Клюквина Поляна

– Сейчас, Фёклынька! – она снова облила Фёклу патокой улыбки. – Будут вам с Маланьюшкой рябчики в тесте, да такие, что пальчики оближете! Только обождать придётся: рябчик-то – птичка шустрая, его подстрелить – ещё изловчиться надо! Обождёшь пока тут?

– Угу, – Фёкла ещё не в полной мере пришла в себя от «брысь, холера!», поэтому сначала поспешно метнулась прочь. Но опомнившись, остановилась и отвесила трактирщице благодарный поклон. – Спасибо, тётушка Лукерья!

– Ой, да чего уж! – жеманно отмахнулась та, отводя глаза.

В трактире аппетитно пахло жареным луком и грибами – видать, правду говорили, что в бору за озером пошли первые лисички. Народу было немного: кто ел, кто дела по грамоткам подбивал, а кто и просто беседовал.

Фёкла, и при родных-то не шибко бойкая, оказавшись в обществе незнакомцев, совсем терялась. Поэтому она выбрала местечко равноудаленное от всех посетителей. Неудобства добавлял тот факт, что это были исключительно мужчины. Кухарки и девки-подавальщицы тоже временами мелькали, но надолго в зале не оставались. Так что Фёкле было крайне неуютно. И крайне любопытно.

Ей всегда представлялось, что мужчины говорят о делах исключительно важных и скучных. И таких мудрёных, что она своим умишком их объять не способна. Во всяком случае, отец и Алёшка сразу прекращали любой мало-мальски значимый разговор, стоило ей зайти в горницу. А сейчас, прислушиваясь к мерному шуму чужих голосов, Фёкла с удивлением поймала себя на мысли, что дела эти не сложнее её ежедневных забот. «Верно, чего-то я не понимаю», – подумала Фёкла растерянно, переводя взгляд в самый тёмный угол, где расположился постоялец в необычной для здешних мест одежде. И тут же опуская глаза.

Чужеземец. В Клюквиной Поляне про то, что к Парамону заселился чужак, уже все прослышали. Дескать, приехал, немчура с Новгороду, желает на тутошнем болоте сбор клюквы наладить. Мол, больно хороша с неё укипаловка выходит – они в своих Европах за такую готовы баснословную цену давать. Только для наладки промысла надо ведь места разведать, да людей нанять – а поди, найди смельчака, кто захочет с болотом местным связываться?

Скрипнула дверь и в тёплый аромат, коим полнился трактир, ворвался запах леса, водорослей и крови. Фёкла оглянулась и ахнула: не бывало ж ещё такого, чтоб нечисть с болота сама к людям ломилась, и вот те на! На пороге, оглядывая помещение, стояло самое настоящее болотное чудище. В мокрых волосах висели клочья ряски, потрёпанная одёжа покрыта чёрным торфом, а за плечом болтался грязный мешок, заляпанный бурыми пятнами.

Кухарка, замершая в дверях кухни, перекрестилась чугунком. Жилистый мужик у окна, занимавшийся очинкой стрел, схватился за лук, в одно движение накладывая тетиву. Здоровенный купец, сидевший под образами, молча вынул из-за пояса нож.

Тварь вздохнула и, ухватив с подоконника забытое посудное полотенце, потёрла лицо, превращаясь в Ленку-Одиночку – нелюдимую девку с причудами, жившую на самом краю села.

– Искала? – спросила она, направляясь прямиком к выбежавшей навстречу Лукерье. – Вот этих мне, как обычно.

Ленка шлёпнула свой мешок на стол и достала оттуда две тушки диких поросят.

– Искала, искала, Ленушка, затемно ж искала! – напевно зачастила Лукерья, взмахом руки подзывая кухарку и приказывая ей забрать Ленкину добычу. – Али Митька-негодник не передал?

– Передал он всё, не трожь мальца, – подтвердила Елена, безуспешно пытаясь отряхнуть одежду. – Только занята я была. Так чего надобно-то?

Лукерья подошла к ней ближе и что-то торопливо зашептала, пару раз махнув зажатым в кулаке полотенцем вглубь зала. Как раз в тот тёмный угол, где расположился чужеземный гость.

Фёкла навострила уши пуще прежнего.

Елена была внучкой старой ведьмы – той, у которой ещё Маланья училась – но дара своего не имела. На жизнь Ленка зарабатывала тем, что скотину лечила. Людей, кто не мог Маланье заплатить, тоже подлечивала. И тех, за чьи болячки Маланье браться было лень или просто противно. Однако, в летнее время основной Ленкин доход – и это все знали – составляло проводничество.

Страшное болото, населённое нечистью, Ленка знала превосходно. Вот и водила народ по надобности – кого за клюквой и морошкой, кого за торфом, кого за травой целебной. И хоть сильно вглубь заходить она наотрез отказывалась, стабильный поток клиентов из окрестных деревень имела. Быстренько сложив два и два, Фёкла поняла, зачем Лукерья Ленку искала: видно, хочет подсобить иноземному постояльцу. Не безвозмездно, скорее всего. От этого Фёкле стало вдвойне любопытно и, набравшись храбрости, она даже пересела немного поближе, чем привлекла внимание воина со шрамом на щеке. Пришлось срочно делать вид, что она крайне заинтересовалась подолом своего платья, и таращиться вниз до тех пор, пока витязь, очевидно, не счел её слабоумной и не отвёл взгляд, возвращаясь к своему ужину.

Ленка тем временем, выслушав Лукерью, снова скрывшуюся на кухне, подошла к столу, где чужеземец перебирал карты перед тарелкой с нетронутой половиной мясного расстегая.

– Я – Елена, – представилась она, с подозрением глядя на белобрысую макушку немца. – По болоту вожу. Ты меня искал?

Чужеземец вскинул голову, и Фёкла подивилась, насколько чуден он ликом. Вроде и не молод, а ни единой морщинки, будто деревяшка или камень обтёсанный.

– Й-а, миль фройляйн! – он подскочил с места, церемонно кланяясь и протягивая Ленке руку, будто намереваясь пойти с ней в пляс. – Фрау Лукреция сказать, ви есть лючший спутник! Фрау Лукреция сказать, я буду оставаться живой, когда фройляйн вёдет!

– Что ж. Не набрехала фрау Лукреция, – с интересом переводя взгляд с лица собеседника на протянутую к ней руку и обратно, согласилась Ленка. – Во всяком случае, тут. Тогда давай говорить.

Она подвинула грубый стул и уселась напротив него. Разговор сразу стал тише, и хоть чужеземец красочно жестикулировал, понять что-то не представлялось возможным.

– Фёклуша! – в зал, оглядываясь, вернулась Лукерья с замотанным в толстое полотенце горшком. – Поди сюда, дитятка! Рябчики твои поспели!

Вздрогнув, Фёкла, поднялась с лавки, заливаясь краской. Ей казалось, все в трактире знают, что рябчиков сейчас не стреляют. И, стало быть, теперь все в трактире знают, что Фёклуша... так скажем, не умна. Бормоча слова благодарности, Фёкла схватила обёрнутый в плотную ткань горячий горшок, намереваясь поскорее убраться отсюда, когда на всё помещение прозвучал невесёлый Ленкин смех. Разговоры, только начавшиеся заново, опять смолкли – всем было интересно.

Отсмеявшись, Ленка повернулась к остальным посетителям трактира и вызывающе громко спросила:

– Эй, люди добрые! Есть тут кто, согласный в самый центр болота идти?!

Повисло нехорошее молчание. Мужик, точивший за столом наконечники для стрел, закинул колчан за спину и демонстративно вышел. Ленка с насмешливой улыбкой на чумазом лице оглянулась на иноземца, как вдруг тишину разорвал уверенный голос:

– За деньги – да, – столешница скрипнула под могучими руками, и с лавки во весь немалый рост поднялся тот самый воин со шрамом. – Я согласен. Только цену назови.

– О! Я плятить щедрый! – обрадовался немец, едва ль не хлопая в ладоши. – Вы – верно слюжить, я – много плятить!

Ленка в это время меряла витязя недоверчивым взглядом:

– Сразу видно: не местный, – резюмировала она, поднимаясь со стула. – По этому признаку вы и подружитесь. Хорошего вечера.

Похоже, она считала, что разговор закончен. Но у чужеземца на этот счёт было свое мнение:

– А если мы говорить не только про клюква? – моментально переключился он на Ленку, становясь снова серьезным. – Лунница, ви слыхаль?

У Фёклы перехватило дыхание, и даже Лукерья, стоявшая рядом с ней, прикрыла рот рукой, ахнув. На Ленку этот вопрос если и произвёл впечатление, виду она не подала:

– Ты в это веришь? – спросила она у немца, немного помолчав.

– Все верят, – ответил тот, и Фёкле показалось, что у него даже иноземный выговор куда-то пропал.

– Но никто не видел, – отрезала Ленка.

– А развье ктой-то питался её добыть? – негромко уточнил немец, глядя на Ленку так, будто и сам прекрасно знает ответ на этот вопрос.

И вместе с ним на Ленку уставились Фёкла, Лукерья, выглянувший из клети Парамон и вся трактирная дворня. Все, кто этот ответ тоже знал. Ленка некоторое время смотрела в странное лицо чужака, будто хотела понять, что ему на самом деле нужно. Потом с горечью ответила:

– Да много кто пытался.

– Дас ист гут! – всплеснул руками немец, расплываясь в искренней улыбке, словно не заметив тона собеседницы. – Это есть ещё один довод её существований!

– Это есть ещё один способ свести счёты с жизнью, – мрачно передразнила Ленка. – Если именно это и есть – твоя цель, могу подсказать, как сделать проще. Засим, позвольте откланяться.

И, отодвинув с пути подошедшего ближе воина, Ленка вышла вон.

Следом за ней, обнимая горшок, выскочила и Фёкла.

***

Фёкле очень хотелось побежать, но она боялась, что горшок выскочит из рук, или подливка расплещется, или ещё что приключится. Она не сомневалась, что Маланья обязательно отчитает её за опоздание, но ей всё равно не терпелось поскорее рассказать ведьме обо всём, что она услышала.

Лунница! Это ж надо! Видно и до чужих земель предание дошло!

В здешних-то местах про цветок волшебный и прежде слава шла. Во всяком случае, Фёкла о Луннице услышала раньше, чем ложку держать научилась. Мол, в самом-самом сердце Болота раз в году на Иванову ночь расцветает лунная кувшинка – четыре лепестка, на каждый по желанию. Только путь к ней смертельно опасен, ибо вся болотная нечисть её бережёт как зеницу ока. Не хуже, чем лесная тварь цветок папоротника лелеет. Однако, ежели папоротник – его ещё пойди, найди, то местоположение кувшинки в легенде указывалось более-менее точно. Единственная загвоздка состояла в том, чтобы попасть туда живым. И выйти. Тоже живым. Такой фокус ещё никому не удавался: болото не любило, когда его беспокоили даже по менее важным вопросам, и безжалостно расправлялось с визитёрами. И хоть все про это знали, изредка всё-таки находилась группа храбрецов, отправлявшихся на поиски чудесного цветка. И очень хорошо, если путешествие заканчивалось тем, что отважные герои с криками и полными штанами возвращалась в село спустя несколько часов после отбытия.

Из водоворота мыслей Фёкла вынырнула лишь тогда, когда у плетня ведьминого дома увидала телегу отца.

– Что ж, Гнедко, ужель батюшка пожаловал? – поинтересовалась она у впряженного в телегу мерина с белой звёздочкой во лбу. – С чего бы ему? Уж-то меня проведать?

Мерин в ответ шевельнул ухом, прогоняя оборзевшего комара. Фёкла поспешила к калитке, и увидала, как староста и ведьма беседуют на крыльце.

– Батюшка! – позвала Фёкла, забегая во двор.

У её отца, как у старосты, день полнился самыми разными заботами, а потому чело Святогора частенько было охмурено тяжкой думой. Но всякий раз, как ему доводилось видеть дочку, староста собирался с силами и натягивал на лицо ласковое выражение. Вот и сейчас, едва заслышав Фёклин голос, Святогор сошёл по ступеням навстречу, попутно одаряя её старательно сложенной улыбкой:

– Фёклуша! – он раскрыл объятия, но когда Фёкла подошла, ограничился тем, что похлопал её по спине, видно боясь потревожить горшок в Фёклиных руках. – Каково тебе в учении?

Отец спрашивал это каждый раз. И каждый раз вместо Фёклы отвечала Маланья:

– Шебушит много да поспешает иной раз, – ведьма спустилась следом, кутаясь в шаль, и пристально глядя на ученицу. – Коли впредь усердна станет – будет толк.

Фёкле очень хотелось рассказать отцу про иноземца, клюкву, Ленку и Лунницу, но от тяжёлого взгляда Маланьи ей показалось, что язык прилип к нёбу.

– Вот и славно. Трудись, доченька, как всем нам во Святом Писании велено, – Святогор вынул из-за пояса шапку, показывая, что более он задерживаться не намерен.

Маланья это поняла:

– Что ж, староста, мож, повечеряешь с нами? – ведьма выразительно кивнула на горшок в руках у Фёклы, откуда доносился аппетитный аромат. – Окажешь честь?

– Чего мне вас, девоньки, объедать? К себе поеду столоваться, – надевая шапку, отклонил предложение Святогор. – Не балуй, Фёклуша.

С этими словами он чмокнул дочку в макушку поверх очелья и пошёл прочь. Только заскрипел под тяжелыми шагами дощаник во дворе, да хлопнула калитка.

На улице уже стемнело, и в некошеной траве кругом ведьминого дома зазвенел хор кузнечиков.

Маланья ещё немного постояла у крыльца, задумчиво глядя, как удаляется прочь телега старосты. Потом, будто вспомнив, что во дворе она не одна, уныло приказала Фёкле:

– Пошли в избу.

Она не стала ругать ученицу за задержку, и даже ничего не сказала, когда та пролила подливку, торопливо раскладывая по мискам «рябчиков». Воодушевлённая этим, за ужином Фёкла последовательно выложила Маланье всё увиденное и услышанное сегодня в трактире.

Однако, к большому Фёклиному расстройству, ведьма и слушала вполуха и ела неохотно.

– Так, а ты-то, ты-то, Маланьюшка, как себе думаешь? – Фёкла не понимала, как можно оставаться равнодушной к такому вопросу. – Правду ль говорят? Про Лунницу-то?

– Правду, – Маланья кинула обглоданную косточку в миску и вытерла руки. – Коли б не правду, разве б твой отец за ней пошёл?

От таких новостей Фёкла даже корочку хлеба уронила:

– А разве и батюшка за нею хаживал? – она и подумать не могла, что такой благоразумный человек, как её отец, мог поддаться столь вопиющему авантюризму. – Как же он тогда назад-то вернулся?

– Так он один только и вернулся, – бесцветно заметила Маланья, поднимаясь из-за стола и доставая с полки один из коробов, где, каждая в своём отделении, лежали сушёные травки, цветные камушки и прочие колдовские штучки.

Фёклу, принявшуюся убирать утварь, разрывало от желания засыпать ведьму миллионом вопросов, но, понимая, что терпение у Маланьи не из железных, она выбрала один:

– А давно ж это было-то?

Фёкла ожидала услышать, что случилось это при царе Горохе, когда был батюшка неразумным молодцем, поэтому ответ её просто сразил:

– Да годков десять назад, не боле.

– А как же... А что же... А я же... – Фёкла даже забыла миски полоскать.

Так в таз руки и опустила.

– В тот самый раз это было, когда Ленкина бабка на болоте сгинула, – продолжила Маланья, раскладывая на столе душистые скрутки и дощечки с надписями. – Упрашивала она тогда, созывала народ вместе с собою на болото идти. За нею. За Лунницей.

Огонёк свечи на столе качнулся, и тень за спиной ведьмы задрожала – будто испугалась страшного рассказа.

– Дескать, внучку она больную вылечить хотела, – голос Маланьи звучал равнодушно, но Фёкле почему-то казалось, что слова даются наставнице ой как тяжело. – Не Ленку, а меньшую. Сестрицу Ленкину. Сулила богатства да исполнение желаний. Только никто собаке старой подсоблять не хотел. Лишь твой батька её пожалел. По доброте вызвался помочь. С собой ещё пару мужиков, из отчаянных, кликнул, да и пошли.

Маланья немного помолчала, придирчиво поправляя края дощечек, чтобы лежали ровнее. Потом договорила:

– Только он один и вернулся. Остальных болото забрало, – она взглянула на Фёклу и встала с места. – Ты ж хотела нынче учиться? Так вот, садись.

От избытка впечатлений Фёкла уже забыла про своё хотение, поэтому спохватившись, начала энергично домывать утварь. Когда, поспешно вытирая руки полотенцем, она уселась за стол на место Маланьи, ведьма махнула рукавом на причудливый пасьянс из трав, кусочков бересты и покрытых резьбой дощечек:

– К каждой траве подпись найди да заговор, что на неё делается. Успеешь, пока лучина догорит – покажу, чем куколок-обережниц начиняют, да как морок заговаривать, – сказала она и от свечи подожгла еловую щепку в кованом светце. – Начинай.

С этими словами Маланья уселась на своё любимое место перед медным блюдом. Фёкла видела, как она потянулась к гребню, но передумала и замерла перед мягко мерцающей поверхностью, вглядываясь в отражение.

Фёкла окинула взглядом стол: все травы были ей превосходно знакомы, а заговоры эти она столько раз тайком по ночам читала, что каждый знала на зубок, поэтому она уверенно взялась за дело, почти не задумываясь над заданием. Над заданием Фёкла не задумывалась, зато другие мысли так и роились у неё в голове, отчего казалось, в ушах гудит целый улей. Но картинка понемногу складывалась.

Десять лет назад в их дом пришло большое горе. Матушка Фёклы, будучи слаба здоровьем еще с рождения дочери, совсем занемогла. Да так и не поправилась. Фёкла с той поры помнила лишь, как их с Алёшкой отправили к родне в Широкие Пятки – вот и вся память.

И уже много позже, будучи взрослой, она слыхала, как говорят про Ленкину бабку – де, понесло дурную старуху за колдовским цветком, сама полегла и людей добрых сгубила. Но Фёкле и в голову не приходило как-то связать эти два события.

А они, выходит, были связаны. Ведь то, что отец пошёл на болото, уверовав посулам старой ведьмы, на Фёклин взгляд легко можно было объяснить не только его жалостью к старухе. Быстро перекладывая с места на место берестяные корочки, Фёкла почувствовала, как глаза наполняются слезами.

«Зуб даю: батюшка маменьку хотел спасти», – хлюпая носом, подумала она. На сердце у Фёклы стало одновременно и горько и хорошо, и захотелось покрепче обнять отца, когда он другой раз приедет.

– Всё, Маланьюшка! Гляди, как ладно! – утирая рукавом глаза, весело окликнула ведьму Фёкла.

Лучина не прогорела и наполовину, а травы и таблички на столе уже лежали в полном порядочке. И Фёкла была готова спорить на что угодно, что порядочек-то верный.

– Глянь, Маланьюшка! – снова позвала Фёкла, не дождавшись ответа. – Эвон как у меня всё скоро вышло! Как у настоящей ведьмы!

Маланья на миг обернулась, едва удостоив взглядом её работу, и снова с тоской уставилась в своё отражение, то и дело проводя пальцами по лбу и щекам. Словно пыталась разгладить наметившиеся морщины.

– Вот если б ты мне с болота ту кувшинку принесла... Лунницу... – задумчиво прошептала она немного погодя. – Хоть лепесточек бы. Вот тогда б я тебя ведьмой назвала. А это... – Маланья наконец посмотрела на Фёклу и равнодушно пожала плечами. – Так каждый может.

Глава 3. Одиночка

Стоя на крыльце покосившейся бани, Ленка выплеснула грязную воду на грядки с редиской. Худенькие зелёные хвостики качнулись в ответ. Обиженно качнулись. С упрёком.

– Это с землицей болотной водичка. Полезно, – чтобы хоть как-то оправдать свою безалаберность, пробормотала Ленка, глядя на неровные посадки.

Мысленно дав зарок нагрести из печки золы и порадовать почву настоящим удобрением, Ленка закинула пустой таз на остывающий полок и, с головой укутавшись в старое одеяло, побежала в избу, стараясь больше не глядеть в сторону редиски. Бабушка бы за такой беспорядок в огороде руки бы поотрывала.

Уже скоро десять годков, как Елена стала Ленкой-Одиночкой, но привычка прикидывать «а что бы сделала бабушка?» даже и не думала изживать себя. Воспоминания не становились менее чёткими. Да и боль никуда не делась – просто временами она отсыпалась где-то глубоко внутри, чтобы потом вцепиться с новыми силами.

Поставленная с утра опара отлично поднялась, огонёк в печке горел весело. Голод поборол усталость, и, собрав остатки сил, Ленка взялась жарить оладьи. Запах теста – успокаивающий, домашний, немного пьяный – тотчас заполнил избу. Едва дождавшись готовности первой партии, Ленка торопливо сняла олашки со сковороды и, поспешно наляпав туда вторую, схватила с блюда румяный кусочек теста. Пропеклось из рук вон плохо, да и чуть не обожглась она – но вкусно! Продолжая жевать, Ленка сняла с полки липовую кадушку: там хранились запасы клюквы с мёдом, которые она в приступе хозяйственности приготовила прошлой осенью. Отложив немного в деревянную плошку, Елена щедро окунула туда оладушку и откусила большой кусок. Опустилась на лавку и – в руке оладушка, на коленях – плошка, – закрыла глаза.

Ленке сразу показалась странным, когда на заре у крыльца дома её перехватил запыхавшийся Митька. Лукерья – так уж сложилось – частенько подгоняла ей клиентов, а младшего сына отправляла в качестве посыльного, дабы сообщить о наклёвывающемся заказе. Соответственно, трактирщица была в курсе Ленкиного графика, и в дни, когда та отправлялась на болото, её не беспокоила. Поэтому, когда пацанёнок, по-скоморошески задыхаясь, вцепился в Ленку с велением «явиться в трактир ну прямо срочно-пересрочно!», она удивилась. Ну, подумаешь: чужак какой-то явился... С чужаком ещё не ясно, сговоришься или нет, а у околицы её уже сейчас ждут ягодники из Песочных Мхов – что ж, она людей подведёт? Так дела не делаются.

Когда Ленка сказала об этом Митьке, тот искренне посетовал, что если она с ним не пойдёт – вот прям сейчас, вот прям с этого места – мать с него шкуру сдерёт и на ближайшей ёлке повесит.

– А ты ей на глаза не показывайся до вечера, – посоветовала Ленка, устраивая шест на плече и поправляя мешок. – А вечером я уж вернусь.

Митьку это никак не вдохновило:

– О, хитренькая какая! – обиженно протянул он, хмурясь. – С моей мамкой такое не пройдёт – она хоть где вышишкает и голову отвернёт!

В мешке Ленка нащупала свёрток с сухарями. Отвлекаться на еду в походах не приходилось – отвлёкшись, можно было самой запросто стать чьей-то едой – но сухари она всё равно таскала. С ними Ленка чувствовала себя как-то спокойней что ли. Будто кусок засохшего хлеба, сотворенного человеческими руками, мог защитить от посягательств болотной нечисти.

– А ты держи себе сухари волшебные, – Ленка достала из свёртка несколько сухариков и протянула мальчишке. – Как чуешь, что мамка близко – так грызи сухарь, она тебя и не заметит.

Митька во все глаза уставился на сухари:

– Врёшь, поди?! – в этом вопросе слышалось столько же подозрения, сколько и истового желания верить. – Ты ведь колдовать не умеешь! Так все говорят!

Ленка спорить не стала:

– Не умею. А про бабку мою, чай, слыхал?

Митька, сглотнув, быстро закивал. Про Ленкину бабку на селе вспоминали до сих пор. Многие – исключительно шёпотом.

– Так вот это – ейные, – веско продолжила Ленка и, помахав сухариками перед носом пацанёнка, сделала вид, что убирает их обратно в мешок. – Ну, так будешь брать? Или вечером голову твою с ёлки снимать?

– Спрашиваешь! Давай, конечно, какой разговор! – спохватился Митька, поспешно вытирая руки об портки, и подставляя ладони с таким благоговением, будто у причастия стоит. – Я николи прежде ничего колдовского не едал!

Распрощавшись с Митькой, который тут же стрелой пустился прочь – хвастаться перед приятелями чудо-сухарями – Ленка искренне пожелала парню удачи и направилась к краю деревни.

Там Ленку уже поджидали три бабы с лукошками, да двое мужичков – один с самодельным кистенем, другой – с топором. Защита не ахти, конечно. Разве что супротив одинокого омутника сгодится. Ну, да какая есть. На полянке перед крестьянами лежали добротные шесты – первый раз Елена им показывала, как такие делать, а тут они уже и сами наловчились. Людей этих Ленка знала давно, а потому долгими наставлениями себя не утруждала, и в путь они отправились практически сразу же.

Поход выдался суматошный. Поначалу было всё спокойно – только тоскливо пищали редкие комары, что Ленка считала исключительно хорошим знаком. До урожайного места – большой моховой луговины, которую Елена присмотрела ещё в начале прошлой недели, маленький отряд добрался быстро. Крестьяне, хорошо знакомые с обычаями здешних мест, хлопот проводнику не доставляли: от группы не отставали, не шумели, шли осторожно и с оглядкой. На месте тоже не мешкали – бабы сразу приступили к делу, мужички-дозорные взгромоздились на кочки, с недоверчивым прищуром озирая покрытый дымкой ландшафт.

Хоть лето и не особо тёплое выдалось, но ягоды на болоте всё равно было – видимо-невидимо. А потому, набрав доверху лукошки, бабы принялись собирать кто куда – кто в подол, кто в платок. Мужички, расслабленные миролюбивым поведением болота, утратили бдительность и, поддавшись общему азарту, полезли в разросшийся неподалеку черничник. Вот тогда-то Ленка и заметила, что комары замолчали.