Средневековая магия. Воспитанница тьмы

Сам замок жил своей жизнью. На внутреннем дворе уже хлопотали слуги, конюхи выводили лошадей, повара спешили в кухню, где вовсю топились печи, и откуда доносились умопомрачительные запахи свежего хлеба и томлёного мяса. Стражники на башнях перекликались, сменяя караул. Где-то во внутренних покоях уже проснулся князь — Захар в последнее время вставал рано, много занимался делами княжества. Говорили, что после всего пережитого он словно заново родился: больше времени проводил с народом, сам вникал в тяжбы, даже на охоту стал выезжать чаще, брав с собой простой люд. Всё дышало покоем, порядком, устоявшимся бытом.

А на околице, там, где лес подходил к самым полям, недалеко от пепелища терема, притулилась старая избушка. Та самая, где Вира жила до встречи с Лукой. Домик заметно постарел за эти месяцы: ставни покосились, наличники потемнели, крыша кое-где просела. Но в нём чувствовалась жизнь — не людская, иная. Говорили, что после отъезда ведьмы избушку облюбовали лесные духи: по ночам в окнах мерцал странный, мертвенно-бледный свет, а иногда слышался тихий смех или чьи-то шаги. Местные обходили то место стороной, но не боялись — знали, что зла оттуда не исходит. Просто старый дом хранил память о той, что когда-то защищала эти земли. Иногда у крыльца находили подношения — кто ленту оставит, кто горшок молока, кто краюху хлеба. Духи принимали дары, и в округе всё было спокойно.

Три дня назад в замке отгремел праздник — день рождения князя Захара. Ему исполнилось тридцать пять лет — дата солидная для правителя, но князь держался молодцом. Отпраздновали на славу: столы ломились от яств, вино лилось рекой, а музыканты играли до самого утра. Захар, к всеобщему удивлению, был в отличном расположении духа — помолодел, разрумянился, много шутил и даже танцевал с дочерями бояр, чем вызвал немало пересудов. Поговаривали, что князь наконец-то отошёл от тех страшных событий, когда паладин чуть всех не уничтожил.

Вира и Лука приехали на праздник загодя, дня за два. Вира помогала на кухне — за те месяцы, что прожила как княжеская невеста (пусть и бывшая), она неплохо изучила местные порядки и даже подружилась с поварихами, которые, как и все слуги приехали за князем из терема. Ладомир, увидев её, всплеснул руками и тут же усадил за стол — отдыхать, мол, ты не для того приехала, чтобы спину гнуть. Но Вира отмахнулась: ей нравилась эта суета, нравилось чувствовать себя частью чего-то большого и живого. Лука же почти всё время проводил с Захаром. Князь звал его то на совет, то на охоту, то просто посидеть вечером у камина с кубком вина. Они обсуждали новые доспехи для дружины, укрепление стен, а заодно и политику — вести из-за моря приходили тревожные. Говорили, что в Промоке неспокойно, что старый император Константин совсем обезумел и чуть ли не каждый день жжёт костры, выискивая врагов.

Инквизитор закрыл глаза — и тьма прошлого накрыла с головой. Крики. Они всегда снятся ему. Женские, мужские, детские — высокие, срывающиеся на визг, полные такого нечеловеческого ужаса, что кровь стынет в жилах. Запах горелой плоти, что въедается в ноздри навсегда, от которого не отмыться никаким мылом. И лица — искажённые, залитые слезами, смотрящие на него сквозь пламя с последней, отчаянной надеждой, которую он тогда не умел замечать. Сердце сжалось в тугой, болезненный ком. Каждое лицо — чья-то мать, чья-то дочь, чья-то сестра. Такие же, как Вира. Лука слушал князя, хмурился, но молчал — его прошлая жизнь осталась за морем, и возвращаться туда он не собирался.

Встречались Лука и Вира лишь урывками. То она была занята с поварихами, то Лука уезжал с князем на охоту, то их разрывали гости, желавшие познакомиться с легендарной парой — ведьмой, победившей паладина, и инквизитором, что ради неё отказался от всего. Кто-то смотрел с восхищением, кто-то с опаской, но все хотели хотя бы краем глаза увидеть тех, о ком по княжеству ходили легенды. Они переглядывались через зал, и в этих взглядах было всё: скука от праздности, усталость от людей и острое, жгучее желание остаться вдвоём. Особенно остро оно чувствовалось вечерами, когда затихал пир, и они наконец оставались в отведённых им покоях. Но даже там их могли отвлечь — то слуга с неотложным делом, то гонец от Захара, то просто чей-то слишком громкий смех за стеной.

— Я соскучился, — шепнул Лука, когда они случайно столкнулись в тёмном коридоре на второй день праздника.

— Я тоже, — ответила она, и в её разноцветных глазах плескалась такая тоска, что у него сердце сжалось. — Ещё немного потерпи.

Он поцеловал её быстро, украдкой, и они разошлись — к своим обязанностям, к людям, к этому бесконечному празднику жизни, который почему-то не давал им побыть вдвоём.

На третий день, едва закончились официальные торжества, они уехали. Захар понимающе улыбнулся, хлопнул Луку по плечу и сказал: «Береги её». Ладомир махнул рукой с крыльца. Вира улыбнулась им на прощание, вскочила на коня, и они помчались прочь, обгоняя ветер, чтобы успеть домой до темноты. Ветер свистел в ушах, кони неслись во весь опор, и с каждой верстой приближался тот миг, когда они наконец останутся одни. Лука то и дело оборачивался на Виру, и в глазах его горело нетерпение. Она отвечала ему такой же улыбкой, и сердца их бились в унисон — быстро, радостно.

Они не знали, что в тот самый вечер, когда их силуэты скрылись за поворотом дороги, у ворот Бретенска появилась она.

Девушка стояла у распахнутых ворот, такая хрупкая и бледная, похожая на призрака. Светлые, почти белые волосы разметались по плечам, синее платье было тонким, не по погоде, и всё оно было в пыли и грязи — видно, долгий путь проделала. Лицо её, несмотря на усталость, было удивительно красивым — тонкие черты, огромные синие глаза, пухлые губы. Но в этих глазах, когда она поднимала взгляд на стражников, было столько отчаянной надежды и вместе с тем какой-то нечеловеческой пустоты, что даже суровые воины смягчились.

— Ты кто такая будешь? — спросил старший, но без обычной грубости.

Девушка вздрогнула, будто только сейчас заметила людей.

— Я… — голос её дрогнул, сорвался. — Я Злата. Мне нужно к брату. Он здесь служит, у князя. Ладомир. Скажите… скажите, он жив?

Стражники переглянулись. Ладомира знали все. Правая рука князя, доверенное лицо, человек, который никогда не отказывал в помощи.

— Жив твой брат, — ответил второй стражник, помоложе. — А ты… погоди-ка. Его сестра Злата утонула лет десять назад.

— Не утонула, — девушка покачнулась, и стражник едва успел подхватить её под руку. — Меня спасли… добрые люди. Долго лечили. А я ничего не помнила… совсем ничего. Только недавно память вернулась. Я домой хочу. К брату. Пожалуйста…

Она всхлипнула, и у суровых вояк дрогнули сердца.

— Ладно, проходи, — махнул рукой старший. — Ладомир в замке. Скажешь, мы пропустили.

— Спасибо, — прошептала Злата и, шатаясь, побрела к замку.

Она шла по мостовой, и прохожие оглядывались на неё — такая худая, бледная, в лёгком платье посреди тёплого, но всё же не летнего дня. Но никто не решался заговорить. Что-то было в ней… странное. Неуловимо чужое. Может, в слишком прямой спине, когда она думала, что на неё не смотрят. Может, в тени, что на миг становилась гуще, чем положено. Злата шла, не замечая людей. Она смотрела вперёд, туда, где над крышами домов возвышались башни замка — белокаменные, величественные, уходящие острыми шпилями в бледно-голубое небо.

Девушка споткнулась о камень, едва не упала, удержалась, схватившись за чей-то забор. Пальцы впились в дерево, и на миг перед глазами всё поплыло — то ли от слабости, то ли от той боли, что преследовала её все эти годы. Где-то глубоко внутри, в самой тёмной глубине её существа, что-то дрогнуло. Усмехнулось. И в её синих, как ирисы, глазах на краткий миг вспыхнул тёмный, холодный огонёк с полярной синевой, покрывавший всю склеру. И моментально исчез, стоило кому-то из прохожих посмотреть пристальнее. Она выпрямилась, поправила платье и пошла дальше — к воротам замка, к брату, к новой жизни, которая обещала быть такой светлой. А тени за её спиной сгущались, хотя солнце поднималось всё выше.

Ладомир в это время разбирал бумаги в княжеской канцелярии. Вечер выдался хлопотным — Захар с утра уехал на охоту, оставив гору наказов и прошений, и сказал, что заночует в охотничьем домике, а к его приезду всё должно быть готово. Слуга вздыхал, перебирал листы, когда дверь распахнулась без стука. Он обернулся и окаменел.

На пороге стояла девушка. Светловолосая, синеглазая, с лицом, которое он видел во сне тысячу раз. С которой разговаривал мысленно все эти годы.

— Злата… — выдохнул Ладомир и побледнел так, что бумаги выпали из рук.

— Братик, — голос её сорвался, и она бросилась к нему.

Он поймал её, прижал к груди, и слёзы хлынули из глаз — впервые за много лет.

— Злата… Златочка… живая… — шептал он, гладя её по светлым волосам, не веря, боясь, что видение исчезнет. — Как же так? Мы же искали… я столько лет… по всему княжеству… по рекам, по лесам…

— Я помню только озеро, — всхлипывала она, уткнувшись ему в грудь. — Холод, темноту… а потом добрые люди. Старик и старуха в лесу. Они выходили меня, но память не возвращалась. Я только недавно… только сейчас вспомнила. И сразу к тебе. Прости, что так долго…

— Глупая, — Ладомир отстранился, разглядывая её заплаканное лицо, ощупывая, будто проверяя, настоящая ли. — За что прощать? Ты жива — это главное. Пойдём, пойдём скорее ко мне. Согреешься, поешь… Боги, ты же лёгкая, как пушинка!

Он подхватил её на руки — она и правда весила не больше ребёнка — и понёс вверх по лестнице, в свои покои, крикнув на ходу перепуганному писарчуку, чтобы передал всем в замке — готовить горячую воду и еду. Злата обвила его шею руками и спрятала лицо у него на плече. А сердце Ладомира билось, выскакивая из груди. Он не мог поверить своему счастью. Он теперь не один в этом мире.

Они говорили до поздней ночи. От ванны девушка отказалась до утра: во-первых, не хотела напрягать брата и прислугу; во-вторых, ей хотелось побыть с Ладомиром. Но когда время пошло за полночь, он бережно отвёл её спать в свободные покои, а сам пошёл к себе. Ладомир не спал всю ночь. Он сидел в кресле у окна, глядя, как за розоватой полоской рассвета просыпается замок, и всё не мог поверить. Та, кого он считал погибшей много лет назад, вернулась. Сестра. Живая.

В дверь тихонько поскреблись, и он вздрогнул.— Войдите.

Та приоткрылась, и в щель просунулась светлая головка. Злата — уже умытая, причёсанная, в чистом платье, которое служанки принесли ещё вечером, — смотрела на него огромными синими глазами. Такими чистыми, такими родными, что у Ладомира сжалось сердце.

— Не спится? — спросила она робко.

— Тебе тоже? — Ладомир улыбнулся и похлопал по широкому подоконнику рядом с собой. — Иди сюда.

Она подошла, забралась на подоконник, поджав под себя ноги, и прижалась к его плечу, как маленькое дитя. Он обнял её, и сердце его наполнилось таким теплом, какого он не чувствовал много лет. Столько времени потеряно, столько лет они могли бы быть вместе, если бы не та страшная ночь у озера.

— Я боялась, что ты мне приснился, — прошептала Злата. — Что проснусь, а ты исчезнешь.

— Не исчезну, — твёрдо сказал Ладомир, прижимая её крепче. — Я теперь всегда буду рядом. Никуда тебя больше не отпущу.

Они помолчали, глядя, как солнце медленно поднимается над горизонтом, золотя верхушки башен. Где-то внизу уже просыпался замок — слышались шаги слуг, перекличка стражи, далёкий лай собак.

— Ладомир… — вдруг тихо сказала Злата, не поднимая головы. — Я вспомнила кое-что. За эти дни… вернее, за эти годы, пока меня не было… ко мне возвращались обрывки прошлого. А сегодня ночью я вдруг всё ясно увидела.

— Что именно? — осторожно спросил он.

— Маму... — она сглотнула, и голос её дрогнул, — я помню, как она лежала в постели, такая бледная… худая, и кашляла. Всё время кашляла. А я сидела рядом и держала её за руку. Она говорила, что всё будет хорошо, что она просто устала… А потом пришли чужие люди в чёрных длинных накидках и сказали, что она… что её больше нет.

Ладомир стиснул зубы до хруста. Он тоже помнил тот день. Чахотка. Страшная, медленная болезнь, что выпила мать за несколько месяцев. Он помнил, как Злата, совсем ещё кроха, сидела у постели и не понимала, почему мама больше не встаёт.

— Она очень тебя любила, — тихо сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты была её солнышком. Она всегда говорила, что ты вырастешь самой красивой девочкой в княжестве.

Злата шмыгнула носом, но сдержала слёзы.

— А отец? — спросила она, поднимая на него глаза. — Я помню его смутно. Как в тумане. Высокий, в доспехах… Он пах железом и лесом. И ещё у него были такие смешные усы…

Ладомир невольно улыбнулся. Отец действительно носил пышные усы и гордился ими.

— Отец погиб на войне, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Когда тебе было года три. Он защищал княжество от набега. Был хорошим воином. Лучшим в своей дружине. Князь Захар тогда ещё мальчишкой был, но запомнил его. Говорил, отец прикрыл отход, чтобы другие успели уйти.

— Герой, — прошептала Злата.

— Герой, — подтвердил Ладомир.

Она помолчала, потом спросила тихо-тихо, почти неслышно:

— Ладомир… а я похожа на них?

У него сжалось сердце. Он повернулся к ней, взял её лицо в ладони, всмотрелся — в эти синие глаза, в тонкие черты, в ямочку на подбородке.

— Глаза у тебя мамины, — сказал он мягко. — Точь-в-точь. Такие же синие, васильковые. Помню, когда она смеялась, они прямо сияли. Как у тебя сейчас, когда ты улыбаешься.

Злата робко улыбнулась, и Ладомир почувствовал, как защипало в носу.

— А вот этот упрямый подбородок — отцовский, — продолжил он, проводя пальцем по её подбородку. — И ямочка. Он всегда говорил, что это признак упрямства. И что ямочка эта достанется кому-то из детей. Видно, тебе.

— Значит, я их немножко помню, — прошептала Злата.

Глава III. Семь дней до черты

Дорога до замка никогда не казалась такой длинной.

Вира вцепилась в поводья так, что побелели костяшки. Ветер хлестал по лицу, выбивая слёзы, но она не замедляла хода — только пришпоривала лошадь снова и снова. Рыжая кобыла, подаренная Захаром на новоселье, неслась как вихрь, чувствуя тревогу хозяйки.

Лука скакал рядом. Его вороной жеребец шёл ноздря в ноздрю с её лошадью. Лицо инквизитора было напряжено, скулы заострены, глаза превратились в две ледышки.

Амарок, вернувшись в волчье обличье — так легче проскальзывать через кусты, — нёсся чуть впереди, прокладывая путь. Чёрная шерсть развевалась на ветру, сиреневые глаза горели решимостью. Иногда он оборачивался, проверяя, не отстали ли всадники, и снова устремлялся вперёд.

— Сколько ещё? — спросила Вира, перекрикивая свист ветра.

— Если так пойдём, через полчаса будем у ворот! — отозвался Лука.

Полчаса. Целых полчаса...

Мысли в голове неслись так же быстро, как копыта коней. Вира вспоминала ту статуэтку — маленькую, невзрачную, с виду безобидную, таящую в себе неконтролируемую силу. Она помнила, что произошло, когда эта вещь появилась у Захара в кабинете. Лицо скривилось от обиды и злости. Не забыла, но вроде простила. Хотя можно ли простить такое? Потом артефакт пропал, но князь, осматривая свою комнату после боя, нашёл его. И боясь, что кто-то может воспользоваться этим страшным оружием, принял решение спрятать его в тайник. Статуэтку оковали серебром, положили в сундук с большими замками.

А теперь, если Амарок прав, тёмные уже начали новый ритуал. И статуэтка стала маяком, через так железная тварь может вернуться.

— Быстрее! — крикнула она, хотя кобыла и так выкладывалась по полной.

Лука только кивнул, впиваясь шпорами в бока своего жеребца.

Лес по сторонам дороги сливался в сплошную зелёную стену. Птицы замолкли, только ветер шумел в кронах, и копыта выбивали дробь по утоптанной земле. Где-то впереди показался просвет — выезд на равнину, откуда уже виден замок.

— Почти! — Амарок завыл, указывая мордой вперёд.

Башни Бретенска показались на горизонте — сначала макушки, потом стены, потом и весь замок, величественный, спокойный, ещё не знающий, какая опасность нависла над ним.

— Ещё немного, — выдохнула Вира.

Лука промолчал, но она чувствовала его напряжение — оно буквально вибрировало в воздухе между ними.

Они влетели в ворота, едва не сбив зазевавшегося стражника — тот не успел посторониться. Копыта коней звонко цокали по каменной мостовой, когда Вира и Лука въехали во внутренний двор замка. Время стремительно приближалось к обеду — солнце стояло высоко, заливая всё вокруг золотистым светом. У коновязи суетились слуги, кто-то тащил мешки с овсом, кто-то чистил сбрую, а на скамейке у стены дремал старый псарь, положив голову на сложенные руки.

Лука первым спрыгнул с коня, помог спешиться Вире. Та огляделась, вдыхая знакомый запах — конюшни, свежего сена, нагретого камня и чего-то ещё, неуловимого, чем всегда пахнет обжитое место.

— Захар где? — крикнул Лука первому попавшемуся стрелку.

— Князь на охоту уехал, — ответил тот, шарахаясь от его вида.

— Гадость! — выругалась Вира.

— Идём, — тихо сказал инквизитор, беря её за руку.

Они уже направились к крыльцу, когда вдруг на втором этаже распахнулось окно. Из него высунулся Ладомир — взлохмаченный, красный от волнения, с сияющей улыбкой на лице. Таким Вира его никогда не видела.

— Вира! Лука! — заорал он так, что вороны слетели с крыши. — Вы приехали! Я сейчас! Сейчас бегу!

И окно захлопнулось с такой силой, что едва не вылетели стёкла.

Вира не удержалась — рассмеялась, напряжение немного спало. Лука покачал головой, но и его губы тронула улыбка.

— Ну, хоть кто-то здесь искренне рад, — пробормотал он.

Не прошло и минуты, как дверь распахнулась, и Ладомир вылетел во двор. Он был в одной рубахе, наспех заправленной в штаны, волосы торчали во все стороны, но глаза горели таким неподдельным счастьем, что у Виры потеплело на душе.

— Виринея! Лука! — закричал он издалека. — Какая радость! Вы не поверите!

Ладомир нёсся к ним, его лицо светилось счастьем — отказать в минуте внимания было невозможно. Вира переглянулась с Лукой: статуэтка подождёт, лишь бы эти минуты не стали роковыми.

— Друзья мои! — Он подбежал, обнял Виру, потом Луку, снова Виру, опять чуть не сбил с ног Луку. — Как я рад! Как я рад! Вы не представляете!

— Что случилось? — Вира насторожилась, но глядя на Ладомира, что тревога отступила.

— Сестра моя! Злата! — Ладомир схватил её за руки, сжал. — Она вернулась! Живая! Представляете? Столько лет я думал, что она утонула, а она... она жива!

Вира почувствовала, как внутри всё оборвалось. Злата. Та самая девочка, которая провалилась в портал много лет назад. Та, чьё тело так и не нашли, да и не могли бы. Та, чья смерть так и осталась загадкой.

— Это... чудесно, — выдавила она из себя, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Очень рада за тебя, Ладомир.

Лука, стоявший рядом, незаметно сжал её локоть — он тоже помнил эту историю. Вира рассказывала ему о той ночи, когда открылся портал, о тёмных тварях, о том, как Злату утащило в межмирье. Многие ведьмы помнили…

— Где она сейчас? — спросил Лука спокойно, без тени подозрения.

— Наверху, отдыхает после бани. Я её накормил, спать отправил, но она уже проснулась. — Ладомир замялся, потом выпалил:

— Пойдёмте, я познакомлю вас! Она так мечтает увидеть хоть кого-то из моих друзей!

Вира переглянулась с Лукой. Отказаться было невозможно — Ладомир светился таким счастьем, что разбить это сияние отказом было бы жестоко.

— Конечно, пойдём, — кивнула Вира. — А где Захар? Нам нужно с ним поговорить, дело срочное.

— Князь на охоте, — подтвердил Ладомир, ведя их по лестнице. — Но к вечеру вернётся, обещал. А пока... вот сюда, прошу.

Он распахнул дверь в светлую горницу, где у окна сидела девушка.

Злата была так сильно истощена, казалось, ветер слегка дунет, и её унесёт, как осенний лист, что у Виры кольнуло сердце. На ней было простое льняное платье, явно с чужого плеча, и она нервно теребила край рукава.

— Златочка, — Ладомир подошёл к ней, взял за руку. — Это мои дорогие друзья. Виринея, бывшая княгиня, та, что спасла мир, ты уже слышала о ней. А это Лука, её… возлюбленный. Они очень хорошие люди.

Злата поднялась, сделала шаг вперёд и вдруг поклонилась — низко, с уважением.

— Спасибо, что пришли, — сказала она тихо, с лёгким дрожанием в голосе. — Братик столько о вас рассказывал. Я… я так рада, что у него есть такие друзья.

Вира шагнула к ней, взяла за руки. Ладони у Златы были холодными, несмотря на баню, и какими-то странно гладкими.

— Здравствуй, Злата, — мягко сказала Вира. — Не нужно кланяться. Мы друзья твоего брата, значит, и твои тоже. Садись, рассказывай, как ты нашлась.

Злата опустилась на лавку, и Ладомир сел рядом, обняв её за плечи. Вира с Лукой расположились напротив.

— Я сама мало что помню, — начала Злата, теребя край платья. — Очнулась в лесу, в избушке у старика со старухой. Они сказали, что нашли меня у ручья, еле живую. Долго выхаживали. А я… я ничего не помнила. Ни кто я, ни откуда. Только иногда во сне снились озеро и холод.

Она вздрогнула, и Ладомир прижал её крепче.

— Старики были добрые, — продолжила Злата. — Не гнали, кормили, работой не перегружали. Но работы всё равно было много: огород, скотина, по дому. Я помогала чем могла. Жили бедно, но не голодали.

Ведьма молча смотрела на гладкие и нежные руки и гоняла мысль:

«Не вяжется вся эта история...»

— А как же память вернулась? — спросил Лука, внимательно глядя на неё.

— Не знаю, — Злата подняла на него глаза, и в них стояли слёзы. — Просто однажды утром проснулась и вспомнила. Всё сразу. Имя, брата, наше княжество, озеро… Я так плакала, так плакала! Старуха испугалась, думала, лихорадка. А я побежала к ним, рассказала. Они меня не держали, дали немного блинов в дорогу, и я ушла. Вот я и пришла. Пешком, почти месяц шла…

— Бедная моя, — Ладомир погладил её по голове. — Столько вытерпела.

Вира слушала и чувствовала, как в голове крутится тревожная мысль:

«Это невозможно».

Она помнила рассказ той ведьмы, что закрывала портал. Помнила, как та рассказывала, что портал захлопнулся, а твари успели утащить девочку. Вынести её в озеро не могли — портал был в воздухе, над водой. Тело должно было остаться в межмирье или рассыпаться в пыль. А если её спасли… кто? И почему она ничего не помнила столько лет?

Но вслух она ничего не сказала. Только улыбнулась и спросила:

— А старики эти… как их звали? Где избушка стоит?

Злата на миг замялась, но ответила ровно:

— Дед Матвей и баба Глаша. А избушка… я не знаю, где это. Я ж без памяти была, не запоминала дорогу. А когда уходила, шла по солнцу, как старуха научила. Кажется, где-то западнее, за лесами. Там глухомань, люди редко ходят.

— Понятно, — кивнула Вира, решив пока не углубляться. Но доля недоверия в сердце была.

— А как вы здесь оказались? — спросила Злата, с любопытством разглядывая её. — Братик говорил, вы были княгиней, а теперь… в усадьбе живёте?

— Долгая история, — улыбнулся Лука, сжимая руку Виры. — Мы теперь обычные люди. Почти обычные.

— Почти? — Злата удивилась.

— Лука шутит, — мягко сказала Вира. — Мы просто хотим жить спокойно. Работать, растить культуру в саду, радоваться жизни.

— Это хорошо, — Злата улыбнулась, и в её улыбке было что-то детское, беззащитное. — Я тоже хочу жить спокойно. С братом. Надеюсь, князь позволит мне остаться?

— Конечно, позволит, — заверил Ладомир. — Захар добрый, он не прогонит.

За разговором время пролетело незаметно. Вира слушала Злату, вглядывалась в её лицо, в жесты, в интонации, и всё пыталась поймать ту фальшь, что должна была быть. Но девушка держалась естественно, рассказывала трогательно, плакала в нужных местах, смеялась застенчиво. Только одно не давало покоя: слишком гладкие ладони. И ещё — когда Злата потянулась за чашкой, рукав чуть задрался, и Вира заметила на запястье тонкий, бледный шрам, похожий на след от верёвки.