Хозяйка пряничной лавки – 3
Я видела, что произвела впечатление. Князь смотрел на меня как на равного, а не как на просительницу. Но что-то в его лице не давало мне радоваться.
— Вы действительно проделали большую работу, Дарья Захаровна, — произнес Северский. — План точен. Расчеты убедительны.
Он замолчал, и в этом молчании отчетливо послышалось то самое «но», после которого обычно хоронят надежды.
Я ждала.
Князь откинулся в кресле, сложив руки домиком.
— Но вы, Дарья Захаровна, уделив слишком много внимания пошлине, упустили главное. Я мог бы ссудить вам эти триста пятьдесят отрубов под вексель и не сомневался бы, что вы вернете долг. Однако ваша проблема не в пошлине.
Я напряглась.
— А в чем же?
— Свидетельство второй гильдии предполагает объявленный капитал в двадцать тысяч отрубов. У вас есть такой капитал?
Я медленно выдохнула.
— Насколько мне известно, капитал объявляется.
— Капитал объявляется, — согласился князь. — Обычно достаточно слова. Но объявляется — не значит выдумывается, Дарья Захаровна. Вы — дочь Захара Кошкина. И хотите заявить городской управе, что у вас чудесным образом нашлись двадцать тысяч отрубов капитала, укрытые от конфискации?
Твою ж…
Северский продолжал, не повышая голоса, но каждое его слово будто вбивало гвоздь в гроб моей идеи.
— Как только вы подадите прошение о второй гильдии, найдется не один человек, который захочет проверить, действительно ли у дочери Кошкина есть эти деньги. Или, что хуже, решат, будто вы пытаетесь узаконить средства, укрытые вашим батюшкой. К вам придут с ревизией. Потребуют подтверждения вашего капитала и природы его происхождения. И когда выяснится, что двадцати тысяч у вас нет, вас обвинят в подлоге и ложных сведениях, поданных казне.
Я смотрела на свои руки, сцепленные на коленях. Мой безупречный план оказался пряничным домиком: красивым, ровным, с окошками — и без одной несущей стены.
— Значит... тупик, — тихо констатировала я. — Третья гильдия мне закрыта по сословию. На вторую у меня нет реального капитала, а вымышленный станет поводом для расследования. Торговать из-под полы нельзя.
Я подняла глаза на князя.
— Выходит, вся эта бухгалтерская красота, — я кивнула на свои записи, — была зря?
Взгляд князя стал тяжелым и внимательным.
— Не зря, Дарья Захаровна. Этой бухгалтерской красотой вы доказали мне, что умеете вести дела. Поэтому я предложу выход. Возможно, он покажется вам не самым изящным, но в ваших обстоятельствах он единственно законный. То, что у вас есть вместо капитала. Свекловичная патока. Очищенная. — Он поднял на меня взгляд. — Вы все еще держите способ при себе?
Я насторожилась. В груди шевельнулся холодок: так, наверное, чувствует себя курица, когда лиса вдруг начинает рассуждать о пользе совместного хозяйства.
2.3
— Держу.
— Разумно, — кивнул князь.
Он помолчал, словно взвешивая слова.
— В таком случае я хотел бы вернуться к своему прежнему предложению.
Я подобралась, готовая защищать свою патоку, как дракон — последнюю приличную монету.
— В тот раз я думал о том, чтобы увеличить выработку сахара, — сказал Северский. — Вы были правы, Дарья Захаровна: патоку в сахар не превратить. Но я недооценил другое. Очищенная патока сама по себе может стать превосходным товаром. Очищенную патоку купят пекари и кондитеры. Винокуры возьмут ее как дешевое сырье для браги.
Князь чуть подался вперед.
— У меня есть сахарный завод, где такая патока остается отходом, значит, сырье почти ничего не стоит. У меня есть химическая фабрика: котлы, мастера и люди, которые сумеют поставить процесс. Анастасия Павловна знает, как вывести новый продукт в свет. Нам не хватает одного звена — вашей технологии очистки.
Он замолчал, давая мне переварить сказанное. А переваривать было что. Мое изобретение могло стать золотой жилой.
— Я не предлагаю вам просто отдать секрет, — продолжал он. — Я человек честный, хоть свою выгоду и не упущу. Вы можете продать мне ваш метод очистки за фиксированную сумму — я не поскуплюсь. Можем подписать договор товарищества, и вы будете получать процент с прибыли. Решать вам. — Он добавил, будто вспомнив: — Трехлетняя привилегия стоит триста отрубов, не считая сопутствующих расходов. Разумеется, я помогу оформить ее и возьму на себя все связанные с этим расходы. Должен уточнить: привилегия будет оформлена на нас обоих, потому что фабрика будет моя.
Я вдруг поняла, что демон-искуситель выглядит совсем не так, как его рисуют на дешевых картинках. Никаких рожек, голой груди и порочного прищура. Только мундир, безупречная выправка председателя дворянского собрания Комаринского уезда — и предложение, способное поразить любую здравомыслящую предпринимательницу в самую бухгалтерскую книгу.
Настоящий, чистый, законный выход. Такой чистый, что на нем можно было ставить печать и сушить чернила. Мне больше не пришлось бы ломать голову, где взять двадцать тысяч для второй гильдии. Не пришлось бы бояться проверок, прятаться за теткиной спиной или, упаси боже, соглашаться на брак с Громовым как на особенно дорогой способ получить купеческое свидетельство. Я могла бы жить безбедно и вообще не подходить к печи — разве что из ностальгии или чтобы не умереть от скуки.
На секунду я позволила себе представить эту спокойную, сытую жизнь, в которой слово «пошлина» не будет вызывать желания засунуть голову в тесто. А потом я посмотрела на свои кривые записи, лежащие перед князем.
Лукошки. Пряники с белочкой. Елочки. Мое дело. Маленькое, пахнущее корицей, патокой и жженым сахаром дело, которое я вылепила собственными руками — не из княжеской милости или мужниного кошелька.
— Заманчивое предложение, ваша светлость, — медленно произнесла я, чувствуя, как морок легких денег рассеивается и оставляет после себя голую арифметику. — Очень заманчивое.
— Но?
— Но если вы поставите очищенную патоку на поток, — я посмотрела ему в глаза, — через месяц ее будут покупать пекари и кондитеры Комаринского уезда. А еще через два — всей губернии.
Я выпрямилась в кресле.
— Мои пряники покупают не только из-за красивой белки. Хотя белка, признаю, работает лучше некоторых приказчиков. Мои пряники покупают потому, что они не черствеют, не горчат и тают во рту. И стоят дешевле тех, что пекут на сахаре или дорогом меду. Это мое главное преимущество. — Я покачала головой. — Если я продам вам технологию, вы заработаете тысячи.
— И вы тоже. Если согласитесь на долю от дохода.
— Да, — признала я. — И, возможно, буду жить куда спокойнее, чем сейчас.
Впрочем, нет. Едва ли спокойнее.
Северский, кажется, и правда был честным человеком. Во всяком случае, достаточно честным, чтобы заранее сказать о своей выгоде и не делать вид, будто спасает меня исключительно по доброте сердца. Возможно, он бы считал мою долю без обмана. Возможно, его счетоводы не потеряли бы в книгах ни единого отруба.
Но сахарный завод — его. Фабрика — его. Котлы, мастера, приказчики, счетоводы — все его. Патока тоже его.
И если завтра кирпич вдруг упадет князю на голову или он нарвется на дуэль или выпьет водицы с холерными вибрионами… Да даже если просто решит продать и сахарный завод, и производство пряников, чтобы остаток жизни провести на Канарах — что останется мне? Воспоминания о том, как прекрасно звучало слово «товарищество»? Конечно, я постараюсь и сформировать подушку безопасности, и найти, как пустить деньги в рост, но это будет уже не мое дело.
Деньги можно заработать, потерять и снова заработать. Секрет, однажды отданный другому, обратно не вернешь.
Я буду полностью зависеть от чужой честности.
Впрочем, я и сейчас от нее завишу. Стоит Северскому перекрыть мне доступ к патоке, и у меня останется три бочки и воспоминания о том, как хорошо все начиналось. Однако, если я соглашусь из страха, это уже не товарищество получится, а что-то другое.
Красиво оформленное, законное, с печатями и процентами, но не товарищество.
2.4
Я подняла глаза на князя.
— Ваша светлость, я не сомневаюсь в честности вашего предложения. Оно выгодное. Оно по-настоящему щедрое. Но я не могу его принять. Если очищенная патока пойдет с вашей фабрики бочками, мое главное преимущество исчезнет. Вы продадите свой товар всякому, кто захочет купить, и через пару месяцев такие же пряники, как у меня, начнет печь полгорода. Я получу деньги, но убью свое дело ради доли в вашем.
— А вам так важно иметь свое дело? — задумчиво спросил он.
Я подумала над этим. Действительно подумала.
— Важно. Наверное, куда важнее, чем было бы разумно. — Я помолчала, подбирая слова. — Понимаете, ваша светлость, у меня почти ничего нет. Фамилия отца, который оставил по себе далеко не добрую память. Фамилия мужа, который счел возможным проиграть меня в карты. Дом, который держится больше на упрямстве, чем на деньгах. И лавка, которую я еще даже толком не открыла.
Я усмехнулась, но вышло криво.
— Звучит глупо, но мои пряники и моя лавка — первое, что я строю сама. Не выпрашиваю, не получаю по милости и не жду, пока кто-то решит мою судьбу за меня.
Должно же у меня в этом мире быть хоть что-то свое!
— Я понимаю, что вы можете очень здорово осложнить мне жизнь — и как единственный поставщик патоки, и как председатель дворянского собрания.
Северский хмыкнул, но вслух оскорбляться не стал.
— Все, что я могу вам предложить, — регулярные закупки. Маленький, но постоянный сбыт того, что для вашего завода пока отход.
Северский откинулся на спинку кресла. Он молчал так долго, что я успела мысленно похоронить и лавку, и патоку, и себя вместе с тремя бочками сырья.
— Вы понимаете цену монополии, Дарья Захаровна, — сказал он наконец. — Далеко не каждый мужчина способен отказаться от синицы в руках ради журавля, которого сперва надо вывести, выкормить и не дать украсть соседям. Вы бережете свою монополию. Это разумно, хотя для меня лично очень неудобно. — Он снова усмехнулся. — И, чтобы вас успокоить… Я не стану перекрывать вам сырье за то, что вы не приняли моего предложения. Это чересчур мелочно для князя.
Я выдохнула, и Северский сделал вид, будто не заметил этого.
— Маленький, упрямый и платежеспособный покупатель — тоже не худшее приобретение. Когда вы откроете свою лавку, мы заключим договор. Объемы, сроки, цену — все как полагается. Однако это возвращает нас к началу разговора. Чтобы открыть свое дело, вам нужно двадцать тысяч. Такую сумму я могу дать только под залог.
— Которого у меня нет, — кивнула я.
Дом, даже если бы я рискнула его заложить, таких денег не стоил. Амбарная книга на залог тоже не годилась, как бы красиво ни плясали в ней мои цифры.
Северский пододвинул ко мне мои записи. В этом жесте не было пренебрежения — только констатация факта: в рамках закона этот вопрос не решался.
— Мне жаль, Дарья Захаровна. Если обстоятельства изменятся, мое предложение о партнерстве остается в силе. — Князь поднялся. Официальная часть разговора была окончена. — А сейчас прошу вас в гостиную. Анастасия Павловна будет рада вас видеть. И Аленка, несомненно, тоже.
Я достала из корзинки накрахмаленный платок с детским печеньем. После разговора о двадцати тысячах дюжина ванильных рыбок выглядела почти неприлично скромно.
В гостиной Северских было так же уютно и светло, как в прошлый раз. Аленка, получив печенюшку, восторженно запищала и немедленно попыталась накормить ею деревянную лошадку. Лошадка, в отличие от некоторых людей, к новым продуктам относилась без предубеждения. Анастасия Павловна смеялась, князь смотрел на жену и дочь с тихой нежностью, и в этой комнате было столько настоящего домашнего тепла, что у меня на мгновение защемило сердце.
Мы пили чай и говорили о пустяках: о погоде, прошедшей ярмарке, предстоящих праздниках. О том, о чем говорят люди, у которых мир не упирается в пошлину, капитал и чужую фамилию. Княгиня ни словом не обмолвилась о моих трудностях, словно мы и правда были просто добрыми знакомыми, решившими провести в компании друг друга морозный полдень. И за эту деликатность я была благодарна ей едва ли не больше, чем за все, что она уже для меня сделала.
Глава 3
3.1
Извозчика я брать не стала. Дело было даже не в экономии: я надеялась, что быстрая ходьба и морозный ветер выкинут из головы ненужные мысли.
Снег хрустел под ногами, мороз покусывал щеки. На дверях тут и там зеленели еловые венки, над улицей тянуло дымом из печных труб. Открылась и закрылась дверь пекарни, обдав меня запахом сдобы. Город жил, да и у меня жизнь продолжалась, несмотря ни на что.
— Пли! — раздался сбоку звонкий вопль.
Я обернулась и едва успела пригнуться. Снежок пролетел над самой головой и врезался в стену дома.
— В барыню попали! — радостно-испуганно завопил кто-то.
Из-за сугроба бросилась врассыпную стайка мальчишек. За ними с руганью понесся дворник — поверх фартука блеснула медная бляха. Да только сорванцов и след простыл. Поругавшись для приличия, дворник вернулся ко мне.
— Не задели вас, барыня? — участливо спросил он. — Позвольте, отряхну.
Оказывается, разбившийся снежок обсыпал мою шубку.
— Спасибо, не стоит, — натянуто улыбнулась я.
Горло перехватило, глаза защипало. Я стиснула челюсти, борясь с накатившим бабьим желанием просто сесть прямо здесь, в сугроб, и разреветься в голос. Всю свою жизнь я пробивала лбом стены, но эта, судя по всему, окажется крепче моего лба.
Не сглупила ли я, отказавшись от предложения Северского? В конце концов, невелика хитрость, рано или поздно он сам догадается.
Я вытерла глаза. Не дождутся! Кто именно — я и сама сейчас не особо понимала, знала только, что сдаться я всегда успею.
Сглупила или нет — что сделано, то сделано. Жизнь продолжалась. Мальчишки играли в снежки, люди покупали гостинцы, праздник на носу, и он придет в любом случае. У меня дома натоплена печь и пахнет едой. В списке заказов еще десяток неотправленных лукошек, и до того момента, когда кто-нибудь захочет взять меня за задницу, еще есть время.
Надо подумать. Надо сесть и хорошенько подумать. А для этого — успокоиться.
Я быстрее зашагала вперед, будто могла убежать от мыслей.
Шум я услышала, едва вывернув на нашу улицу. Кто-то ругался. «Кто-то»! Тетка разоряется. Я замерла на миг, а потом припустила чуть ли не бегом. Что случилось? Снова Ветров натравил на меня собственных кредиторов или что похуже? Только бы не покойник — остальное переживу. Впрочем, покойника бы тетка так костерила, только если бы им оказался Ветров. Видимо, что-то другое.
Ворота в наш двор были приоткрыты. Посреди двора стоял воз с дровами. Лошадь, понурая и философски равнодушная к человеческим страстям, жевала что-то у стены. Возчик — рыжий мужик в залоснившемся тулупе — стоял рядом с видом человека, который уже пожалел, что связался с этим клиентом, но все еще надеется отделаться легким испугом.
Зря надеялся.
Тетка стояла перед ним, уперев руки в бока. Щеки раскраснелись, глаза блестят — похоже, несмотря на то, что первый взрыв эмоций ее слегка утомил, происходящее все равно ей нравилось. Тулуп накинут поверх домашнего платья, теплый платок чуть сбился набок. Возле ее ног валялось несколько поленьев, одно — со свежим расколом. На самом возу, поверх ровно сложенного ряда березовых чурок, сидела Луша. Хвост распушен, вид чрезвычайно деловой — только большой печати для заверения описи имущества не хватало. Лошадь косилась на нее, но возражать не решалась.
На черном крыльце стояли Нюрка и Парашка. Эти одеваться не стали, только накинули подаренные теткой платки. Мороз девчонкам, кажется, вовсе не мешал — обе смотрели на тетку так, будто им бесплатно показывали ярмарочное представление с медведем, фокусником и неминуемым мордобоем. В приоткрытой двери за их спинами виднелись мальчишки. Точнее, виднелись только носы и восторженно сияющие глаза.
На половине постояльца была открыта форточка. Разумеется, Петр Алексеевич был выше простого любопытства — наверное, проветривал совесть.
— …и это ты мне как березу считаешь! — гремела тетка. — Савка, ты меня за слепую держишь или за покойницу? Потому что только покойница за такое тебе бы безропотно заплатила!
— Господь с тобой, Анисья! Береза как береза. Сухая, добрая. Сам рубил, сам вез.
— Да какая ж это береза! — Тетка подхватила полено, и я на миг испугалась, что она сейчас огреет им возчика. — Где ты тут березу видишь!
Луша сунула нос в щель между поленьями, чихнула и брезгливо отряхнула лапу.
— Не нравится — не бери, — оскорбился возчик. — В такой мороз всем дрова нужны, кому другому продам!
— Вот кому другому и ври! А мне не надо. Нюрка!
Нюрка подпрыгнула так, будто ее вызвали к доске на любимом уроке.
— Да, барыня Анисья Ильинична!
— Поди сюда. Смотри, пока старая дура живая и тебя учить может. Вот это что? — Она потрясла поленом.
— Дрова, — осторожно сказала Нюрка.
— Дрова, — передразнила тетка. — Замуж выйдешь, муж в твой дом купит вместо овса сена, тоже скажешь «корм».
— Да что ж вы, барыня, кто сено с овсом перепутает!
— Слышал, Савка! — гордо обернулась к возчику тетка. — А кто березу с осиной перепутает! Это разве дрова?
— А чем тебе не дрова? — насупился возчик.
— Осиной разве что печь прочистить да грехи выкурить. Горит сильно, да недолго, тепла с нее — как сала с мосла: вроде кость есть, а поживы никакой. А это что? — Она выхватила с воза еще одно полено. Луша тут же метнулась ближе, вскочила на полено, вернулась на воз и уставилась на Савку с таким выражением, будто даже ей было за него стыдно. — Еловина! Ах ты ж, Савка, прохиндей! На Солнцеворот ветки народу продал, а стволы мне под березу привез? Решил праздник со всех сторон ободрать? Не дровяник ты, Савка, а праздничный разбойник!
— Сверху — береза, — набычился возчик.
— Сверху! — Тетка аж подпрыгнула. — Сверху, слышали? Серега! Мишка! Вылезайте, бестолочи, все равно торчите там, как мыши из щели. Снимайте верх. Сейчас посмотрим, что у Савки сверху, что снизу и где у него совесть закопана.
3.2
Луша, похоже, решила помочь: сиганула на край воза, сунула лапу между поленьями и вытащила оттуда мокрую щепку с прилипшей хвоинкой. Мальчишки выбежали из дома с такой готовностью, словно их звали не работать, а участвовать в шалости. Вдвоем они живо сняли верхний ряд. Под ровным рядом березы обнаружились поленья похуже — многие с примороженным снегом.
— Вот! — торжествующе схватила одно такое тетка. — Смотрите все!
Как будто на нее и так не смотрели все. Даже лошадь.
— Снизу мокрое. Снегом набито. Глядите, люди добрые, что он мне продает! Не то дрова, не то воду! Может, ты мне еще лед по березовой цене отпустишь, Савка? Так лед я у реки бесплатно наколю.
— Да где ж мокрое, — слабо возразил Савка. — Чуток прихватило.
— Чуток у тебя ума не хватило, когда ты ко мне с таким возом поехал. Это раз. — Она загнула палец. — Осина в березе — это два. Сырость — три. Да и сложил их, прости господи, как...
— А вот уж как уложил — не твое дело.
Тетка медленно обернулась к нему.
— Не мое дело? Вон как набросал: крест-накрест, с дырами. Воздух под поленья продать надумал! Полсажени, говорит. Да если это переложить полено к полену, у тебя полусажень до четверти похудеет и на исповедь запросится.
Нюрка восхищенно вздохнула.
— Анисья Ильинична, а можно мы переложим?
— Можно. Только погоди маленько. Сейчас Савка сам решит, желает он, чтобы мы его сажень при свидетелях мерили, или у него совесть проснулась.
Возчик потер ладонью нос. На морозе нос был красный, но теперь краснота полезла дальше, к ушам.
— Ну чего вы, право слово. Морозы стоят, дрова нынче…
— Дорогие, — закончила за него тетка. — Знаю. Потому и смотрю, за что плачу. За сухую березу я бы заплатила как за сухую березу. За осину с водой и воздухом плачу как за осину с водой и воздухом. Да и за елку скинуть бы надо.
— Ладно, — мрачно сказал возчик. — Скину гривенник.
— Гривенник, — ласково повторила тетка. — Савка, ты меня растрогал. Я сейчас заплачу, чтобы слезы на твоих мокрых поленьях понамерзли и твоя четверть снова полусаженью стала.
— Анисья Ильинична…
— Полсажени березы ты мне обещал? Полсажени. За полтора отруба. А привез что? Осину, елку, снег и воздух между поленьями. За такое не гривенник скидывают, а четвертак. И пятак мальчишкам за перекладку.
— Четвертак?! — Возчик даже шапку поправил. — Да вы меня без штанов пустите!
— С такими дровами тебя и в штанах честный человек не признает. Четвертак долой и пятак за работу.
— Пятак-то за что!
— За науку. Будешь знать, как в порядочный дом хлам везти.
— Да я ж вам не хлам…
— Тогда мерим, — сказала тетка. — Нюрка, принеси из моей комнаты из корзины с рукоделием мерную…
— Ладно уж, скину, — быстро сказал Савка.
— Четвертак и пятак за перекладку, — уточнила тетка.
— Да чтоб у меня руки отсохли еще раз к вам во двор завернуть, — пробормотал он.
— Не отсохнут, — утешила тетка. — Жадность не даст. Четвертак и пятак?
— Четвертак и пятак, — выдавил он.
Луша спрыгнула с воза словно сочла выяснение отношений оконченным, и гордо удалилась к крыльцу. В хвосте у нее торчала еловая иголка.
Тетка наконец заметила меня и всплеснула руками.
— Дашка! Ты чего у ворот стоишь, столб ледяной изображаешь? В дом, немедленно! Глянь только, на кого ты похожа — нос красный, щеки красные, еще застудишься. Девки, а вы чего стоите! Барыню встречайте! Чая ей налейте, да погорячее.
Скрипнула форточка, закрываясь.
— Вижу, вы тут без меня заскучать не успели, — сказала я, проходя во двор.
— Да тут захочешь, а не соскучишься с некоторыми, — проворчала тетка. — Глаз да глаз, отвернешься, а вместо дров дым с водой привезут, и тот сырой.
Савка сделал вид, что не слышит.
Я сдвинулась с места не сразу. Мысль, отброшенная накануне, снова подняла голову. В этот раз я не стала ее прогонять.
Мальчишки с радостным гиканьем кинулись перекладывать дрова. Жаль, с императорским манифестом нельзя поторговаться так же — с поленом в руках для наглядности.
— Дашка! — рявкнула тетка уже безо всякой нежности. — Я кому сказала — в дом!
Спорить я не стала. Во-первых, замерзла. Во-вторых, тетка в боевом состоянии могла, кажется, сторговаться даже с метелью, чтобы та мела на четвертак дешевле, а мне-то уж точно не поздоровится.
Я сняла шубку у себя в комнате, прошла на кухню. Тепло ударило в лицо так резко, что я на миг прикрыла глаза. Пахло хлебом и мясом. Парашка суетилась у печи. Нюрка прилипла к окну, выходящему во двор.
— Хватит глазеть, — сказала ей я. — Савка повержен, добьет его тетушка без свидетелей.
Нюрка прыснула.
— Как его барыня Анисья Ильинична, а!
Я села к столу, взяла чашку обеими руками и только тогда поняла, как сильно озябла. Пальцы ломило, в висках стучало. Морозный ветер действительно выдул часть ненужных мыслей, но, как выяснилось, освободившееся место тут же заняли новые. Ничуть не лучше прежних.
Парашка поставила передо мной блюдце с сухарями и еще одно — с патокой. Я взяла один сухарь, разломила его. Машинально начала собирать крошки со стола.
Дворянка Ветрова должна объявить двадцать тысяч капитала. Купчиха Григорьева…
Я отхлебнула чая и обожгла язык.
3.3
Тетка вошла в кухню, раскрасневшаяся и довольная.
— В другой раз подумает, какую дрянь сверху березой прикрывать! Слыхала, как я его? Учись, пока я жива.
— Такому полжизни учиться надо, — хмыкнула я.
— Ну а чего? Какие твои годы? Да и я помирать пока не собираюсь.
Я кивнула. Потом кивнула еще раз — самой себе.
— Садись, тетушка, попей со мной чая, а то одной скучно, — попросила я.
Глянула на девчонок — те понятливо испарились.
Тетка опустилась, кряхтя так удовлетворенно, словно перед ней не поставили чай, а положили лавровый венок. Я пододвинула к ней патоку и сухари. Тетка обмакнула один в чай. Посмотрела на сухарь, на меня и настороженно прищурилась.
— Ну? Что стряслось?
Я невольно усмехнулась.
— Почему сразу стряслось?
— Потому что, когда у тебя ничего не стряслось, ты или тесто месишь, или с постояльцем цапаешься, или еще какую дурь затеваешь. А когда наливаешь мне чай, но смотришь не на меня, а сквозь, будто в какие дали горние, значит, дело нехорошее.
Я покрутила чашку в руках. На поверхности чая дрогнуло мое отражение — бледное, усталое и совсем не похожее на женщину, которая знает, что делает.
— Я была у князя Северского, — сказала я.
— Знаю. И что? Прогнал он тебя?
— Нет, приветил.
Тетка нахмурилась.
— Тогда чего ты такая, будто тебя тем приветом по лбу приложили?
— Я просила у него ссуду, чтобы заплатить гильдейскую пошлину, и он дал бы. Но нужен объявленный капитал в двадцать тысяч.