгляд и с лёгкой улыбкой ответил:

— Мне не нужно ни одно тело без твоей души.

Обратная дорога показалась мне короче. Виктория сидела напротив, перебирая распущенные по плечу волосы. Её пальцы подрагивали. То ли от волнения, то ли от очередного приступа, который был минутой раньше.

— Прости, — устало произнесла она.

— За что ты извиняешься, душа моя?

— За то, что я такая — обречённая.

— Виктория...

— Мне, правда, жаль! — перебила меня она, — что я не могу дать тебе бо́льшего.

— Ты ни в чём не виновата передо мной, — я наклонился к ней и взял её руки в свои. — Это я виноват перед тобой, — опустил глаза на наши сплетённые пальцы.

— Прости меня за то, что я такая нетерпеливая. — Она вырвала свою ладонь из моей и приложила к моей щеке.

Я вздрогнул от холодного прикосновения. Виктория пересела ко мне на колени и прильнула такими же холодными, как и пальцы, губами к моим. И стала целовать. Но не нежно и чутко, а страстно, покусывая.

Я задыхался от её поцелуев. Словно меня сковали цепями и пытали. Хлестали железными прутьями по спине и груди.

Виктория расстегнула мою рубашку и засунула туда ладонь, моя щека всё ещё пылала от холода её прикосновения.

— Что ты делаешь... — Я отстранился от неё.

— Прости, — улыбнулась она и продолжила целовать.

Но это всё было неправильно. Я не мог себе позволить опорочить Викторию.

Вот только все мои попытки отстраниться от неё были напрасными. Возможно, я не был достаточно настойчив. Она блуждала холодной ладонью по моей груди, оставляя там болезненные ожоги. Она дрожала, и я дрожал вместе с ней. От страсти. От страха. От боли, которая сжигала меня изнутри, превращая все внутренние органы в пепел. Я ощущал всю эту боль как физическую.

Она целовала меня, забывая дышать. Её душил кашель, но она не отпускала мои губы. Её выдохи становились хриплыми, а вдохи тяжёлыми. Я не выдержал и оттолкнул её:

— Прекрати! Я...

Виктория занесла ладонь. И только когда щеку пронзил такой же ледяной холод, а потом она запылала, я понял, что Виктория дала мне пощёчину. Она быстро отстранилась от меня и вернулась на своё место, отвернувшись к окну. Её всё ещё душил кашель, но она дышала резко, не позволяя ему вырваться наружу. По щекам к ключицам, которые не были прикрыты, спускались слёзы.

— Виктория...

— Ненавижу своё имя! — прошипела она, резким движением вытерев щёки.

Несколько дней я не мог перебороть себя и переступить порог дома. Избегал — и Викторию, и родителей. В глубине души я уже смирился, что она меня оставит. И был настроен отыскать её душу в другом теле.

Я хотел незаметно пробраться на чердак, но столкнулся с мачехой и был удивлён, что вместо осуждающего взгляда меня встретило смирение. Она тоже смирилась с тем, что Виктории скоро не станет. И я хотел бы осудить её за это смирение, но лишь опустил голову, когда наши взгляды встретились.

— Я позову её, — кивнула мачеха, мысленно добавив: «Наконец он пришёл!»

Я даже открыл рот от удивления. Мачеха подошла к лестнице:

— Дорогая, ты спустишься? Виктор пришёл! — Она посмотрела на меня и добавила тише: — Она всю ночь не спала, я слышала, как она ходила по комнате.

— Ей стало хуже? — сглотнул я.

Мой вопрос остался без ответа, потому что к нам спустилась Виктория. Мачеха вздохнула и оставила нас.

— Прогуляемся к озеру?

Я открыл дверь, пропуская её вперёд. Проходя мимо меня, Виктория остановилась и подняла голову: этот взгляд я запомню навсегда. Словно меня полоснули по горлу опасной бритвой. Я набрал побольше воздуха в лёгкие и задержал дыхание, прикрыв глаза.

Мы остановились, не дойдя до озера несколько шагов.

— Ты грустишь?

Я помотал головой.

— Грустишь. — Виктория поднялась на носочки и приложила обе ладони к моим щекам. — Я же вижу. Почему?

— Потому что ничего не могу сделать, чтобы помочь тебе...

— Будь рядом, — прошептала она, — пожалуйста.

— Вик...

— Как бы ты хотел, чтобы меня звали в следующую нашу встречу? Я ненавижу своё имя. А твоё люблю, — быстро проговорила она, пошатнувшись.

Я придержал её за талию. Она опустила ладони на мои плечи, запустила пальчики в мои волосы.

— Я люблю твои волосы, — прошептала она. — Люблю тебя за них. Останься таким же до нашей следующей встречи.

— Ты прощаешься?

— Я устала! — Виктория прижалась ко мне, обхватив шею руками. Она дрожала. — Я так устала...

Я притянул её к себе.

— Пожалуйста, обещай, что в следующей жизни мы не будем братом и сестрой... — отозвалась она со вздохом нежнее, чем шёпот. — Обещаешь?

— Обещаю.

Куда уходит душа после смерти тела? Я не верил, что она исчезает. А если не исчезает, то где ждёт своё следующее воплощение?

Несколько раз я возвращался к тому месту, где был дом алхимика, но каждый раз встречался с пустотой. Хотел бы я тоже иметь возможность исчезать — мне это будет необходимо, когда Виктории не станет. Поиски другого священника, который согласился бы обвенчать нас, были напрасными. Как только в церкви узнавали моё имя и имя моей невесты, отказывали. К тому же Виктории с каждым днём становилось всё хуже, и она больше не покидала чердак.

На пороге как обычно столкнулся с мачехой. Под её пронизывающий взгляд, который я чувствовал спиной, поднялся до чердака. Помедлил, прежде чем войти. За мной шлейфом тянулись мысли мачехи: «Её уже не вытащить с того света...» Я продолжал пытаться, но все мои старания разбивались о нежелание Виктории выйти ко мне навстречу. Она смирилась со своей судьбой, я же хотел её переиграть.

Я открыл дверь и наткнулся на выцветшие изумруды. Словно из камней вытянули весь цвет. Словно кто-то щёлкнул переключателем, и Виктория вдруг стала чёрно-белой. Она сидела на кровати, подобрав ноги под себя и облокотившись на подушки. Когда я вошёл, она поднялась мне навстречу, но остановилась и открыла рот, будто хотела что-то сказать, потом сжала губы.

— Как ты себя чувствуешь?

— Это неважно! — Виктория взмахнула руками. Шаль, наброшенная на худые плечи, соскользнула, я успел подхватить её у самого пола.

— Виктория, пожалуйста... — взмолился я.

— Всё кончено, Виктор. — Она с вызовом посмотрела на меня. — Я подменила травы в матушкиной шкатулке. Вместо успокаивающего чая она заварит мне листья белены́.

— Будто бы матушка не заметит подмену, — усмехнулся я, скрывая за этой усмешкой страх.

— Не заметит! — фыркнула Виктория.

— Зачем? — Я протянул руку, чтобы коснуться её плеч, но замер, так и не дотянувшись до неё. — Что ты хочешь мне доказать?

— Что ты ничего не можешь изменить, — холодно бросила она. Её голос был безжизненным.

— Давай повенчаемся? Прямо сейчас!

Звонкий смех разнёсся по комнате, потом резко оборвался.

— И что это изменит? — Виктория смотрела на меня безразлично. — Я всё равно умру. Ты даже не дождёшься медового месяца.

— Если ты будешь пить отвар успокоительного и обезболивающего, тебе будет легче, — произнёс я, сам не веря в эти слова.

— Ты не понимаешь... — разозлилась Виктория. — Мне то холодно до самых костей, то всё внутри меня горит адским пламенем!

Я протянул руки, чтобы обнять её, но она оттолкнула.

— Да и кто нам позволит обвенчаться! Ни одна церковь не возьмёт на себя этот грех.

— Любовь — это не грех, — не слишком уверенно возразил я.

— Любовь между братом и сестрой — грех.

— Я...

— Уходи! — Она вытолкала меня за дверь, всего на мгновение задержав на мне взгляд. Она смотрела опустошённо, отрешённо, сквозь меня.

Её уже не вытащить с того света.

Мачеха громким строгим голосом раздавала указания. Нянечка стояла в углу и вытирала мокрые щёки платком. Лицо отца было серым и мрачным.

— Что произошло? — громко спросил я. Но уже знал ответ: услышал его в их мыслях.

На мгновение все затихли и посмотрели в сторону двери — на меня, а потом как по команде опустили глаза.

Я в несколько шагов преодолел лестницу и оказался возле двери в её комнату. Оттуда не было слышно ни стонов, ни дыхания. Я медленно коснулся ручки, дверь отплыла в сторону — чердак был пустой.

— Где она? — спускаясь по лестнице, громко спросил я. — Где Виктория?

— Не будь эгоистом, Виктор. Не ты один любил её, — фыркнула мачеха.

Я отказывался верить её мыслям.

— Любил?! — взревел я.

— Болезнь забрала нашу Викторию, голубчик, — где-то отдалённо прозвучал тихий голос нянечки.

Она лежала в гробу в свадебном платье. На тонких губах застыла улыбка, но словно эти губы вот-вот раскроются, чтобы сказать что-то колкое... Я всё ещё слышал её голос. Никто словно не обращал внимание, что её глаза были открыты и снова сияли.

Я опустился над гробом.

— Я не позволю им забрать тебя у меня...

— Виктор, неприлично так убиваться! — Мачеха коснулась моего плеча.

— А что прилично? — Я, не глядя на неё, стряхнул ладонь.

— Я закрывала глаза на ваши выдуманные чувства друг к другу, — прошипела она, — но не позволю тебе выставлять этот стыд напоказ!

— Люсия, довольно! — между нами встрял отец. — Не к месту.

— Это вы виноваты, что она покончила с собой!

— Она не покончила с собой! — возразила мачеха. — Её сердце остановилось из-за болезни...

— Для вас дороже репутация семьи, а на чувства детей вам наплевать! Я любил её. Любил, слышите? Как мужчина любил женщину! — громко повторил я. — И даже смерть не разлучит нас!