Клюквина Поляна

Глава 2. Ученица

Еле переставляя ноги, Фёкла без воодушевления тащилась по крутой тропинке, поднимавшейся от колодца. Мелкие камешки норовили запрыгнуть в лапти, те, что побольше – подставить полированный лоб – авось, споткнётся. Тяжёлые вёдра тянули вниз так, что ей было страшно взглянуть на свои руки: сорочка, закатанная до локтя, открывала тоненькие предплечья, где натянутыми канатами проступали зелёные вены. Казалось, ещё шаг – и они порвутся. А что поделать? Пользоваться коромыслом Маланья ей запретила. «Коли в тебе сила ведьминская – стащишь. А коли токмо бабская – так и пошла со двора!» – с ласковой улыбкой сказала наставница год назад, в первый же день Фёклиного ученичества.

Фёкла, естественно, считала, что сила в ней ведьминская. Поэтому за дело взялась с энтузиазмом, полагая, что натаскать воды – задачка плёвая, с ней она справится быстро и вот тогда-то приступит к настоящему, колдовскому учению. Простительное заблуждение, если учесть, что до того дня Фёкла ни разу воды не нáшивала – ни коромыслом, ни так. Да и иных домашних хлопот, окромя шитья да плетения, не знала. Для чего дочке сельского старосты такое знать, коли все дела дворовые люди обстряпают?

Прощание с иллюзиями произошло быстро – стоило сделать несколько шагов с двумя наполненными до краёв оловянными вёдрами. Позже Фёкла втихаря перевернула все сараи на Маланьином дворе в поисках обычных берестяных вёдер. Но Маланья была ведьмой востребованной, богатой – а стало быть, ничего обычного ни в доме, ни во дворе не держала. Так посчитала Фёкла тогда. А сейчас она склонялась к мысли, что лёгкие деревянные вёдра Маланья от неё попросту спрятала.

Солнце ещё не встало, и над верхушками деревьев виднелась розовая полоска зари. В это время года она если и унималась, то едва ль на часок. Вместе с зарёй не унимались и птицы – к ночным трелям малиновки прибавились щебет славки и бодрые песенки зябликов, отчего казалось, птичий гомон звучит сразу со всех сторон. Из леса, обступавшего село, тянуло холодком, да и до настоящей жары лету гореть да разгораться, поэтому идти было, мягко говоря, прохладно. Вдобавок Фёкла ещё и не выспалась. Ну, тут уж сама виновата. Зевая, она задела край ведра, холодная вода плеснула под ноги, облив подол и пару раз недовольно хлюпнув в лапте. Красота. Теперь ещё и лапоть скользил.

Не так Фёкла представляла себе ученичество. Она вообще-то ведьмой стать думала, а не водоносом. Неужто ради этого батюшка Маланье дрова, мясо да мёд телегами возит? Обидно, конечно, но роптать Фёкла боялась: вдруг разозлится наставница, да выгонит её? А ведь волшба для Фёклы – дороже самых красивых бус, слаще самых лакомых пряников. С тех самых пор как девчушкой она впервые куст крапивы бегать заставила, больше ни о чем другом не думала.

Сквозь тающие хвостики тумана донесся перезвон колокольчиков – пастух погнал коровушек на пастбище. Фёкла прибавила шагу, чтобы на подходе к Маланьиному дому не оказаться посреди коров. Иначе был риск, что пастух, как человек хронический поддатый и не сильно внимательный, и её пастись угонит.

Осторожно придерживая калитку коленом, чтобы та ненароком не хлопнула, Фёкла зашла во двор ведьминого дома и перевела дух: ставни закрыты, значит, есть надежда, что Маланья ещё спит. В сенях Фёкла едва не споткнулась о кота – толстозадый Кузька очень любил бросаться наперерез каждому, кто заходил в избу. При этом техника броска позволяла сделать вывод, что кот преследует цель сбить пришедшего с ног. И, возможно, скрутить руки за спиной. Ругать кота Фёкла не стала. Во-первых, она его по-своему любила (неразделённо). А во-вторых, это было бесполезно.

По меркам Клюквиной Поляны, изба Маланьи считалась богатой – целиком рублёная из дуба, с резными ставенками и фигурно выточенным в форме лошадиной головы коньком. Внешний авантаж ставила под сомнение лишь композиция помещений. Ведь первоначально ведьмин дом был невелик – изба да сени, а уж позже, по мере продвижения Маланьиного дела, к нему добавились всякие модные пристройки. По этой причине снаружи изба напоминала бестолковое нагромождение ящиков, зато Маланья могла позволить себе роскошь уединяться в собственной горнице, куда Фёкле в отсутствие наставницы заходить строго-настрого запрещалось.

И не зря. Фёкла признавалась себе: как только Маланья выходила прочь, ноги так и несли её туда. Уж больно хотелось ей покопаться в кованых сундуках, затейливых шкатулочках да обтянутых бархатом коробочках. Но пока что копаться Маланья позволяла Фёкле лишь в огороде. Даже бутылочки с зельями, берестяные свитки и мешочки с травами, что стояли на полках вдоль стен – и те были для Фёклы под запретом. Лишь в редкие вечера, когда Маланья пребывала в благодушном настроении, она сама доставала всё ведьминское добро и рассказывала ученице, какая травинка для чего годится, когда её собирать надобно да с чем смешивать. Фёкла ловила каждое слово, а для верности записывала всё в маленькую, переплетённую кожей, книжечку. Записывать приходилось быстро – Маланья дважды не повторяла – поэтому Фёкла не всегда могла потом разобрать то, что записала. Но книжечку свою берегла пуще глаза: знания, что хранились в ней, и были той самой единственной причиной, по которой она оставила пуховые перины родного дома и добровольно сдалась в услужение капризной ведьме.

Бросив в сенях лапотки, и наскоро вытерев до сих пор мокрую ногу о тканую дорожку, Фёкла затащила вёдра в избу и по очереди взгромоздила их на печную плиту. «Огонёчек, миленький, не подведи!» – прошептала она, и в устье печи тотчас посветлело. Фёкла радостно улыбнулась: даже самая малая капелька волшебства всегда поднимала ей настроение. Но едва она потянулась за сковородой, как услышала голос наставницы, донёсшийся из-за стены:

– Фёклуша! – ведьма звала ласково, но Фёкла тут же втянула голову в плечи.

Надо было идти. Маланья дюже не любила ждать. Котяра, развалившийся на пороге, злорадно стрельнул глазами вслед, когда Фёкла поспешно перешагнула через него, направляясь в светлицу.

– Будь здорова, Маланьюшка! – Фёкла поклонилась, как положено, в пол, отчего русая коса хлестнула по глазам.

В помещении царил полумрак. Только тлела свечка в красном уголке да слабо мерцала залитая солью гнилушка на полке. Маланья, сидевшая перед полированным медным блюдом, расчёсывала чёрные густые волосы. На приветствие она не откликнулась.

– Скажи мне, Фёклуша – голос звучал вкрадчиво, будто кошка мягкой лапой в мышиной норе ковыряется. – Ты ко мне учиться пришла?

Маланья сделала небольшую паузу, откладывая гребень:

– Или блуд блудовать?

Она наконец повернулась к ученице:

– Чего вылупилась? Или думала, не узнаю, что ты по ночам из дому бегаешь?

Фёкла и впрямь оторопела. Сразу по двум причинам. Во-первых, она и не предполагала, что её ночная вылазка будет замечена. Во-вторых, она была крайне удивлена тем, как Маланья эту вылазку истолковала.

– Маланьюшка не серчай, каюсь, выходила я! – Фёкла прожила на свете без малого двадцать лет, но врать не научилась, поэтому юлить даже и не пыталась. – Уж больно хотно мне было поглядеть на Хозяйку Болота, что по ночам поёт! Слыхала ль ты? Она ноне снова песню завела! Значит, скоро Лунница зацветёт!

– К хозяйке ты или к хозяину там бегаешь – мне без интересу, – заявила ведьма, меряя девушку холодным взглядом. – А только ещё раз после заката нос из дому высунешь – всё батьке твоему расскажу. Не хватало только, чтоб в подоле принесла.

– Да я не... – Фёкла залилась краской до самых ушей, желая сказать ещё что-то в своё оправдание, но Маланья перебила её:

– Мне для стирки ещё два ведра надобно, – ведьма снова повернулась к блюду, а Фёкла, пользуясь моментом, схватила с полки свою записную книжечку. – Да траву с сушки снять, пока дождя не стало. Ещё с прачками пойди, договорись, завтра до заутрени чтоб пришли, воскресное постирали, да постельное забрали. Плату посули, как обычно. Морковку прополи, заросла уж вся. И до Агафьи Перетрёхи добеги, на эту неделю сонного сбору ей отсыпь. Да не пересыпь, как в прошлый раз, растяпа.

– Так стыдно как-то, горсточку-то оставлять, – Фёкла отвлеклась от записей. – Как жмотничество какое...

– Вот когда каждой травинке из этой горсточки в землю поклонишься, тогда и рассуждать будешь, – заметила Маланья, укладывая вокруг чела толстые косы и любуясь своим отражением. – А пока – ни-ни! После Агафьи отправляйся к Парамону. Скажи, рябчиков нам пускай сделает. В тесте чтобы. С грибами и подливой.

Она с усмешкой покосилась на Фёклу:

– Повечеряем, учиться будем. Раз уж такая ты... любознательная.

***

«Дёшево отделалась», – решила про себя Фёкла, на рекордных скоростях переливая воду из вёдер в чугунный бак и вылетая прочь из избы. Обычно Маланья ругалась дольше и слова подбирала обидней. А нынче вот только растяпой разок обозвала. Своего рода успех. Кто-то посмеётся, а Фёкла и впрямь видела в этом добрый знак. Будто ещё немного – и ведьма ей позволит самостоятельно обереги мастерить да обряды в лесу вытанцовывать, чтобы всякая нечисть подальше от Клюквиной Поляны держалась.

Ну, или хотя бы ржаные колоски на дожинки перевязать даст.

Фёкле очень хотелось поскорее стать Маланье настоящей помощницей. Ну, и, чего таить, очень хотелось быть на неё похожей. И с виду, и повадкой.

Маланья была из тех женщин, глядя на которую никто не мог сказать, что в ней особенного. Но и отвести глаз тоже никто не мог. Вроде и щекаста она, вроде и тонкогуба, вроде и талия не осиная, и шея не лебединая. Но в комбинации это давало головокружительную смесь, сдобренную загадочным, переливчатым голосом и плавной походкой. Когда Маланья неспешно шествовала по селу, любой мужик готов был поклясться, что от движения ее бёдер пространство вокруг искривляется. Иной раз, когда поблизости никого не было, Фёкла пробовала ходить вот так же. Себя со стороны она, конечно, не видела. Но чувствовала: ерунда получается.

Гремя инвентарём, Фёкла побежала на другой край деревни к реке. Если для питья воду брали из колодца, то на стирку годилась и речная. Время от времени ей приходилось останавливаться, чтобы пропустить телеги отправлявшихся на покос односельчан. Среди них Фёкла увидала и батюшку с Алёшкой. Отец с кем-то разговаривал на обочине. С кем – не разобрать: из-за плеча старосты торчала лишь заломленная на затылок шапка собеседника. Зато вот Алёшку видно преотлично – Фёклин старший братец, красуясь, стоял на телеге и раздавал приказы всем, кто попадался под руку. Сразу понятно: большой человек, сын старосты, первый парень на деревне. Фёкла фыркнула и не стала подходить. Коли б батюшка был один...

Идти к реке средь бела дня было совершенно не страшно.

Другое дело, нынче ночью. Услыхав пение, Фёкла первым делом полезла на чердак. Но чердачное окошко выходило не на ту сторону, откуда доносился голос. И вот тогда-то любопытство пересилило здравый смысл: оставив лапти в сенях, она сняла дверь с крючка и выскользнула во двор. Песня уже стихла, но Фёкле казалось: она ещё может увидеть таинственную певицу, если прямо сейчас побежит в сторону реки. Той самой, что одним своим краем уходит в лес, и где-то там в чаще превращается в жуткое гнилое болото.

Едва Фёкла вышла со двора, над селом грянул унылый собачий хор, от которого мурашки по спине заметались, как свеи у Ижоры. Но это было терпимо. А вот когда из темноты ей навстречу выступила чья-то белая рубаха... Смелость у Фёклы мгновенно подошла к концу и, пискнув, она опрометью рванула обратно в избу. Забралась на печку, накрылась тяжёлым одеялом до носа... и вспомнила, что забыла запереть входную дверь. Едва не свалилась с полатей, и, подскакивая на цыпочках, понеслась обратно в сени.

Словом, если вдуматься: возможно, ничего удивительного в том, что Маланья узнала про её отлучку, и не было. Весу в Фёкле, конечно, немного. Да только ёжики ведь тоже малы, а топочут, как мужик в подкованных сапогах.

Собаки умолкли, и через окошечко в сенях Фёкла разглядела, что рубаха, напугавшая её, вовсе не собиралась никуда идти, а просто болталась на верёвке у соседей, сушась рядом с парадными портами хозяина. Но снова выходить за порог Фёкла всё равно побоялась.

Лето и начаться не успело, а говорят, в Широких Пятках уже двое пропали. Пошли торф мужики копать. Вроде и недалеко от села отошли. От одного и лаптей не осталось. От другого остались – с огрызком стопы. Припомнив эти шепотки, о которых она напрочь забыла, будучи в азарте, Фёкла икнула от страха, поправила метёлку-оберег на двери и торопливо прочитала заговор. Но, вернувшись в дом, всё равно долго не могла сомкнуть глаз, подскакивая от каждого звука и перебирая в памяти полные замогильной жути слова песни. Та, кого в селе, крестясь, называли Хозяйкой Болота, пела не каждую ночь, а лишь перед днём Ивана Купалы, когда по поверью среди чёрной топи распускалась волшебная кувшинка невиданной красоты, исполняющая самые заветные желания. Однако, слыша это пение, всякий разумел: соваться на болото сейчас – дурная затея.

Ночное представление впечатлило не только её. Это Фёкла поняла, когда на дорожке, спускавшейся к реке, увидела ровно сложенные кучки камней, а рядом с зарослями камыша – свежий каравай хлеба. В сером песке, если приглядеться, можно было заметить крупные кристаллики соли. Соседи, кто во что горазд, пытались оградить себя от гнева болотной нечисти – кто обмануть, кто напугать, кто умилостивить.

Из-за заросшей песчаной гряды послышались громкие весёлые голоса, в которых Фёкла без труда узнала Анну, Таську и Даринку. Все трое приходились дальними родственницами хозяину постоялого двора Парамону и подрабатывали тем, что прислуживали в трактире, да обстирывали проезжих людей. «А вот и прачки нашлись!» – обрадовалась Фёкла возможности сэкономить время и направилась в обход гряды, невольно вслушиваясь в их беседу.

– И вон этакой стати я – хоть ты что хошь – ни у кого больше не видала! – с жаром рассказывала подружкам Анька.

– Да много ты видала-то, дура?! – скептически усмехнулся ей в ответ голос Даринки.

– Поболе твоего! А скока силушки надо, чтоб вот этак...

Фёкла наконец увидела их. Девушки расположились на песке, укрытые крутыми склонами берега и зарослями камышей. На мостках стояли полные вёдра. Рядом валялась надломленная пшеничная коврига, по ломтю которой с аппетитом уминали Таська и Даринка. Анна вышагивала перед ними, гордо задрав голову и демонстративно крутя то в одной, то в другой руке мокрое полотенце, явно кого-то изображая.

– Во! Видала?! – обратилась она к Даринке. Таська в это время давилась хлебом от смеха. – А как выскочил, у меня сердце в пятки – бух! И взглядом-то, взглядом-то так ожёг – ой! А нынче ходит – глаз отводит, быдто ж ране меня и не видывал!

– Так он тебя, моль бледную, в тёмках и не разглядел! – Таська дожевала кусок ковриги и не преминула поддеть подружку. – Вот то ли дело я!

Анька бросилась хлестать Таську полотенцем, та завизжала.

– Ну, вы, девки, даёте! – хохотала Даринка. – Смелые! Ой, смелые!

– Бог в помощь, девоньки! – обнаружила своё присутствие Фёкла.

Возня тут же прекратилась. При виде неё девушки, хоть и были ей ровесницами, заметно стушевались и насторожились. Словно Фёкла вот-вот побежит рассказывать об их дурачестве старосте. Или ещё кому, кто всыплет им за то, что они, во-первых, дурью вместо работы маются, а во-вторых, близ воды играть затеяли. По тому, как Таська попыталась подолом прикрыть хлеб, Фёкла поняла, что и ковригу они тоже не с собой принесли, а взяли из подношений, оставленных на берегу.

– Ну, и ты не хворай, – глядя на неё исподлобья поздоровалась Анька, до сих пор сжимавшая в крепких руках полотенце. – Надобно чего?

Беседовать с тем, кто только что поймал тебя с поличным, всегда неприятно: Фёкла, понимая это, сразу перешла к делу:

– Девоньки, милые, Маланья просит завтра до заутрени нарядное перестирать. Медком и ситцами жаловать будет. Придёте?

– «Просит»... – себе под нос хмыкнула Таська, переглядываясь с Даринкой.

Все в Клюквиной Поляне знали: ведьма не просит, а приказывает. И хорошо ещё, если она за исполнение этой своей «просьбы» какую-то плату сулит.

– Так придёте?

– А то как же! – как самая солидная, подтвердила Анька, поднимаясь на мостки и забирая свои вёдра. – Попробуй, не приди... Пойдёмте, девчата.

Девушки скоро собрались и ушли. На берегу враз стало пусто и тихо. Фёкла прошлась по мосткам, мокрым от воды, и зачерпнула чистой речной водицы. До неё донёсся удаляющийся перезвон голосов, то и дело прерывающийся смехом.

То, что сверстники не желают принимать её в свой круг, видя в ней, как в дочке старосты, то заносчивую гордячку, то потенциальную доносчицу, Фёклу уже не обижало. Скорее, вызывало тихую грусть. Ведь временами ей тоже хотелось играть, шутить и обсуждать парней в компании подружек.

Мостки заскрипели, когда Фёкла, повесив нос, пошла обратно.

В селе её все воспринимали одинаково: как избалованную папенькину дочурку. Даже храброе решение пойти в ученицы к ведьме ситуации не изменило. Это в глазах односельчан стало очередной блажью зажравшейся «королевны», и закрепило в общественном сознании мысль о том, что «королевна» не только зажравшаяся, но и с придурью. Самое обидное, отец тоже не думал о её выборе серьёзно: дескать, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы под ногами не путалось. Похоже, Святогор был уверен, что просто сбагрил дочь на догляд очень дорогой няньке. И если отец считал сделку выгодной, то Лёхе эта сестрина прихоть уже год как поперёк горла стояла. «Поделом, братец, – думала про себя на этот счёт Фёкла. – Если б не ты, может, я б и не прознала, что колдовать умею».

Впрочем, «умею» – это громко сказано. Сила её, как короткая летняя гроза, вспыхивала то тут, то там, и пока из этого редко выходило что-то действительно полезное. То от её прикосновения курица из рябой в чёрную обратится. А то, где Фёкла пройдет – там колокольчики зацветут. Оно, конечно, потешно, да проку никакого. Это Фёкла понимала и всеми силами пыталась направить бестолковый поток своего колдовства в выгодное русло. Вот и теперь, отдуваясь под тяжестью вёдер и неприятного осадка от встречи с прачками, Фёкла решила отвлечь себя упражнениями. Остановившись неподалёку от ведьминого дома, она сурово посмотрела на воду, плещущуюся об оловянные края, после чего зажмурилась и приказала:

– Ну-ка, вёдра мои, станьте-ка лёгкими!

На миг ей показалось, будто груз стал тяжелее в два раза. А потом...

Прежде чем Фёкла открыла глаза, послышался щелчок, и вёдра, расплёскивая воду, ухнули вниз, оставляя в её руках одни лишь дужки. Песок мгновенно потемнел, а к образовавшейся лужице, оттесняя суетливых куриц, степенно подошёл красноногий индюк. Следом – чик-чирик – слетелись воробьи. Какое-то время Фёкла, нахмурившись, смотрела на оставшиеся в ладонях кусочки олова. Потом пробормотала:

– Тоже результат.

Подхватила вёдра и помчалась к кузнецу. Вот и нашлось, куда потратить время, сэкономленное на поиске прачек.

***

До трактирщика Фёкла добралась, когда солнце уже клонилось к закату, а соседи возвращались с покоса – кто лёжа на телеге, а кто с косой на плече. Поработали на славу: то тут, то там раздавались песенки с прибаутками. У молодёжи сил хоть отбавляй, поэтому гулянки в это время года продолжались допоздна, что категорически не приветствовалось старшим поколением. Нет, старики не жаловались на шум – всё понимали, сами такими были. Боялись другого. Болото и лес в село не лезли. Но, и когда к ним лезут, не любили. А потому заигравшуюся компашку, слишком далеко отошедшую от околицы, могли поджидать неприятные сюрпризы.

Дядька Парамон – хозяин постоялого двора с трактиром – был высоким и тощим, с круглой, почти лысой головой. Издалека он напоминал жердь, на который кто-то повесил сушиться горшок. Про него, как про всех зажиточных селян, ходили слухи, будто богатство своё он прижил не честным путём. Да и вообще, на самом деле никакой он не купец, а удравший из монастыря поп-расстрига. Про жену его, востроносую Лукерью, болтали, мол, баба она хитрющая, что твоя лиса. Облапошит – и глазом не поведёт. Меж тем Фёкле они нравились. А болтают – так про неё тоже ж ведь болтают.

В трактире знакомых лиц Фёкла не заметила, только проезжие люди. Хоть Клюквина Поляна и находилась в стороне от дороги, постоялый двор пользовался спросом у тех, кому приходилось ездить тут регулярно. Место было прибойное: до Новгорода ещё день пути, а в ближайшей деревне Широкие Пятки, что прямо по просеке, с путников драли втридорога. Ни на кого не глядя, Фёкла прошагала прямиком к столу, за которым Парамон сводил свои хитрые записи.

– Дяденька Парамон, бог в помощь!

– Будь здорова, Фёклуша! – Парамон поднялся, стряхивая с полки отдыхавшую там кошку и скоренько убирая туда бересту, будто Фёкла к нему с проверкой пришла. – Небось, Маланья опять послала?

В последнее время Маланья повадилась требовать с трактирщика разные сложные яства, которые ленилась готовить сама.

– Ага. Хочется ей,... – Фёкла открыла свою записную книжку. – ...Рябчиков в тесте. С грибами и подливкой.

На это Парамон расхохотался:

– Сдурела она что ль? Какие ей сейчас рябчики? Сейчас их никто и не стреляет. Ишшо б тетерева спросила! Скажи ей – пусть осенью тебя пошлёт, тогда будут ей рябчики, – продолжая усмехаться, он пригладил седые охвостья, обрамляющие лысину. – Хе! Рябчика ей...

«Да как же так-то!» – у Фёклы от досады пальцы задрожали. Ведь всё сделала, везде успела, чтоб Маланья нынче удостоила её учением, а тут – на тебе.

– Дяденька Парамон, мне до зарезу надо, чтобы рябчик был! – молитвенно прижимая руки к груди, со слезами в голосе попросила Фёкла. – А то, как же я к Маланьюшке без рябчика явлюсь?..

Парамон не желал сочувствовать разворачивающейся перед ним трагедии, и уже открыл рот, чтобы повторно сообщить, где он видал Маланью вместе с её царскими запросами, как его перебил голос крутившейся неподалёку жены:

– Парамоша! Иди-ка сюда! – елейно окликнула мужа Лукерья, маня его ладошкой, и посылая сладкую улыбку стоявшей перед ним Фёкле. – Обожди минутку, дитятка.

Лукерья подхватила Парамона под руку и торопливо повела в клеть за трактиром. Стукнула закрывшаяся дверь. Кошка, стряхнутая хозяином с полки, запрыгнула на сундук у двери и, устроившись на крышке, принялась обиженно чесаться.

– Киса-киса-киса - задумчиво позвала Фёкла, безуспешно прислушиваясь. – Чего ж они там говорят?

Кошка замерла с поднятой вверх лапой, глядя прямо на Фёклу. Будто поняла. Потом спрыгнула на пол, поддела коготками дверь снизу и, раздвинув плечом образовавшийся проём, юркнула внутрь. Из щели донеслось:

–А ты-то олух старый, чего выкобениваешься?! – это был голос Лукерьи, уже не такой медовый, как минуту назад. – Ты кого злить удумал: ведьму? Старосту? Щас обоих разозлишь, будет тебе – на болото к омутникам побежишь спасаться!

– Так, а откуда я ей на вторую Пятидесятницу рябчика возьму? – Парамон хоть и хорохорился, но было понятно: позиции уже сдал. – Да хоть и возьму, она и есть его не станет, они ж щас – кости да жилы!

– Курицу пожирней тяпни, вот тебе и рябчик! Грибами в сметане сдобрим, кто там разбирать будет?! А для вкуса – брусники в тесто натолкаю да настойки хвойной плесну! – раздался меленький стук. Видно, Лукерья постучала костяшками пальцев по лбу мужа. – Ой, и кто ж тебе голову-то такую глупую приставил?!

– Да ты, кто ж еще? – Парамон откликнулся не сразу, с обидой в голосе. – До свадьбы с тобой я глупым не был, а теперь вот стал.

– Стал он! Иди курицу руби! – распорядилась Лукерья, и Фёкла услышала её приближающиеся шаги. – А ну, брысь, холера!

От этого «брысь» Фёкла, обратившаяся в слух, чуть не подскочила на месте. Из клети стремглав выскочила кошка, а следом, поправляя завязки на переднике, вышла и Лукерья: