Клюквина Поляна

– На тропу, живо! – скомандовала она за минуту до того, как по луговине заструились невесть откуда взявшиеся ручьи ржавой воды. Запах ряски, витавший в воздухе, приобрёл привкус железа, и Ленке показалось, будто перед ней кто-то выплеснул ведро на залитый кровью прилавок мясника. – Отступаем к краю! Как пришли – цепочкой!

На миг воцарившаяся сумятица быстро сменилась порядком, когда Ленка огрела шестом по спине мужичка с кистенем, попытавшегося обогнать товарищей. Из недр болота, пробирая морозом до самых костей, донёсся низкий вой. Ему пискляво вторила одна из баб, но быстро получила шестом по заднице, и с полным осознанием своей неправоты принялась молча креститься.

– А теперь идём к лесу и назад не оглядываемся! – Ленкин голос был наполнен спокойствием, которого она на самом деле не ощущала.

Елена как-то проводила эксперимент – по огоньку замеряла, сколько времени нужно мертвячьей лапе, чтобы утащить на дно целую луговину. И всякий раз получалось по-разному. Поэтому сейчас, замыкая цепочку своих подопечных, Ленке оставалось только молиться, чтобы зыбкая тропа не ушла из-под ног.

Они почти достигли твердой земли, когда сзади послышалось лаконичное «чвяк».

Ленка оглянулась, но в отличие от загомонивших в ужасе крестьян, её ждала знакомая картина: луговину, на которой они две минуты назад брали ягоды, вдруг смяло неведомой силой. Будто из глубины поднялась чья-то пятерня и ухватила клок земли и мха, как увлёкшаяся стиркой хозяйка хватает поплывший по течению платок. Ленка понятия не имела, как по-научному называется это явление, но в народе за ним закрепилось пугающе точное название: мертвячья лапа. Людей обдало волной отвратительного запаха гнили, на месте ягодника сомкнулась вода, а болото вновь сотряс тот же страшный вой. Только теперь в нём явственно слышалось разочарование. В этот раз вой не оборвался, а постепенно стих. На его последних нотах вода на месте луговины вспенилась, и ягодник снова поднялся на прежнее место.

Крестьяне за её спиной возбужденно рассказывали друг другу, как они ничегошеньки не испугались, когда Ленка повернулась к ним и, указав шестом на зеленевшую, как ни в чем не бывало, луговину, поинтересовалась:

– Ещё ягоду брать пойдёте?

В суматохе бегства одна из женщин потеряла полный платок черники – но, несмотря на это, желающих вернуться не нашлось. Пока товарки щедро делились урожаем с пострадавшей, мужичонка с топором, оглаживая бороду, расплатился с Ленкой. Честь по чести, как договаривались. Половину гривны – новенькой, еще блестящей – она бережно спрятала в самое надежное место – кисет с солью, завязки у которого настолько хитрые были, что хоть в воду его кидай.

– Благодарствуй, Елена, что все мы нынче живёхоньки остались! – еще раз поблагодарил мужичок, когда Ленка проводила их до самого края леса, откуда до Песочных Мхов рукой подать. – А верно ль, что у вас на Парамоновом подворье немчин остановился и хочет здешнюю ягоду на ихнюю брагу перегонять?

– Да вроде приехал какой-то. А чего хочет – то мне неведомо, – пожала плечами Ленка, поражаясь, как быстро разлетаются новости по окрестностям.

Митька к ней утром прибежал, значит, чужеземец накануне пожаловал. «А позвольте, откуда ж этот вот про немца разузнал, ежели с ранней зорьки со мной по болоту шлындает?» - задумалась Ленка. – «Разве что...»

– А он, что: прежде в Песочных Мхах останавливался? – прищурившись, уточнила она. – Тоже провожатых искал?

– Искал, – мужик поправил топор за поясом. – Да не нашёл.

Он повертел шапку в руках, явно собираясь что-то сказать, но не находя, как сделать это лучше. Ленка не торопила.

– Ты, это... – бородатый наконец подобрал слова. – Сторонись его, Елена.

Он ещё немного помялся и, поглядев Ленке в глаза, добавил:

– Стынью от него тянет.

***

Над лесом догорали последние лучи солнца, когда раздумывая о чужеземце, клюкве, Митьке с его сухарями и странном предостережении соседей Ленка, старательно обходя край болота, направилась домой – в Клюквину Поляну.

Нет, она не питала иллюзий, что лимит приключений на сегодняшний день исчерпан, а стало быть, можно расслабиться. Скорее всего, Ленка просто задумалась глубже, чем это можно делать, находясь за околицей. Ну, или просто не ожидала, что смертельная угроза, обычно исходившая со стороны болота или нечисти, вдруг явится перед нею в виде самого заурядного кабана.

А если точнее – здоровенной свиньи с тремя пушистыми поросятами.

Собственно, именно с поросят фатальное знакомство и началось.

– Хрю-хрю, у-и-и-и!

Ленка запоздало дёрнулась, когда у неё из-под ног выскочило что-то шерстяное и целеустремленное. К тому моменту, как она разглядела в траве удаляющуюся полосатую шкурку маленького кабанчика, предпринимать что-то уже было поздно: неподалёку угрожающе закачались ветки кустарника, и оттуда сначала появилась еще парочка любопытных поросяток, а следом высунулась тяжёлая черная башка – мать явилась карать посягнувших на её потомство. И хоть Ленка не видела, где у неё глаза, никаких сомнений не оставалось: уставилась свинья прямо на Ленку.

Как действовать при встрече с диким кабаном в здешних местах учили сызмальства, а потому искусством неторопливого отступления с уверенным видом сельские жители владели в совершенстве. Но каждый год система давала сбой в виде парочки распотрошенных клыками, изрезанных копытами и объеденных до неузнаваемости селян. В чем состояли ошибки, приводившие к трагедии, установить не представлялось возможным. Знающие люди подозревали, что причиной могла стать обыкновенная дурнина – людская, кабанья или их синергия.

– Да не трону я твоих недомерков, дура! – спокойно и доброжелательно пообещала Ленка, приготовившись отступать строго по науке.

Но она не успела сделать и шагу, когда свинья, басовито, совершенно не женственно, ухнув, прямо через кусты рванула на неё.

Может, на «дуру» обиделась, а может, её просто взбудоражил шест в Ленкиных руках – об этом Елена подумать тоже не успела. Она вообще ни о чем не успела подумать, когда кинулась прочь с траектории движения хрюхи – обратно в болото.

К дикому зверю нельзя поворачиваться спиной. И убегать тоже нельзя.

«Да наплевать!» – мелькнуло на этот счет в голове у Ленки, когда она отскочила на кочку и едва не упала – спасибо, шест помог. Разогнавшаяся свинья тем временем пролетела вглубь болота, поднимая вокруг себя брызги грязи. Сейчас она развернётся, скорректирует курс, и...

«...и мне крышка», – меланхолично осознала Ленка на кочке, оглядываясь по сторонам: деревьев, пригодных для спасения, поблизости не было. – «А впрочем...»

Неподалеку виднелась мшистая сплавина, по которой кто-то лёгкий в теории мог пройти, не рискуя завязнуть. А кто-то тяжёлый – нет. Энергично орудуя шестом перед собой и стараясь не отвлекаться на приближающийся топот, Ленка поспешила туда.

То, что её расчет оказался отчасти верным, Елена поняла, когда выбежала на середину сплавины, а сзади раздался всплеск и тягучее бульканье вперемежку с недоуменным визгом. Только порадоваться этому Ленка не успела: сплавина оказалась куда более хлипкой, чем она предполагала, и «прореха» во мхе, куда ухнула кабаниха, уничтожила поверхность и под её ногами тоже. До тропы оставалось не больше двух шагов, когда Ленка ушла в трясину по колено.

«Ерунда, вылезу!», – оптимистично подумала она, но сзади раздался еще один визг, и субстанция под Ленкой, словно сделав большой глоток, втянула её в себя сразу по грудь. Тело мгновенно охватил могильный холод – вода в болоте ледяная, хоть зимой, хоть летом. Ленка с ненавистью оглянулась: свинья, по причине веса угодившая в зыбун сразу по уши, правила поведения в трясине не знала, а потому боролась за жизнь, как умела, сама уходя всё глубже и попутно топя Ленку.

Зато хоть атаковать больше не пыталась. Утешив себя этой мыслью и не давая подступающей панике взять верх, Ленка успокоила дыхание. Она уже значительно поднаторела в спасении собственной шкуры и знала, что сохранить хладнокровие в такой ситуации – задача хоть и очень трудная, но абсолютно необходимая. Тех, кто с ней не справляется, болото оставляет при себе – учиться безмятежности на примере мха. Дело осложняла бившаяся в пяти шагах от неё кабаниха, поднимавшая волны грязи, но Ленке удалось кое-как стабилизировать своё положение и высвободить руки, после чего она медленным движением сбросила на тропу мешок с плеч и уперла шест в гнившую неподалеку корягу. Особо размышлять времени не было: кто знает, когда хрюха снова рванётся с таким же отчаянием, как в первый раз, когда едва её не утопила? Трясина рядом и так плескалась, отчего чёрная вонючая водица заливалась за воротник.

Навалившись грудью на шест, Елена принялась терпеливо вытаскивать себя из зыбучего плена, распластываясь по поверхности зыбуна и периодически укладываясь лицом в грязь. Сколько времени это заняло, Ленка не знала, но к тому моменту, когда она, цепляясь дрожащими от напряжения руками за корягу, выползла на более-менее надёжную тропку, свинья уже не хлестала мордой по вязкой жиже и не билась, а только вяло дергалась, время от времени сопровождая свои действия скорбным рёвом. Вряд ли она вдохновилась Ленкиным примером, вспомнила физику неньютоновских жидкостей или сделала еще какие-то выводы. Скорее всего, хрюха устала и теперь ждала конца, чувствуя, как с каждым выдохом топь всё плотнее обхватывает тело.

Так и не найдя в себе сил подняться на ноги, еле волоча шест и мешок, Ленка на четвереньках доползла до твёрдой почвы. Только оказавшись там, она, по-прежнему не разгибаясь, остановилась, чтобы протереть глаза и отдышаться. Ленку била дрожь – от страха, от холода, от попыток выкашлять застрявшую в горле грязь, когда она почувствовала на себе чей-то напряженный взгляд. Прекратив трястись и отплёвываться, Ленка замерла и медленно подняла голову.

У кромки леса, где соединились песок, лесная подстилка и черная земля, рядком стояли поросята и в полном молчании осуждающе смотрели на неё сверху вниз.

Тяжело дыша, Ленка сглотнула остатки грязи:

– Ну, вы у меня, суки, ща получите! – она дёрнула шнурки на мешке и одним движением вытащила оттуда охотничий нож.

Убивать детей на глазах у погибающей матери – это, конечно, со стороны Елены был вопиющий плевок в общечеловеческие представления о морали. Но с рывка доставая за шкирку одного из пятачков, Ленка превосходно понимала – осиротевшим свинкам в здешней экосистеме и так и так хана, а если стоять и ждать, пока кабаниху поглотит топь, то можно дождаться, что тебя тоже поглотит кто-то или что-то.

– А ну, идите сюда, твари мелкие, я вас милосердно прирежу! – швыряя убитого поросёнка на песок, пообещала она его братьям, которые, оказавшись проворней, бросились врассыпную.

Со стороны болота рёв свиньи сменился интенсивным хлюпаньем трясины. Болото победило. Ну, или хрюха свела счёты с жизнью, не в силах глядеть на избиение своих младенцев.

– У-и-и! – бодро заверещал поросёнок, шныряя в заросли камышей и тут же пулей вылетая оттуда обратно прямо в руки Ленке.

Что его там напугало, он не успел рассказать, получив точный удар в шею и отправившись к почившему брату.

– Сдавайся, хрюндик! – направляясь на шум, посоветовала Ленка третьему поросёнку, метавшемуся где-то за кустами. – Одиночество – это тяжкая ноша, говорю тебе...

– У-и-и! – поросёнок мелькнул меж ёлок и, взметая опавшие листья, понёсся в лес.

– Ай, чтоб тебя! – Ленка припустила за ним, но споткнулась о корень и растянулась на земле.

Некоторое время она так и лежала, собиралась с духом. Потом закусила болотную грязь попавшей в рот лесной хвоей и, с трудом опираясь на руки, поднялась. Далее преследовать поросёнка она не собиралась – похоже, лес отчётливо дал понять: он (поросёнок) ему (лесу) зачем-то ещё нужен.

Зачем? Как знать. Может быть, где-то в чаще помирает с голоду какой-нибудь чрезвычайно уважаемый волк. Или ещё что-то в этом духе. У леса свои интересы. Ленка в такое верила и старалась, чтобы интересы леса как можно реже пересекались с её собственными.

Она пару раз хлопнула себя по покрытому грязью стёганому зипуну, стряхивая налипшие листочки, но потом решила, что это бесполезно и, тяжело переставляя ноги, поплелась обратно – за мешком и добычей.

Усталость как рукой сняло, когда она увидела, что из камышей к убитым поросятам тянется тварь, напоминавшая плоскую водоросль, покрытую лоснящейся чёрной шкурой. Или здоровенную пиявку в человеческий рост, на которую кузнец уронил наковальню. Волнистое тело передвигалось плавно, словно под его толщей были скрыты сотни маленьких ножек, а безглазая голова упрямо тянулась прямо туда, откуда доносился запах свежей крови. Понятное дело: эти отвратительные создания жили в самых грязных зыбунах у кромки трясины и на сушу выползали лишь движимые элементарной голодухой.

«Да что ж за день сегодня такой!» – про себя возмутилась Ленка, развязывая пояс, где она хранила плотно завёрнутый кисет с солью, и про себя надеясь, что соль всё-таки уцелела после её бултыханий в болоте.

Стараясь не шуршать листвой, Ленка подошла ближе. В поисках питания пиявки-переростки ориентировались главным образом на запах мяса и разложения, но колебания почвы тоже улавливали. Попробуй Елена забрать вещи не таясь, существовала вероятность, что «водоросль» прибавит прыти и попробует отжать имущество. Это у неё, конечно, вряд ли получится – на суше такие животины не так смертоносны, как в естественной среде – но вот обслюнявить всё, что попадётся на пути, «водоросль» обязательно успеет.

Поэтому, ступая как можно тише, Ленка приблизилась на достаточное расстояние и, прицелившись, швырнула в «водоросль» пригоршню крупной соли. Едва первые крупинки достигли цели, как тело твари прошило судорогой, а блестящая шкура задымилась.

– Ещё на, – порадовала пиявку Елена, подходя ближе и обстоятельно посыпая её сверху.

«Водоросль», дымясь и извиваясь от боли, потекла обратно в камыши. Не было никаких сомнений: имей она голосовые связки – орала бы так, что в Новгороде б услышали.

Упрятав поросят в мешок, и закидывая его за спину, Ленка бросила взгляд на болото. На месте погружения хрюхи вода ходила ходуном, и мелькали глянцевые спины родственников «водоросли», спешащих на пиршество. У края трясины в чёрной грязи до сих пор виднелась колея, оставленная Ленкой, когда она выбиралась оттуда.

Елену пронял озноб, и, поспешно перекрестившись, она двинулась прочь. Шуметь в лесу тоже было не лучшей затеей, однако, едва вывернув на тропинку, ведущую к селу, Ленка прибавила ходу, а потом и вовсе перешла на бег. И не сбавила шаг до тех пор, пока не услыхала голоса возвращавшихся с покоса односельчан.

С достоинством принимая подозрительные взгляды соседей, Елена – грязная, мокрая – пристроилась в потоке телег и пеших косцов, и, отчаянно воняя тиной, вместе с ними направилась в село. Никто не спросил у неё, что стряслось. У Ленки-Одиночки ведь свои дела, в них честному человеку лезть не след. Однако, когда из леса выступили добротные избы Клюквиной Поляны, Ленка почувствовала, что сейчас она просто не может заставить себя отправиться домой, где её снова обступят тишина и одиночество. Такие же, как на болоте.

Ленка привыкла к ним. Ленка их любила. Но именно сейчас, когда она в очередной раз избежала гибели, ей страстно хотелось ещё хоть немножко побыть среди людей. Пусть даже все они тщательно делают вид, что её не существует.

Впрочем, было в Клюквиной Поляне одно место, где её ждали. А учитывая то, что село неумолимо погружалось в сумерки, ждали Ленку там уже очень сильно.

Во дворе трактира как всегда фыркали лошади, из курятника доносилось умиротворенное квохтанье кур, устраивающихся на ночлег, а кругом верстака, стоявшего под окнами, собралась стайка мальчишек, что-то бурно обсуждавших.

– А-а-а! Болотница! – завопил один из них, когда Ленка подошла ближе. – Бежимте!

– А-а-а! – дети разбежались по двору, словно «болотница» пришла играть с ними в догонялки.

– Эй! Митька! – позвала Ленка и помахала рукой сорванцу, вслед за друзьями шарахнувшемуся куда-то к амбару. – Не бойсь! Это я!

– Ленка? Ты что ль? – Митька не спешил подходить. – А ну, побожись, что ты!

– Да вот те крест! – Ленка перекрестилась. – Что мамка-то? Ругалась?

Подозрительность Митьки испарилась:

– Не-а! Она, что б ты думала, сёння весь день из трактира носу не кажет! – с восторгом признался пацан, подбегая к ней. – Гостей немного – да все при серебре, вот они с батькой тамотки возле них и плясуют! Работают, выходит, сухари-то твои, волшебные!

– А ты думал? – серьёзно откликнулась Елена. – Все, небось, сожрал?

– Не! Я один припас, а на другие два, не будь дурак, торг устроил! – Митька мотнул головой в сторону верстака. – Вон лежат! Кто лучше цену даст, тому и продам! Вот!

– Да? – Ленка прищурилась. – А что-то я твоих сухарей не вижу.

– Чего?! – Митька оглянулся.

Елена не врала: на верстаке и впрямь ничего не было.

– Спёрли! Спёрли сухари мои! – на чем свет стоит заорал Митька и, схватив одну из досок, приготовленных для ремонта забора, помчался в атаку на своих приятелей. – А ну, винитесь, кто враг?!

Оставив Митьку расследовать дело о пропаже сухарей, Ленка направилась в трактир.

***

«Что-то горит», – сквозь сон поняла Елена, глубоко вдыхая едкий знакомый запах.

Запах горелого теста.

– Твою ж мать... – Ленка неохотно продрала глаза, подозревая нехорошее.

Так и есть: вторая партия оладушек пошла прахом, пока она задремала, сидя на лавке.

Допекая остатки теста, и наводя порядок на кухне, Ленка не планировала больше думать о странном предложении чужеземца. После сегодняшнего путешествия она вообще не была уверена, что сможет заставить себя пойти на болото в ближайшее время. Но стоило отвести взгляд от огонька в светце, как темнота тут же нарисовала ей его лицо – да так правдиво, что рука сама потянулась к ладанке на шее.

Оставив чистую сковороду на шестке печки, Ленка уселась на свою лавку – ту самую, на которой спала с самого детства, рядом поставила блюдо с оладьями и уставилась в светлеющий краешек неба за окном. Лавку под подоконником, на которой когда-то спала сестра, у Ленки так и не хватило решимости занять. Точно также, как не хватало ей решимости завалиться на печку зимой – ведь раньше в холода они спали там только втроём.

Ленка, бабушка и Малуша.

Сестрица от рождения была некрепкого здоровья – так уж сложились дурные обстоятельства. Едва начинались первые холода, как Малуша валилась с лихорадкой, борьба с которой продолжалась аж до самого лета. Бабушка доставала веники с самыми вонючими травами, и нахохлившись, как маленький воробьишка, Малушка глотала горькие настойки из багульника и крапивы. Изредка ей становилось легче – как в тот год, когда они с Ленкой дошли до околицы, чтобы посмотреть на масленичные гуляния. Ох, и влетело же обеим тогда от бабушки. Но большую часть времени Малуша проводила в избе, развлекаясь шитьем и сказками.

– Что ты мне всё про добрых молодцев и красных девицев рассказываешь? – как-то возмутилась она, кутаясь в одеяло. – Про добрых молодцев с самого начала всё ясно. Что меч-кладенец он достанет и всех спасёт. А красной девице и того не надобно... Она ж красная...

– А про кого ж тебе рассказывать? – удивилась тогда Ленка. – Про Бабу-Ягу и Василису Премудрую?

Малуша задумалась:

– Не-е... Про них я тоже знаю, – протянула она, а потом, будто замыслив какую-то шалость, глянула на Ленку. – Давай про нас с тобой? Пусть мы тоже кого-нибудь спасать пойдём?

Этой забавы им хватило надолго. Идея оказалась настолько потешной, что даже бабушка отвлекалась от работы, слушая их выдумки. Объект спасения Ленка с Малушкой каждый раз выбирали разный – иногда соседскую козу, иногда Новгородского князя. Кончалось всё всегда хорошо, но тоже по-разному – иногда спасённый князь брал героическую Малушку в жёны, а иногда жаловал ей расписные салазки и короб с пряниками.

Ленка не помнила, что играло роль награды тогда, когда она рассказала эту сказку в последний раз. Таково уж свойство последних разов – во время них мало кто знает, что они последние.

В тот год, когда Малушке минуло одиннадцать, хвори её будто с цепи сорвались. Долгожданное тепло не принесло облегчения. Не принёс его и лекарь, которого бабушка, собрав всё ценное, что у них было, привезла из Новгорода, плюнув на свой авторитет первой целительницы. К началу лета сестричка перестала вставать с постели, и Ленка поняла: её маленькую семью может спасти только большое чудо. Поэтому она ни капли не удивилась, когда бабушка сказала, что отправляется за Лунницей – только умоляла взять её с собой. Бабушка, конечно же, не согласилась. Наказала приглядывать за сестрой, строго-настрого запретила подходить к болоту... И ушла...

После того, как через два дня старосту, что отправился с ней – трясущегося, едва живого – нашли на опушке леса, Ленка, забыв о запрете, каждый день бегала к краю трясины, уверенная, что слова Святогора – это бред или ошибка, и бабушкин силуэт вот-вот появится среди тощих берёзок. Возвращаясь домой, Ленка от любого скрипа срывалась на крыльцо, а ночью, сквозь прерывистое дыхание Малуши, ей постоянно казалось, что кто-то стучит в запертые ставни. Надежда в её сердце боролась за жизнь изо всех сил – так же, как и её сестричка. Умерли они тоже одновременно. Ленка даже не помнила дня похорон.

Снаружи завёл свою нежную песенку соловей. Оконный проём, под которым на лавке так и валялся сенник с заплаткой в форме лошадки, светлел на фоне чёрной стены, хоть до рассвета и было ещё далеко.

С аппетитом жуя оладушку, Елена покосилась в угол, подсвеченный смолистой лучинкой: вышитое полотенце, обрамлявшее образа, посерело, а его край паук использовал в качестве несущей конструкции для своей паутины. Если вдуматься, в избе было много мест, к которым она за эти десять лет даже не пыталась прикасаться. И дело было не в лени. Просто какая-то часть её всё ещё ждала, что дверь вот-вот откроется, и бабушка с сестрой снова окажутся рядом. Снова займут свои места, воспроизводя привычную картинку из Ленкиной памяти. Хрупкую картинку, которая растает от любых перемен.

А как будет ещё через десять лет?

«Да так же», – доев горелые лепёшки, и принимаясь за румяные, осознала Ленка, не отрывая неподвижного взгляда от светлого квадрата на стене.

Десять лет Ленка-Одиночка запирала себя в прошлом, боясь, что простившись с ним, она засохнет, как кувшинка, вырванная из воды. И каждый день, погружаясь в этот омут, Елена надеялась отыскать там ответ на свой самый главный вопрос: могла ли она что-то изменить?

Что странно: единственным, кого в этих поисках Ленка взяла в союзники, было болото, забравшее бабушку, а вместе с ней – и надежду спасти сестру. Ведь привычку таскаться туда каждый день Елена так и не оставила. Почему? Вряд ли Ленка смогла бы ответить, а если даже и смогла, то не захотела бы. Потому что для честного ответа на этот вопрос нужно было признаться: она видит в болоте нечто большее, чем просто место. Снова и снова направляясь к нему, она изучала его тропы, повадки, выведывала его опасности и секреты. Словно сыщик, что любой ценой пытается заставить хитроумного убийцу выдать истину, Ленка на протяжении десяти лет вела свой допрос, вглядываясь в бездну. И уже привыкла чувствовать в ответ её холодный, но такой притягательный взгляд.

«А может, ответ на все вопросы действительно скрыт именно там? И он гораздо проще, чем тебе кажется?» – шепнул на ухо тихий бестелесный голос.

– Да подавись ты своими ответами, – Ленка в темноте утёрла рукой глаза. – Семью мне верни...

Над селом жизнерадостно заорали первые петухи.

«А ведь тоже вариант», – мягко согласилась тьма, рассеиваясь и оставляя Ленку один на один с её выбором.

Спустя полчаса в утренней благодатной тиши хлопнула входная дверь.

***

Округу огласил торжественный звон колокола – отец Паисий, поднявшись на бревенчатую звонницу, созывал паству к заутрене. Острые камешки так и хрустели под ногами, когда Ленка шла по направлению к трактиру. Ей снова казалось, что её пробирает озноб – может, от утреннего холодка, может от бессонной ночи, а может, от осознания, насколько безумно то, во что она собирается ввязаться. Тем не менее, в своём решении она уже не сомневалась. Миллион мыслей стучался в голову, настойчиво вторя стенаниям страхов, но Ленка не давала им воли.