Испорченные сказания. Том IV. Пробуждение знамен. Книга 3

– Да, моя родня просила тот кусок. Но его отдали Бладсвордам. Меня не очень интересовали обиды лордов. Из-за куска земли не было войны. а раз не было, толку писать что-то?

– Когда стало понятно, что Глейгримам – приятелю с трудом давались долгие беседы. Пожалуй, со стороны беглецы походили на больных, то, что занимало у обычного человека минуту, они могли произносить три. Прежде, чем договорить одно предложение порой они проходили четыре дерева, а передвигались они весьма неторопливо, – достались отвратные земли, они дождались смены власти. Нового короля. Попросили право занять еще один кусок. Когда у короля Гийера Старская появилось на это время, им уже захотели помочь и северяне. После союза леди Эббианы с Холдбистами. Оба моих дяди вызвались помогать. Один остался там. Три года назад его убили, но я точно знаю, что там живут его сын и дочери. Никогда их не видел Старший вернулся воспитывать меня. Он лишился руки в Новых Землях, но привез с собой ее и голову дикаря. Того, кто виновен в увечьи. Мне нравилось на ее смотреть. Дядя обучился сражаться второй рукой, делать все ею, и обходиться без помощи. Он хранит свою часть тела как трофей. Чтобы знать, помнить, что он может все.

Арло ошибался, решив, что культисты повлияли на Винсента. Похоже, тянулось все из детства и душевнобольным был еще дядя. Скорее всего в ситуации опасности юноша пытался походить на родственника, хотел чувствовать уверенность, не бояться и таким образом обретал какую-то поддержку. Разочаровывать приятеля, поясняя что родственнику пора бы немного пожить на Острове Фейт, а не воспитывать детей и править от их имени, Флейм не стал. Если северянину проще повторять судьбу выжившего в Новых Землях, пусть так. От Арло не убудет, а Винсенту может придать сил.

Разговор на этом закончился, Виллингпэриш совсем устал говорить.

Из-за долгих дней в заточении тело истощилось, любые преграды становились едва преодолимыми, приходилось выбирать, на чем концентрироваться – на беседе или пути. Приятели неизменно выбирали второе. Когда культисты останутся далеко позади, не способные дотянуться до беглецов, когда придет уверенность, что никто не идет по пятам, а безопасность перестанет быть навязчивой идеей, обратится в обычное состояние, можно будет отдавать предпочтение разговорам. Но ни днем ранее. Наступит ли такой день?

Лес не заканчивался.

Флейм совершенно не ориентировался без дорог и городов. Он редко покидал Дэйбрейк и никогда не отправлялся за городские стены без компании и проводника. Винсент шел уверенно, не тратя время на размышления, не позволяя сидеть на месте лишнего. Приятели спали по очереди, порой Арло засыпал во время дежурства, но северянин ни разу не поставил это в укор мужчине.

Еда понемногу подходила к концу, охотиться без инструментов и оружия не получалось, никакие силки из обрывков веревок и одежд не работали – лорды не умели их ставить. Жизнь оставалась тяжелой, судьба словно смеялась над выбравшимися из плена. Быть может, Боги или духи жаждали глядеть на страдания изо дня в день, обозленные, что о них не вспоминали в хорошие времена.

На пути встретился небольшой ручеек, в нем приятели обнаружили мелких рыбех, резвящихся и разбегающихся в стороны при любой попытке их схватить или подобраться поближе. Желание получить пропитание настолько занимало беглецов, что они остановились у воды и до темноты боролись со скользкими речными жителями. Арло удалось выхватить всего восемь, а Винсенту с его покалеченной рукой – пять. Веса в добыче почти не было, одни только кости, чешуя и плавники, но спасшиеся от Культа Первых радовались, словно попали на пир. Они слопали рыбу сырой, отплевываясь от слишком острых и несъедобных частей. Костер разводить было опасно, потрошить и что-то выбрасывать – расточительно. Плен приучил пользоваться всем, что только попадается и быть благодарным.

Вечером приятели легли спать не совсем голодными, и в душе Арло пробудилась надежда.

Следующий день не отличался от предыдущего почти ничем, кроме количества добычи – удалось выловить всего шесть, три почти невесомые рыбины вместо завтрака походили на издевательство. С тоской Флейм подумал, что пленникам наверняка выдали по лепешке и, учитывая холодные ночи, по половинке кружки похлебки. А если пленителям повезло с добычей на охоте или рыбалке, то те, скорее всего, расщедрились на целую кружку теплой еды На самом деле ту же порцию, но разбавленную горячей водой. Такая пища согревала, в животе появлялась тяжесть и день казался чуть светлее. Сами мучители ели горячую похлебку первыми, наваристую, самую жирную и питательную часть вылавливали себе. Ценным, больным, тихим и покорным жертвам приносили обычно уже несколько остывшую еду, а получающие последние порции, такие как Винсент, довольствовались едва теплой субстанцией и холодными лепешками. Но и это теперь виделось изысканным яством, сытнее и приятнее на вкус склизкой свежей рыбы размером чуть более указательного пальца. Чтобы она была способна кого-то прокормить, сначала следовало бы откормить ее саму.

Винсент сжалился над приятелем и вручил тому и себе по куску лепешки – уже зачерствевшие, где-то покрывшиеся беловатым пушком плесени запасы беглецы хранили на черный день. К середине дня писарь поднял голову, увидел неподалеку кусты, обсыпанные ягодами, и едва не расплакался от радости. Оголодавший с утра, он с удовольствием набросился на подарок природы. Северянин присоединился к пиру, но набивал живот не так яро, предпочитал больше складывать в сумку, чтобы есть постепенно. С одной стороны Арло понимал, что это правильно, но с другой С другой он не сумел оторваться. Ему хотелось есть, и теперь, наконец-то, появилась возможность хоть сколько-то насытиться. Вдруг, это его последний шанс?

Мужчина срывал плоды, часто вместе с листьями и отправлял гость за горстью в рот. Поначалу он не разбирал вкуса, ему было все равно, но на шестой или седьмой горсти мужчина понял, что в жизни не ел ничего столь же ароматного, кисловато-сладкого и сочного. Через некоторое время Винсент попытался прервать Арло – он брал друга за руку, дергал, убеждая прекратить и дать телу привыкнуть к новой еде. Писарь не слушал глупца, сумевшего остановиться после пары-тройки десятков плодов. Вероятно, он просто не чувствовал такого звериного голода.

Вскоре Флейм понял, что зря не послушал спутника.

Когда мужчина наклонился, чтобы поднять просыпавшиеся красные плоды, в последнее время он сделался невероятно жадным, из его носа полилось что-то красноватое. Первой мыслью в голове забилось, предположение, что это кровь, и писарь будто почувствовал скорое приближение смерти. Лишь после долгих минут паники, уговоров Винсента, изучения пальцев, покрытых остатками полупрозрачной жидкости, Арло согласился – его перепугал ягодный сок, полившийся из сдавленного наклоном желудка.

То ли из-за страха, то ли из-за огромного количества ягод Флейму поплохело. Всего через час или около того он скорчился на земле. Выть и скулить не выходило, живот скручивало, и Арло будто выворачивало наизнанку. Пришлось остановить продвижение вперед, так как никуда дальше кустов мужчина не доползал. Винсент в припасенной расколотой кружке носил приятелю воду из ручья, благо они отошли совсем недалеко. В этот раз их медлительность и постоянные остановки были к лучшему.

Что происходило в тот день и ночью, Арло помнил плохо. Большую часть времени он страдал, ерзал на земле, желая отыскать положение, при котором ничего не болит и мечтал умереть. Смерть стала видеться ему выходом почти из любой неприятной ситуации. Хоть писарь ее и боялся – он не знал, что будет после, – и совсем не желал оканчивать путь, постоянные приступы боли вперемешку с бесконечным страхом вынуждали мечтать об избавлении.

Только к утру самочувствие немного улучшилось, а к обеду мужчина снова пожелал есть.

– Потерпи хотя бы до вечера, не то снова будешь мучиться животом, – посоветовал юноша. Арло сердился на предложение, он был вполне способен самостоятельно решать, когда и что делать. Кроме того, Флейм переживал, что спутник решит вдоволь полакомиться двойной порцией, раз уж такая беда приключилась с писарем. Об этом он, разумеется, говорить не стал, спорить или что-то доказывать тоже – непродолжительная болезнь отняла у него оставшиеся силы.

Северянин снова погнал их вперед. Идти получалось еще медленнее, Арло требовались перерывы на отдых, Винсент безмолвно останавливался. Из его уст вновь не прозвучало ни слова осуждения, ни единым намеком или движением юноша не демонстрировал намерения бросить больного, лишь глядел вперед суровее обычного.

Пальцы теперь болтались на его шее, но если Арло с обрубками приобретал несчастный и жалкий вид, Виллингпэриш, напротив, казался более угрожающим. С таким врагом лишний раз сталкиваться не стоит – вот что говорили бусы.

Вопреки опасениям жителя Дэйбрейка, северянин поддерживал приятеля и тоже ничего не ел. Он терпел, шел первым, помогал мужчине, когда тому становилось не по себе, тащил его на холм, и не пытался даже по-тихому притронулся к скудным запасам.

Новый ручеек, мелкий, грязный, дно которого покрывали гниющие листья, ветви и ил, был малопригоден для путников, однако Виллингпэриш забрался выше, туда, где вода выглядела светлее и принес Арло напиться. Поживиться же было нечем, вместо рыбок приятели подкрепились лепешками. Арло хотел взять еще ягод из сумки, но понял предупреждающий взгляд и вернул все плоды на место.

К утру живот перестал ныть. Винсент выудил кусочки мяса и засохших клубней, которые приходилось обсасывать очень долго, чтобы хоть немного размочить прежде, чем они начинали разжевываться. В принципе, это было даже хорошо – беглецы надолго занялись делом, при этом чувствуя вкус еды. Настроение поднялось, писарь решил рассказать о своей жизни и том, что он видел в Дэйбрейке. Винсента куда больше интересовало находящееся за пределами замка, но поскольку Флейм предпочитал не рисковать и не выбирался за стены чаще, чем требовалось, тем более, не углублялся в опасные леса, делился он не своим опытом, а услышанным от путников, Говорящих, тех, кого жители Ферстленда называли дикарями и воинов, кочующих из одного поселения в другое.

Признаваться, что за прожитые годы он не посмотрел мира вокруг Арло было стыдно. Да, Виллингпэриш не походил на даму, на которую следует производить впечатление, но... Юноша – а друг был слишком молод для того, чтобы зваться мужчиной – вспоминал о том, с чем успел столкнуться на севере, рассказывал о зверье, которое убил на охоте, о том, как попал в бурю с дядей, о том как провожал сестру, когда ее отправляли в дом к мужу, и расписывал обряд. Перечислить цветы и украшения, сказать какого рода блюда стояли на столах и назвать танцы, по словам северянина, ему не удалось бы и на следующий день, зато он хорошо запомнил, что за турниры проводились в честь союза, кто был его противником, поведал о победителе развлечения и случайно погибшем оруженосце.

Битва тех, кто обучается у рыцарей, практиковалась на юге и востоке намного шире, чем на западе и севере. Дримленсы и Глейгримы не любили поединки тяжелым смертоносным оружием, тем более среди молодняка, отдавая предпочтение скорее применению хитростей и ума на поле боя. Рыцари Редглассов не чурались пользоваться ядами, и Дримленсы не особо отставали от них, а Глейгримы отправляли тех воителей, что легко просчитывали противника, обходясь скорее быстрым обменом ударами, выбивающими оружие или роняющими закованных в доспехи противников. На севере турниры занимали почетное место, но там предпочитали не мечи и булавы, а копья и дубины. Считалось, что на это влияло еще и наличие лесов. К тому же древковое оружие чаще всего причиняло меньше вреда и его было довольно легко изготовить. Железные доспехи прекрасно от него защищали и помогали участникам побеждать, получая при этом куда меньше травм.

Оруженосцы сражались лишь раз за турнир, группами по трое или пятеро, изредка, когда приезжали гости – по два десятка, каждый против всех, пока на ногах не оставался один победитель. Молодые и без того нередко умирали в суровых землях, поэтому северяне прилагали усилия, чтобы и не нарушать традиций, но при этом не терять лишних людей. Чаще всего подобные схватки заканчивались вполне ожидаемо – синяками, порой небольшими дырками в теле, или, преимущественно, в конечностях, ссадинами и сломанным оружием. Это не могло убить, лекари работали рядом с ристалищем, население не уменьшалось.

С другой стороны, в преддверии турниров по случаю важных церемоний или приезда правителей других Династий разворачивались настоящие схватки и битвы за само место на ристалище, и в них часто бывали и серьезно раненные, и убитые. Никто не мог остановить юнцов, жаждущих прославиться. Только появление на турнире было способно обеспечить место у лучшего из рыцарей или среди воинов лорда, так как на поле боя пропускали лучших из лучших. Победа в один миг делала из мальчишки героя, мужчину, достойного лучшей доли, нежели начищать доспехи наставника или караулить его лошадь, пока тот справляет нужду. Учитывая, что шанс погибнуть был гораздо ниже, чем в походах, от желающих не было отбоя.

Винсент рассказал, что в день, когда его сестра вышла замуж, один юноша, довольно крепкий и подающий надежды, умер на турнире – кто-то неудачно сломал копью о его доспех, дерево расщепилось, и несколько тонких щепок пронзили лицо и шею несчастного. Лекари пытались спасти его, но не сумели. Смерть огорчила брачующихся, и чтобы Боги не гневались на них, те выплатили семье оруженосца и его наставнику приличную сумму.

При этом Винсент отмечал, что никого не напугали два десятка смертей и в два раза больше травм за пределами турнира, там, где на площадке стояли шатры, за которыми устраивали настоящие кровопролитные, жестокие, продолжительные поединки мальчишки, желающие попасть на глаза лордам и леди. Подобные сражения не на жизнь, а на смерть обычно порицались ишь на словах и на публику, потому оруженосцы с пажами и прибывшими в гордом одиночестве мнящими себя воинами юнцами старались не попадаться никому на глаза. Правители либо делали вид, либо в самом деле не знали, что тела детей то и дело выносят подальше, чтобы наспех прикопать в земле или бросить в воду.

После подробностей, поведанных северянином, Арло усомнился, что хочет продолжать разговор. Приятель признался, что ему было любопытно и он несколько раз выбирался к шатрам поглазеть как живут люди, что происходит между сражениями, познакомиться с мальчишками своего возраста. Флейм подозревал, что лорд таким образом не только утолял свое любопытство, но и самоутверждался, однако вслух ничего говорить не стал. Он был совсем не в том положении, чтобы говорить хоть что-то, что может не понравится приятелю, тем более, из них двоих больше осуждения заслуживал Арло.

– Но ничто из того, что мне довелось увидеть, не сравнится с деяниями культистов, – в довершение заявил Винсент. Арло вздохнул, соглашаясь. После стольких циклов, а может и сезонов – существование слилось в один сплошной поток, большую часть которого ночь и день сменяли друг друга без ведома писаря – проведенных в заточении, ничто другое более, пожалуй, не сумело бы впечатлить сильнее.

Воспоминания захватили беглецов, разговор прекратился. До позднего вечера путники предпочитали молчать. Им не было нужды просить друг друга остановиться, они быстро понимали, что требовалось, за время подготовки к побегу, они каждый из них научился распознавать любые изменения, твердо зная, что нужно второму. Это помогало среди врагов и в темном лесу, на который опустились сумерки. Порой Арло казалось, что у него появился брат-близнец – обычно именно их считали образцом полного взаимопонимания. И как часто такие родственники не могли прожить один без другого, писарь не представлял существования без северянина.

Скорее всего именно из-за этой тесной связи, из-за привязанности и способности понимать по одному движению, по выражению лица или вздоху, что происходит, следующим вечером писарь взволновался сразу, как только увидел возвращающегося с разведки Винсента. Виллингпэриш тоже перемещался по лесу не лучшим образом, тем более уставший, Арло и подавно топтался, трескал ветками, наступал на сухие листья, бесконечно спотыкался и иногда падал. Лежать на одном месте у него получалось значительно лучше.

Беглецы договорились не разговаривать, пока не окажутся близко друг к другу, чтобы не привлечь никого лишнего, но Винсент в этот раз нарушил договоренность.

– Мы ходим кругами! – заявил он, когда оставалось не меньше четырех десятков нынешних шагов, – Проклятыми кругами! Выходи, поищем иной путь.

Северянин пнул траву и лежащую шишку. Она ударилась в стоящее неподалеку дерево. Писарь отметил, что для почти до смерти истощенного человека лорд проявляет слишком много горячности и тратит непозволительное количество сил на подобные проявления чувств. Следовательно, произошло что-то поистине неприятное, возможно, грозящее погибелью.

– Тише-тише Нас могут услышать, – прохрипел Флейм. Они не пили с прошлого дня, горло постоянно пересыхало.

– Я не слышу, что ты там бормочешь. Иди сюда!

Делать было больше нечего. Флейм, набравшись духа, выбрался из укрытия и медленно прошлепал в сторону приятеля. Тот продолжал сердиться, пнул траву еще раз, уже не столь яростно, скорее только обозначая недовольство, нежели в самом деле выражая его. Арло подумалось, что до плена, до Культа Первых и тяжелого времени, когда Виллингпэриш был здоров и крепок, от его любви пинать, а может, бить окружающее пространство вероятно страдали люди.

– А если они услышат нас? Если они все еще рыщут по лесу и тогда – называть вещи своими именами получалось не всегда, страх вынуждал изворачиваться, обходить углы, искать замены словам.

– Не услышат и не придут, – прервал писаря вассал Холдбистов, – Не ищут нас. Они ушли.

– Ты не можешь знать этого наверняка! Мы не должны рисковать, даже если есть небольшой шанс, что нас обнаружат Ты понимаешь, что с нами сделают? Ты можешь представить? – Арло озирался, ему казалось, что изо всех кустов, из-за всех деревьев в один миг начнут выползать культисты. Подобно паукам, цепляясь за кору, спрыгивая с веток, выгибая спины и перебирая четырьмя конечностями. А часть мучителей спустится по веревке из листвы. Мужчина задрал голову, опасливо вглядываясь в начинающую желтеть крону.

– Да.

– Да Да? А я не могу и не желаю представлять! А уж пробовать на себе и подавно. Ни за что! Мы не можем попасться в этот раз.

– Пойдем. Хватит голосить! Иди за мной.

– Я не хочу никуда идти, пока ты не скажешь, что там увидел.

– Сам посмотри. Идем. Да идем же! – Винсент попытался ухватить упирающегося писаря. Его обрубки скользнули по руке, и он поймал бы ее, если оставшиеся фаланги не покачивались на его же шее.

Виллингпэриш сжал кулаки, а Флейм побледнел и опустил взгляд. Приятель, не произнося сверх сказанного ни слова, развернулся, Арло покорно последовал за ним. Совесть продолжала терзать мужчину всякий раз, как он вспоминал, чем обернулась его слабость и страх. Флейм не мог более спорить, так как понимал – только благодаря случайности и доброму соседу, решившему позаботиться о нем, он до сих пор жив и цел.

Просвет, если так можно было назвать заканчивающийся лес, Арло разглядел, так как все же поднял голову. Винсент шел, не останавливаясь, чуть размахивая руками, по-прежнему сердитый. Выбираться из чащи не хотелось, и писарь обрадовался, когда друг остановился. Виллингпэриш осмотрелся, оглянулся, и лишь после, опасливо выбрался на поляну, а затем и махнул напарнику