Я уже умирал сегодня

Но у каждого поглощения была цена.

Не вся мана уходила внутрь.

Мельчайшие частицы — даже не капли, а едва различимая взвесь — оставались вокруг человека. Оседали в воздухе. Накапливались. Смешивались с остатками предыдущих убийств, с отпечатками сотен и тысяч чужих жизней, образуя невидимый слой, который невозможно было увидеть глазами.

Со временем эта взвесь начинала пахнуть.

Не кровью.

Не разложением.

Именно смертью.

Тем особенным запахом, который нельзя описать словами и невозможно забыть. От него у чувствительных существ темнело в глазах, по позвоночнику пробегал холод, а ноги внезапно переставали слушаться.

Глашатаев боялись.

Их избегали.

Некоторых уничтожали заранее — просто из-за запаха, не дожидаясь других причин.

История сохранила дюжину подтверждённых случаев и ещё столько же легенд, которые вполне могли оказаться правдой.

Но случай Каэля отличался от всех остальных.

Он не убивал сотни людей. Не поглощал чужую ману. И запах исходил не от его действий. Запах исходил от неё.

ВОРН

Её настоящее имя знали немногие.

А большинство из тех, кто когда-то его знал, давно перестали существовать — в том или ином смысле этого слова. Ворн. При жизни — воительница. Не из тех, кого любят воспевать баллады. Без плаща, развевающегося на ветру. Без трагической истории детства. Без красивых речей перед битвой. Просто человек, который умел сражаться лучше всех, кого когда-либо встречал. А встречала она очень многих. На четырёх континентах. В местах, где само существование считалось временной привилегией.

Она в одиночку отражала нападения демонических отродий с Проклятых островов. Не потому что рядом не было союзников.

Потому что союзники мешали. Слишком медленные. Слишком непредсказуемые. Слишком живые. Без них она работала точнее. Верховного демона Вайрелла, Спящего Пепла, она запечатала после битвы, продолжительность которой позже стала предметом споров среди летописцев.

Одни писали о нескольких днях. Другие утверждали, что прошли недели.

Сама Ворн никогда не считала. После победы она вознеслась.

ВОЗНЕСЕНИE — Это слово часто понимали неправильно. Вознесение не было наградой. Не было ритуалом.

Не было подарком богов, которых в этом мире, если говорить строго, вообще не существовало в привычном понимании. Это был выбор. Последний. И необратимый. Человек собирал всю свою ману — без остатка, до последней искры — в точке возле сердца. Удерживал её. А затем отпускал. Дальнейшее зависело только от него самого. Не от добродетелей. Не от моральных принципов. Мир был слишком сложным местом, чтобы награждать хороших и наказывать плохих. Значение имело лишь одно. Был ли человек верен самому себе. Пьяница, который всю жизнь пил и никогда не пытался убедить себя в обратном, мог вознестись. Убийца, который убивал по убеждению, а не из страха, мог вознестись. Торговец, обманывавший каждого встречного, но честно признававший собственную природу, тоже мог вознестись. Тот же, кто лгал самому себе, не мог. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. После вознесения человек становился сущностью. Форма новой силы определялась жизнью, которую он прожил. Тем, через что ему пришлось пройти. И чем больше страданий выпадало на его долю, тем менее предсказуемым становился результат. Кто-то становился творцом внутренних миров. Кто-то усиливал таланты других.

Кто-то оседал в одном городе и превращался в его безмолвного покровителя — духа, которому молились не из страха, а просто потому что привыкли.

Ворн вознеслась иначе.

Почему именно так — никто не знал до сих пор.

Даже она сама.

Возможно, дело было в масштабе пережитого.

Возможно, в природе финальной битвы.

А возможно, в том, что после запечатывания существа вселенского порядка часть его силы осталась внутри неё против её воли.

Так или иначе, она стала сущностью без территориальных ограничений.

Без привязки к месту. Способной действовать в масштабах, которые большинство вознёсшихся даже представить себе не могли. Единственным ограничителем оставался сосуд.

Существование без тела оказалось совсем не тем, чем представлялось со стороны. Ворн проверила это лично. И очень долго. Пространство между материальным существованием и полным растворением было местом без времени, без событий и без смысла. Пустотой. И даже она, пережившая бесчисленное количество битв и испытаний, быстро поняла одну вещь. Для вечного созерцания она создана не была. Ей нужна была жизнь. Настоящая. С запахами. С болью. С ошибками. С решениями, последствия которых невозможно отменить. Поэтому она начала призывать сосуды. Людей из других миров. Тех, чья духовная энергия была достаточно сильной, чтобы выдержать её присутствие и не разрушиться. Она входила в их тела. Жила их жизнями. Проходила их истории. Это не было жестокостью. Сосуды не исчезали. Они лишь отходили вглубь собственного сознания, наблюдали со стороны, а иногда возвращались позже. Так продолжалось очень долго. Пока не появился Сириус.

Его король отдал приказ по причинам, которые Ворн никогда не интересовали. Приказы королей вообще редко её занимали. Сириус занимал. Битва длилась долго. Слишком долго. День сменял ночь. Ночь сменяла день. Где-то после третьих суток они оба перестали замечать течение времени. Она была сильна. Невероятно сильна. Запредельно. Но Сириус был чем-то другим. Его таланты словно не имели предела. Это было единственное объяснение, которое она смогла найти. И оно ей не нравилось. Каждый навык. Каждая техника. Каждое умение. Без потолка. Без верхней границы. Без конца роста. Она не умерла. Сущности не умирают.

Она просто снова исчезла из материального мира. Рассеялась. Вернулась в то самое пространство без времени, которое ненавидела всеми остатками души.

И начала искать новый сосуд. Его энергия ощущалась даже сквозь измерения.

Редкость.

Почти невозможная аномалия в мире, где подобное практически не встречалось. Сингулярность.

Она всё рассчитала. Создала якорь — точку равновесия, которая должна была удержать его энергию от разрушения мира во время перехода. Каждая деталь была продумана. Каждый риск учтён. Но разница между мирами оказалась больше расчётной. Вместо плавного перехода произошла ошибка. Вместо нового сосуда появился человек с проклятием возвращения. Человек, который после каждой смерти оказывался в новой ветке реальности. И вместе с ним переместилась она. Без права выбора. Без возможности отказаться. Без возможности уйти. Она пыталась покинуть его. Переходила в другие ветви. Искала новые сосуды. Безрезультатно.

Связь оказалась абсолютной.

Она была прикована к Каэлю так же крепко, как он сам был прикован к собственному проклятию.

Именно её запах — запах существа, прошедшего через тысячи жизней, через бесчисленные победы и поражения, через вознесение, рассеивание и новое вознесение — оседал вокруг Каэля той самой невыносимой аурой смерти, которая едва не сбросила Сеара с крыши.

Он был Глашатаем Смерти не потому, что убивал.

Он был Глашатаем Смерти потому, что нёс в себе того, кто переживал смерть больше раз, чем любое живое существо в этом мире.

И человек, сидевший в каменной комнате среди свечей и с бокалом вина в руке, прекрасно знал об этом.

Откуда именно — это был вопрос, который Каэлю ещё только предстояло задать.

И ответ ему почти наверняка не понравится.

***

УТРО.

Каэль проснулся от того, что правый глаз неприятно щипало.

Не сильно. Просто лёгкое, назойливое жжение, будто под веко попала крошечная соринка и никак не хотела исчезать. Он сонно поморщился, потёр глаз тыльной стороной ладони, даже не открывая его полностью, перевернулся на другой бок и попытался снова провалиться в сон.

Не получилось.

Жжение осталось.

Более того — теперь он отчётливо его чувствовал.

Каэль тяжело выдохнул, сел на кровати и несколько секунд просто смотрел перед собой, щурясь от бледного утреннего света, который уже пробирался через окно. Пальцы машинально поднялись к лицу, скользнули по брови — и замерли.

Что-то было не так.

Под кожей ощущалась тонкая неровность. Едва заметная. Словно неглубокая царапина, успевшая немного затянуться.

Он нахмурился и провёл пальцем ещё раз.

Медленнее.

Осторожнее.

Место отозвалось лёгкой болью.

— Доброе утро, — раздался голос Эвери.

Она появилась в дверях с двумя кружками в руках. Волосы были собраны кое-как, будто она уложила их уже на ходу. Взгляд ещё сохранял остатки сна, а на лице читалась привычная утренняя рассеянность.

Потом она посмотрела на него.

И остановилась.

— Что у тебя с лицом?

— Что?

Эвери резко поставила кружки на стол — чуть быстрее и громче, чем собиралась — и подошла ближе. Не спрашивая разрешения, взяла его лицо в ладони и повернула к окну.

— Каэль. У тебя шрам.

— Какой ещё шрам, я только—

— Свежий, — перебила она.

Голос звучал ровно, но пальцы едва заметно сжались.

— Очень тонкий. Очень чистый. Через бровь и вниз, к уголку глаза. Ты что, ночью—

— Нет.

Он поднялся почти слишком быстро и направился к небольшому зеркалу возле окна.

Посмотрел.

На несколько секунд просто застыл.

Разрез действительно был там.

Тонкий.

Почти идеальный.

Одна ровная линия тянулась от середины правой брови до внешнего уголка глаза. Без рваных краёв. Без следов неаккуратного движения. Без малейшей случайности.

Такой след не появляется сам собой.

Такой след оставляют намеренно.

И оставляют очень умелые люди.

— Кто-то был в доме, — сказал он наконец.

Тихо.

Без удивления.

Без вопроса.

Просто раскладывая факты по местам.

Эвери уже стояла рядом. Её взгляд встретился с его отражением в зеркале.

— Ночью?

— Я ничего не слышал.

Он снова коснулся шрама кончиком пальца.

— Вообще ничего. Это... профессионально.

На несколько секунд повисла тишина.

Они смотрели друг на друга через отражение.

Оба понимали, что это значит.

Оба не спешили произносить это вслух.

Обрабатывали шрам молча.

Эвери доставала нужное из небольшой аптечки на кухне, перебирая баночки и тряпки чуть медленнее обычного. Каэль сидел на подоконнике и спокойно наблюдал за улицей за окном.

Он не морщился.

Не потому что не болело.

Просто сама боль казалась настолько незначительной, что обращать на неё внимание было почти нелепо.

Кто-то ночью стоял рядом с его кроватью.

Кто-то подошёл вплотную.

Кто-то мог сделать всё что угодно.

И решил оставить лишь тонкий шрам.

От этой мысли становилось куда менее уютно, чем от любой раны.

— Зачем, — сказала Эвери, осторожно промакивая порез.

Она не спрашивала.

Размышляла вслух.

— Не знаю. Метка? Проверка?

— Кто так метит людей?

— Тот, кто хочет сказать: «Я мог, но не стал».

Он немного помолчал.

— Это хуже, чем если бы просто напали.

Эвери ничего не ответила.

Убрала ткань, внимательно осмотрела след ещё раз и слегка кивнула сама себе.

— Красиво ляжет, — сказала она. — В смысле, будет почти незаметен через неделю.

— Почти меня устраивает.

Она фыркнула себе под нос и убрала аптечку.

Потом взяла кружку с подоконника и сделала небольшой глоток.

— Каэль.

— Я знаю.

— Та шерсть.

— Я знаю.

— Это не совпадение.

— Я знаю.

После этого они просто стояли у окна и допивали чай.

За стеклом просыпался город. Люди открывали лавки. Кто-то куда-то спешил. По улице проезжала телега. Слышались голоса.

Обычное утро.

Обычный день.

Мир продолжал жить так, будто ничего не произошло.

А они оба думали об одном и том же.

И оба предпочли пока не говорить об этом вслух.

ГИЛЬДИЯ ВЕСОВ

Доска заданий выглядела как обычно.

Листки поверх листков. Старые объявления рядом с новыми. Стандартный набор работы, ничего срочного и ничего особенно интересного.

Они стояли плечом к плечу.

Эвери водила пальцем по заданиям, иногда задерживаясь на отдельных строчках.

Каэль читал через её плечо.

— Это слишком далеко.

Она отцепила один листок взглядом и двинулась дальше.

— Это слишком мало платят. Это—

— Каэ-э-э-э-э-э-э-эль.

Голос пришёл сзади.

Медленный. Растянутый. С той интонацией которую невозможно не услышать — не громкой, не угрожающей, а именно такой, от которой что-то холодное проходит по позвоночнику, потому что в ней было одновременно узнавание и удовольствие. Как будто человек произносил имя которое давно хотел произнести вслух.

Каэль обернулся.

Мужчина стоял у противоположной стены, чуть в стороне от остальных посетителей гильдии — и при этом так, что взгляд находил его сразу, будто пространство вокруг него было чуть другим. Накидка тёмно-синяя, почти чёрная — не грубая ткань, что-то плотное и живое, которое двигалось иначе чем должно было при неподвижном хозяине, как будто ловило ток воздуха которого не было. Капюшон опущен на плечи. Лицо — верхняя половина открыта, нижнюю закрывала маска из чёрного металла с едва заметным узором по краям, облегающая точно, без зазора.

Ремень на поясе блестел даже в приглушённом свете гильдии — не золото, что-то темнее и одновременно ярче, с пряжкой которая была скорее произведением искусства чем функциональной деталью. Ножны — две, симметрично, с гравировкой такой тонкой что с расстояния казалась просто текстурой материала.

Клинки.

Каэль смотрел на них дольше чем на всё остальное. Они не были убраны полностью — чуть выдвинуты из ножен, ровно настолько чтобы был виден материал. Не сталь. Не бронза. Не что-то знакомое — что-то переливающееся, меняющее оттенок с каждым движением света, от глубокого фиолетового до почти белого, живое каким-то образом, как будто внутри клинков что-то медленно двигалось.

— Отойдём? — сказал мужчина.

Не вопрос. Приглашение от которого не отказываются — не потому что страшно отказать, а потому что в голосе была такая спокойная уверенность что отказ просто не приходил в голову как вариант.

Эвери рядом замерла.