Скоро буду дома

Глава 6. Первые правила

Я шёл с того бледного рассвета и шёл долго.

Деревья мало-помалу редели, чёрные стволы расступались, и под ногами вместо сплошного мха стали попадаться прогалины, палевые от ровного перламутрового света. Я отмечал про себя, что не устаю так, как устал бы прежний я. Ноги несли ровно, дыхание не сбивалось, и в теле всё так же гудела та чужая сила, которой я больше не боялся. Я начинал к ней приноравливаться — как приноравливаешься к чужому инструменту: тяжёлый, незнакомый, но, судя по всему, рабочий. А раз я решил работать, надо было разобраться, чем именно я работаю.

Это было привычно. И, если честно, почти спасительно — снова заняться тем, что я всегда умел лучше всего: смотреть, проверять, выводить правила. Дома, когда что-то ломалось, я не хватался за голову, а садился и раскладывал поломку на части. Здесь ломаться было нечему — здесь всё было поломано с самого начала, начиная с того, что я тут оказался. Но привычка осталась. И я цеплялся за неё, как утопающий цепляется за бревно, потому что это было единственное бревно, какое у меня было.

Горе никуда не делось. Оно шло со мной — ровным холодным грузом на самом дне, тем самым, что за ночь затвердело в злость. Просто теперь у него была работа. Каждый шаг был шагом к ним, даже если я понятия не имел, в какую сторону этот шаг делать. И этого пока хватало, чтобы не сесть на землю и не завыть снова.

Первым делом я разобрался со строчками света.

Я уже понял, что они приходят не сами по себе. В первый раз, над той тварью, они вспыхнули от испуга — оттого, что я всем существом вцепился взглядом во врага, желая понять, что он такое. Теперь я попробовал захотеть того же нарочно: сосредоточиться, потянуться вниманием к предмету с тем самым немым вопросом — «что ты?». И над предметом проступали знаки.

Я навёл это на куст с тёмными ягодами у тропы.

> **Тенеягода · безвредна · горька**

Навёл на другой, с виду точно такой же:

> **Дурника · ядовита (плоды, лист)**

Я постоял, глядя на два совершенно одинаковых для меня куста, один из которых убил бы меня к вечеру, а другой просто горчил, — и впервые с того белого света без звука едва не рассмеялся. Сухо, коротко, без всякого веселья. Меня бросили в мир, где меня могут сожрать, отравить и проломить мне голову, — и сунули при входе шпаргалку. Была ли такая у других, я не знал; но мир сам записал меня в «аномалии», в «не определён», и что-то подсказывало, что подсказку эту дали мне одному.

По старой, въевшейся привычке я даже мысленно начал заводить ей название, графу, строчку в воображаемой таблице. Анализ. Когда я подумал это слово ясно, система будто кивнула — над краем зрения коротко мигнуло, подтверждая: да, так это и зовётся.

Я ловил себя на том, что веду в голове таблицу загробного мира, и понимал, что это, наверное, не самый здоровый способ сходить с ума. Но это работало. И я держался за то, что работает.

Правило первое, сказал я себе: смотреть прежде, чем трогать. Всегда.

Я шёл и проверял его на всём подряд. На воде в ручье — система сообщила, что чиста, и я напился, не до конца ей доверяя, но другой воды не было. На грибах, на грузных насекомых размером с кулак, на птице с перепончатыми крыльями, что снялась с ветки при моём приближении. Мир послушно раскрывался передо мной строчка за строчкой, и я складывал из них первую, грубую карту: что здесь живое, что мёртвое, что съедобно, что хочет съесть меня.

А потом я зарвался.

На широкой прогалине, где грелось на ровном свету разом всё — трава, насекомые, юркие зверьки в норах, две птицы, дерево с гнездом, — я подумал: а что, если сразу? Что, если охватить вниманием всю поляну и спросить «что вы?» у всего скопом? И спросил.

Меня будто ударили изнутри по глазам.

Строчки хлынули все вместе, друг сквозь друга, десятками, сотнями, наслаиваясь, не помещаясь, — холодный свет залил всё поле зрения сплошной режущей пеленой, и в висках стрельнуло так, что я зажмурился и осел на колено. Под носом стало мокро и тёпло; я провёл рукой — кровь, своя, красная. Несколько секунд я просто стоял на четвереньках, пережидая, пока схлынет, и тихо ругался сквозь зубы — и, как ни странно, чему-то почти радуясь, потому что эта боль была понятная, человеческая, заслуженная по глупости.

Правило второе: по одному. Этот дар — игла, а не ковш: он бьёт в одну точку. Захочешь охватить им всё разом — он ударит по тебе самому. Я запомнил это крепко.

К середине дня я был голоден по-настоящему — тем ясным звериным голодом, какого не знал в прежней жизни ни разу. И когда из подлеска впереди вышло что-то четвероногое, рогатое, размером с косулю, я не стал ждать, пока оно решит, кто из нас добыча.

Я навёл на него Анализ — спокойно, в одно касание, как уже привык, — увидел зверя насквозь, увидел, где у него бьётся жизнь, и пошёл на него.

Это было не как с падальщиком. Тогда меня вело тело, а я только в ужасе цеплялся за него изнутри. Теперь вёл я. Я отмерил силу — ровно столько, сколько нужно, не больше, — и убил быстро и чисто. И в этом не было ни упоения, ни отвращения, ни тошноты, как тогда. Была работа. Зверь дёрнулся и затих, над ним всплыло вежливое «опыт начислен», и меня уже не мутило от этой бухгалтерии. Я принял её к сведению. Так здесь всё и устроено: убил — стал чуть сильнее. Значит, таковы правила. А правила я намеревался использовать до последней буквы.

Огонь дался труднее всего, и провозился я с ним позорно долго, пока не вспомнил, что в одной из строчек у сухого мха стояло «легко воспламеняется». Мясо вышло жёстким и отдавало тиной. Я ел его в чужих сумерках, под двумя восходящими лунами, и думал о том, что ещё совсем недавно по утрам мы с Мирой пили один кофе на двоих, передавая чашку из рук в руки.

Эту мысль я не стал гнать. Я просто положил её рядом, к холодному грузу на дне, — туда, где теперь жило всё, ради чего я готов был стать кем угодно.

На третий день — а я уже считал дни, это тоже стало правилом, маленьким, человеческим, за которое стоило держаться, чтобы не потерять счёт самому себе, — тропа вывела меня на вершину длинного пологого холма. И там я впервые проверил себя на осторожность.

Далеко внизу, в низине, что-то двигалось. Большое. Я не разглядел его толком — только тень между деревьями да то, как от его шагов вздрагивали кроны, — но из старой привычки навёл туда Анализ. И система, всегда такая услужливая, впервые мне отказала. Над тенью в низине проступило не имя, не уровень, а три холодных знака, от которых по спине пробежал холод:

> **???**

Я очень тихо отступил за холм и пошёл другой стороной, длинным крюком, и шёл так, пока та низина не осталась далеко позади. Правило третье — и, может быть, главное: если шпаргалка молчит, беги. То, чего я не могу прочесть, прочтёт меня само.

Тогда же, перематывая на привале повязку, я заметил то, на что в спешке не обращал внимания. Три когтистые борозды на предплечье, ещё вчера сочившиеся, затянулись. Не подсохли — затянулись, новой розовой кожей, как заживает за неделю, а не за три дня. Я смотрел на это и не знал, радоваться или нет. Тело, которое мне дали, чинило себя само, быстро и молча, как чинило всё остальное. Ещё одна строчка в таблицу. Ещё одно «не как у людей».

А ещё через полдня пути, с очередного подъёма, я наконец увидел его.

Сначала — тонкую серую нитку, что поднималась над дальним лесом и таяла в перламутре. Дым. Не лесной, не пожарный — ровный, домашний дым из трубы. А когда я прошёл ещё немного и деревья расступились, под дымом проступили крыши, частокол, тёмные пятна возделанных полей.

Люди.

Я стоял на склоне и смотрел на эту серую нитку дольше, чем стоило, — так же, как в то последнее утро смотрел на спящую Миру. Где-то там были живые, говорящие, такие же, каким когда-то был я. Там были ответы. Там было хоть какое-то начало того длинного пути, в конце которого — дом.

И я пошёл вниз, на дым.

Глава 7. Грейфолл

Лес кончился сразу, будто его обрубили. Только что вокруг стояли чёрные стволы в три обхвата — и вот уже под ногами вспаханное поле, а за полем городок.

Я остановился на опушке и долго смотрел.

После нескольких дней в глуши всё это било по глазам простой, грубой человечностью. Частокол из заострённых брёвен, потемневших от дождей. За ним тесные крыши, крытые дёрном и щепой. Над крышами тянулся тот самый дым, к которому я шёл. У ворот торчала дозорная вышка, и на ней стоял человек. По полю, согнувшись, копались в земле ещё несколько.

И вот тут меня прихватило с неожиданной стороны.

Я ждал, что обрадуюсь. А вместо радости пришла тупая, давящая тоска. Потому что это была обычная жизнь — такая же обычная, как моя ещё неделю назад. Кто-то топил печь. Кто-то полол грядку. Где-то там, за частоколом, наверняка была женщина, которая утром поцеловала мужа, и ребёнок, который ждал отца к ужину. Целый городок людей, у которых всё это было, — у меня на глазах, в двух шагах, и недосягаемо, как вторая луна. Я смотрел на чужой дым и думал о своём, оставшемся в восьми минутах от дома и в целом мире отсюда.

Я заставил себя оторваться от этой мысли. Мне нужны были эти люди — не их жизнь, а их знания. Первая ниточка.

Я понимал, как выгляжу со стороны. Чужак в драной, чужого кроя одежде выходит пешком и один оттуда, откуда живыми не выходят. Будь я на их месте, я бы тоже не обрадовался. Поэтому я не стал прятаться или красться. Я поднял руки, показывая пустые ладони, и пошёл к воротам открыто, не торопясь.

К моему приходу там собралось уже четверо. Трое мужчин и женщина, все с оружием: копьё, два топора, у женщины короткий лук с наложенной стрелой. Одеты грубо, в кожу и некрашеную шерсть. Лица обветренные, жёсткие, в шрамах. Не солдаты — просто люди, привыкшие, что их в любой день могут убить, и готовые убить первыми.

Старший, кряжистый мужик с седой щетиной, выставил копьё мне в грудь и что-то рявкнул.

И тут случилось то, к чему я не был готов.

Я его понял.

Не язык — я никогда не слышал этих слов, в них не было ни одного знакомого корня. Но смысл вошёл мне в голову прямо, минуя уши, так же, как входили строчки света над тварями: «Стой. Ещё шаг — и ляжешь тут».

Я остановился. И, не успев подумать, ответил:

— Я не вооружён. Я не враг.

Слова вышли сами — и вышли не по-русски. Мой рот сложил их чужими, и они прозвучали гладко, привычно, будто я говорил так всю жизнь. Меня продрало холодом сильнее, чем от копья у груди.

Я уже знал этот холод. Так было с телом, которое умело убивать прежде меня. Так было с языком света, который я читал, не учась. А теперь и этот, человеческий язык — он лежал во мне готовым, чужой и при этом мой, и я говорил на нём, не выбирая слов. Тот, кто бросил меня сюда, не поскупился. Дал тело. Дал шпаргалку. Дал язык. Снарядил — и я с каждым часом всё яснее понимал это страшное слово — снарядил, как снаряжают не гостя, а работника, которого пригнали делать дело. Только дела мне никто не назвал.

Думать об этом было некогда. Старший сощурился, копьё не опустил.

— Откуда идёшь?

Я мог соврать. Но я ещё не знал здешней географии и наврал бы коряво, а такие люди чуют ложь нутром. И я сказал правду — ту её часть, что была безопасной:

— Из леса. Очнулся там несколько дней назад. Не помню, как попал.

Они переглянулись. Женщина с луком чуть опустила стрелу — не из доверия, а чтобы лучше меня рассмотреть.

Пока они смотрели на меня, я смотрел на них — по-своему. Я навёл Анализ на старшего, тихо, в одно касание, как привык на зверях. И впервые навёл его на человека.

> **Хальд · уровень 11**

Просто имя и число. Никакой пометки, никакого значка неправильности, никаких «???». Обычный человек, каких система знает наперечёт и спокойно укладывает в свои таблицы. Я скользнул взглядом по остальным — четырнадцать, девять, семь. И понял ещё одну важную вещь, важнее многих.

Они были нормой. А я — нет.

Я по-прежнему не знал, что значат мои собственные числа, мне не с чем было их сравнить. Зато теперь стало с чем. И то, как держались эти четверо — настороженно, на расстоянии, готовые ударить, но не спешащие, — говорило яснее всяких цифр: они нутром чуяли, что я не из их ряда. Что человек, вышедший живым из Предела без поклажи, без оружия и без страха в глазах, либо очень удачлив, либо очень опасен. И склонялись ко второму.

Это знание я придержал при себе. Лишнее преимущество не показывают. Это правило работало и в прежней жизни, на переговорах, где ставкой были деньги. Здесь ставкой была моя голова, и тем более не стоило выкладывать козыри на стол.

— Оружия нет, поклажи нет, — сказал Хальд, не столько мне, сколько своим. — А вышел сам. — Он сплюнул в сторону. — Чудеса.

— Может, приманка, — негромко сказала женщина. — Выманивают.

— На приманку не похож, — буркнул один из тех, что с топором. — Приманка не озирается, как этот.

Я и правда озирался — не нарочно, просто не мог иначе. Слишком много всего разом: первые человеческие лица за столько дней, первая речь, первые крыши, печной дым. После пустого леса городок оглушал.

Хальд молчал, разглядывая меня долгую минуту. Потом, видно, решил, что мёртвый я ему ничего не объясню, а живой и под присмотром, может, ещё и пригожусь.

— В Предел соваться у нас умеют только дураки да искатели, — сказал он. — На дурака ты не похож, а искателей я всех в лицо знаю. Стало быть, ты загадка. Загадки я не люблю. — Копьё он наконец опустил, но не убрал. — Пойдёшь со мной. Дёрнешься — положу. Понял?

— Понял.

— И руки держи на виду.

Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы пройти по одному.

Внутри Грейфолл оказался ещё теснее, чем снаружи. Кривые улочки, разъезженная грязь, дома, привалившиеся друг к другу боками. В кузне звенел молот. Где-то блеяла скотина. Пахло дымом, навозом, мокрой кожей и варевом — и от запаха варева у меня свело живот, потому что несколько дней я ел только пережаренное жёсткое мясо, отдающее тиной.

На меня оборачивались. Женщина в дверях прижала к себе ребёнка — мальчишку лет четырёх, чумазого, любопытного, — и я отвёл глаза, потому что смотреть на это было больно. Двое в кожаных куртках, с нашитыми на плечо медными бляхами, проводили меня долгими взглядами и о чём-то заговорили вполголоса. Те самые искатели, понял я. Люди, которые ходят в Предел по своей воле.

Хальд вёл меня посреди улицы, на полшага позади, и его копьё я всё время чувствовал спиной.

— Идём в «Серый грифон», — сказал он. — Там тебя накормят, если есть чем платить, и там сидит та, кто в Грейфолле решает поболе моего. Вот ей всё и расскажешь. А врать ей не советую — себе дороже.

Платить мне было нечем. Но там кормили, и там были люди, которые могли ответить хоть на один из тысячи моих вопросов, — а значит, туда мне и было нужно.

Я шёл на запах варева, под копьём чужого стражника, по грязной улице чужого города, и держал в голове одно: где-то отсюда, от первого человеческого слова, от первой миски и первого ответа, начинается длинная дорога домой. Я не знал ещё ни длины её, ни цены. Я знал только, что пойду по ней до конца.

Глава 8. Серый грифон

«Серый грифон» был длинным низким домом в середине городка, и внутри меня встретило то, чего я не знал уже несколько дней: тепло.

В очаге у дальней стены горел огонь. Тянуло дымом, печёным хлебом и чем-то мясным, тушёным, от чего у меня снова свело живот. Десяток грубых столов, лавки, утоптанный земляной пол. Народу было немного — несколько мужиков над кружками да парочка тех самых, с медными бляхами на плечах, искателей. Все они подняли головы, когда Хальд завёл меня внутрь, и все проводили нас взглядом.

И снова, как у ворот, тепло этого места ударило меня не туда, куда я ждал. Огонь, запах хлеба, негромкий говор, кружки на столах — всё это было таким домашним, таким человеческим, что у меня на секунду перехватило горло. В последний раз я был в тепле и среди людей в то утро, на своей кухне, с чашкой на двоих. Я сглотнул и взял себя в руки. Раскисать было нельзя. Раскисать я буду потом, если будет потом.

За стойкой стояла женщина.

Ей было за пятьдесят. Широкая в плечах, с проседью в забранных назад волосах, с лицом, которое давно отучилось улыбаться попусту. Рукава были закатаны, и на левом предплечье белел длинный старый шрам — ровный, не от ножа в драке, а такой, какой оставляет что-то с когтями. Она оглядела меня снизу доверху одним движением глаз, быстро и без выражения, будто пересчитала деньги в чужом кошельке.

— Хальд, — сказала она, не мне. — Кого приволок?

— Сам не знаю, Бренна. — Стражник переступил с ноги на ногу, и я снова отметил, как меняется его голос: у ворот он рычал, а здесь говорил почти виновато. — Вышел из Предела. Один, без оружия, без поклажи. Говорит, очнулся в лесу несколько дней назад и не помнит как. Я подумал — пусть лучше ты на него глянешь.

— Правильно подумал. — Она кивнула на табурет у ближнего к стойке стола. — Садись. А ты, Хальд, ступай к воротам. Если он меня тут зарежет, я громко крикну.

Хальд хмыкнул, ещё раз глянул на меня — без тепла, но уже без копья в голосе — и вышел. И я отметил это про себя, как отмечал теперь всё: стражник, у которого за плечами своя сила и свой уровень, ушёл по одному её слову, не споря. В Грейфолле она и вправду решала.

Я сел.

Она не торопилась с разговором. Ушла за стойку, погремела там, вернулась и поставила передо мной деревянную миску — тушёное мясо с какими-то кореньями, — и кусок тёмного хлеба, и кружку. Поставила и отошла, будто это само собой разумелось.

— Мне нечем платить, — сказал я.

— Знаю. По тебе видно. — Она оперлась о стойку. — Ешь.

И я ел.

Я старался держаться, есть по-человечески, медленно, как ел всю жизнь, — и не сумел. Несколько дней леса взяли своё. Я опомнился, только когда миска опустела и я ловил ложкой последнее, и поднял голову, и поймал её взгляд. Она смотрела на меня от стойки, скрестив руки, и в этом взгляде не было ни жалости, ни брезгливости — просто внимание, ровное и трезвое.

— Спасибо, — сказал я. И сам услышал, что голос вышел хриплым.

Это была первая еда, которую мне здесь дали. Первое, что в этом мире сделали для меня просто так, ничего не прося взамен. После леса, после той твари, после холодной ночи под двумя лунами, после счёта, который кто-то вёл моим убийствам, — простая миска тушёнки от чужой жёсткой женщины едва не доконала меня сильнее всего прочего. Я опустил глаза в пустую миску и пару секунд просто дышал.

— Сядь ровно и слушай, — сказала Бренна, подходя и опускаясь на лавку напротив. — Я задам тебе вопросы. Ты ответишь как сможешь. Но запомни одно: на фронтире у каждого второго за спиной то, о чём он молчит. Мне всё равно, кем ты был. Мне важно, кем ты будешь в моём городе. Принесёшь беду — лучше доешь и уходи прямо сейчас, пока сыт. Понял?

— Понял.

— Тогда первое. Ты сказал Хальду, что не помнишь, как попал в лес. Это правда?

Я подумал секунду. С ней лгать не стоило — это я уже видел.

— Правда, — сказал я. — Я помню свою прежнюю жизнь. Помню, как она кончилась. А дальше пусто — и я очнулся в лесу. Что было между тем и этим, не знаю.

Она прищурилась. Лжи не поймала — потому что лжи и не было, — но и не успокоилась.

— «Как она кончилась», — повторила она тихо. — Чудно ты говоришь о себе, будто со стороны. — Она не стала тянуть за эту нитку, отложила, как отложил бы я. — Ладно. Второе. Ты вышел из Предела цел. Туда умеют ходить только искатели, и то не все возвращаются. А ты не искатель — бляхи на тебе нет, и держишься иначе. Так кто же ты?

Вот тут начиналось трудное.

— Я и сам пытаюсь понять, — сказал я. И это снова было правдой, может быть, самой честной за весь разговор.

Бренна долго смотрела на меня. Потом откинулась назад, и впервые что-то в её лице сдвинулось — не смягчилось, а будто устало.

— Знаешь, — сказала она, — я двадцать лет ходила в Предел. Своими ногами. Этот вот шрам, — она повела левой рукой, — оттуда. И повидала такое, чего трезвому человеку лучше не видеть. Люди из Предела выходят разные. Иногда не теми, кем заходили. Иногда не помня, кем заходили. Так что, может, ты и не врёшь. — Она помолчала. — А может, ты что похуже. Поживём — увидим.

Я молчал. Спорить было не с чем, а оправдываться — глупо.

— Где я? — спросил я вместо этого. — Хоть это скажи. Как называется земля под ногами?

Она усмехнулась — коротко, без веселья.

— Земля как земля. Это Грейфолл, последний город перед Диким Пределом. Дальше за частоколом — только лес, твари да смерть, и дай тебе боги больше туда не соваться. — Она кивнула куда-то за стену. — А если про большой мир — то ближайший настоящий город отсюда три недели пути. Корвенгард. Там сидят те, кто поумнее меня, там грамоты, законы, всякая учёная братия. Будут у тебя вопросы, на какие у трактирщицы с фронтира ответа нет, — тебе туда. Если доживёшь.

Корвенгард. Я отложил это слово к остальным — в ту же воображаемую таблицу, где уже лежали Анализ, три правила и моё собственное «аномалия». Где-то там, в трёх неделях пути, начинались настоящие ответы. А значит, начиналась и дорога.

— Допустим, я хочу остаться, — сказал я. — Ненадолго. Встать на ноги. У меня нет ни имени, которое тут что-то значит, ни монеты, ни ремесла. Что делает в Грейфолле такой, как я?

— Такой, как ты? — Бренна снова оглядела меня, теперь иначе — прикидывая, взвешивая. — Без роду, без денег, зато вышел живым из Предела и не трясётся. — Она мотнула головой в сторону двоих с бляхами в углу. — Идёт к ним. В Гильдию искателей. Им всё равно, кто ты был и откуда. Им важно одно: можешь ли ты спуститься в дыру, полную тварей, убить, что нужно, и вернуться. Можешь — будет тебе и монета, и крыша, и место среди людей. Не можешь — Предел тебя приберёт, и никто даже имени не спросит.

Спуститься в дыру, полную тварей. Убить. Вернуться. И стать с каждым разом чуть сильнее — я уже знал, как это здесь работает, я почувствовал это над первой же убитой тварью.

Это было ровно то, что мне нужно. Дорога к силе — той силе, которой мне однажды хватит, чтобы проломить стену между мной и домом, — начиналась в двух шагах от меня, в людях с медными бляхами на плечах.

— Где их найти? — спросил я.

Бренна посмотрела на меня так, будто я подтвердил какую-то её невесёлую догадку.

— Контора через площадь. Откроется поутру. — Она поднялась, забрала пустую миску. — А сегодня переночуешь в сарае за домом, на сене. Утром отработаешь — наколешь дров. И вот что, чужак. — Она задержалась, глядя на меня сверху вниз. — Имя-то у тебя есть?

— Адам, — сказал я.

Имя моё. Настоящее, оттуда, из дома. Единственное, кроме кольца, что я принёс сюда целым.

— Адам, — повторила она, будто пробуя слово на вес. — Ну, спи, Адам. Завтра поглядим, кем ты будешь.