«Возрожденная из пепла»

ГЛАВА 1. Вызов к директору, или Контракт с тенью

I. Урок, который пошёл наперекосяк

Голос профессора Моргана Хеллпса разорвал тишину аудитории, как топор — сырое полено.

— Лифиния Кроус!

Я вздрогнула так, что перо в моей руке дрогнуло и оставило на пергаменте кляксу, похожую на маленького чёрного паука. Чернила расползлись по бумаге, впитываясь в волокна, словно кровь в лён.

Профессор Хеллпс был вне себя. Его левая бровь нервно подёргивалась — так быстро, что казалась размытой, — а мантия развевалась за спиной, словно крылья рассерженной летучей мыши. Видимо, он не мог сдержать ауру магического давления. Он ворвался в аудиторию, чтобы провести лекцию по защитным заклинаниям, но вместо «Доброго утра, юные дарования» мы получили порцию холодного гнева.

Я недоуменно моргнула. Сокурсники тут же начали переглядываться, а я, прижав плечи к холодной деревянной скамье, инстинктивно попыталась съехать пониже.

Если я прижмусь сильнее, — подумала я, — возможно, гравитация поглотит меня, и это станет лучшим событием моего дня.

Но от его сверлящего взгляда спрятаться было невозможно. Хеллпс рыкнул — да-да, именно рыкнул, как голодный тролль из северных гор — и ткнул пальцем в массивную дубовую дверь, окованную железом:

— К директору. Быстро!

Липкий, холодный ужас окатил меня с ног до головы. Я подскочила, расплескав чернила:

— Как к директору? Но ведь мистер Фаршт ушёл в отставку... А я всего лишь сдала экзамен на «удовлетворительно»! Ну, может, на «хорошо» с минусом!

Не успев договорить, я получила удар невидимой воздушной волной в спину. Споткнувшись, я едва не приложилась носом о каменный пол и оказалась прямо у двери. Хеллпс хлопнул ею, и мы остались в коридоре вдвоём.

II. Коридор, который давил

Мы шли молча. Стены академии, обычно казавшиеся надёжным укрытием, сегодня давили высокими сводами. Гобелены с изображениями древних битв словно следили за мной — их нарисованные глаза поворачивались, стоило мне отвести взгляд.

— Проф... профессор Морган... — голос предательски дрогнул. — Скажите, произошло что-то серьёзное? Зачем идти к директору? Ведь я успешно сдала вам прошлый экзамен.

Профессор резко развернулся. Его тень накрыла меня, и он ответил зловещим хриплым шёпотом:

— Адептка Кроус, вас интересует лишь прошедшая сессия?! Да эта проклятая сессия тянется уже одиннадцать месяцев! Но дело не в этом. Вы осознаёте, какую ситуацию создали? Никто в истории Академии, включая самых никчёмных учеников, не подписывал контракт с работорговцами! И уж точно никто не имел дела с «Блаженными вратами». Это запрещённая группировка, полная мерзавцев, лишённых чести. А вы даже не достигли совершеннолетия!

Эти слова ударили сильнее любого заклинания. Мир пошатнулся.

— Я?.. Что именно я сделала?.. — я растерянно развела руками. — Профессор, я ничего не понимаю! Я в жизни не видела ни одного работорговца! Я даже с торговцами на рынке спорю, когда мне пересчитывают медяки за сушёные травы!

— Довольно болтать попусту! — перебил он меня раздражённым криком. — Надо было заранее думать головой!

III. Провал в памяти

Пока мы шли по извилистым коридорам, разум отчаянно пытался справиться с обрушившейся информацией. В памяти всплывали обрывки прошлой ночи.

Смутный разговор мастера Малвана, моего наставника, с таинственным посетителем. Приглушённые слова: «Блаженные врата», «контракты», «законы Баритонии». Тогда я решила, что мастер ругается с поставщиками зелий. Теперь они отзывались эхом леденящей тревоги.

Я помнила, как вечером закрыла мастерскую, настроила охлаждающий кристалл и вышла на Аллею Бритта. Помнила мерцание магических фонарей, запах прелых листьев, лёгкий ветерок, шевеливший волосы... А дальше память словно растворялась в густом, вязком тумане.

Дверь кабинета директора на четвёртом этаже казалась пастью хищника. Профессор осторожно постучал.

— Входите, — донёсся спокойный, властный голос.

IV. Трое мужчин и кубок с правдой

Я переступила порог. Время замедлилось.

В центре кабинета, за массивным столом из красного дерева, сидели трое мужчин. Мой взгляд первым делом упал на нового директора — лорда Эларата Маркса.

Высокий, стройный, с безупречной осанкой. Его светлые волосы были собраны в хвост, а серовато-синие глаза сияли холодной сталью. Он смотрел на меня так, словно его взгляд проникал сквозь плоть, читая каждую тайну. Рядом с ним стояли лорд Первич — суровый следователь с серебряной щетиной, — и лорд Ардган, чья изящная улыбка казалась совершенно неуместной в этой мрачной комнате.

— Мисс Кроус, — начал Эларат, и его голос заставил моё сердце пропустить удар. — Вас обвиняют в заключении незаконного контракта. Контракт подписан лично вами.

— Ошибки исключены, — сухо добавил Первич, протягивая мне кубок с мутной жидкостью. — Выпейте. Сыворотка истины. Без неё мы не сможем продолжить.

Я взяла кубок дрожащими руками. Отвар на вкус напоминал прогорклую патоку и полынь. Я поморщилась, но выпила до дна. Почти мгновенно по телу разлилось странное, обжигающее тепло. Мысли стали пугающе ясными.

— Последнее, что я помню... — начала я ровным, но усталым голосом, — это уход из мастерской Малвана. Прогулка по Аллее Бритта. А дальше... провал. Я проснулась утром с головной болью. Я не подписывала никаких контрактов. Я впервые слышу о «Блаженных вратах». — Я вдруг икнула, поспешно прикрыв рот ладошкой, и краснея добавила: — И ещё я вчера украла у старосты Гарольда шоколадную конфету, потому что он жадина, но это не связано с работорговцами, клянусь!

Один из магов одобрительно хмыкнул:

— Действительно, правдивые слова. Хорошее средство, жаль, что вне закона.

Эларат медленно встал. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с глубокой, скрытой болью.

— Мы признаём наличие внешнего вмешательства, — объявил он. — До завершения проверки вы отстранены от занятий и переведены на домашнее обучение. В моё поместье.

V. Маргарет и её молния

Покинув кабинет, я направилась в классную комнату за вещами. Но у выхода меня поджидала Маргарет Грэтт.

Окружённая свитой, она выглядела как королева, сошедшая с трона. Её идеальные локоны блестели, а мантия была отглажена так, что с неё можно было бы пускать солнечных зайчиков.

— Смотрите-ка, кто пришёл! Наша бедная сирота! — язвительно протянула она, преграждая мне путь. — Наверное, преподаватели наконец заметили ваше ничтожное мастерство? Или вы поступили благодаря другим заслугам? Например, проведя четыре часа в кабинете директора?

Слова Маргарет вызвали острую обиду. Но прежде чем я успела ответить, она взмахнула рукой. Мощное заклинание молнии ударило меня прямо в грудь.

Боль пронзила тело, вызвав онемение конечностей. Я рухнула на холодный каменный пол, хватая ртом воздух. Толпа вокруг захохотала.

«Если я выживу, — подумала я, лежа на полу и чувствуя запах озона, — я превращу её волосы в гнездо для болотных жаб. И научу жаб петь оперные арии».

Именно в этот момент появился Эларат. Его присутствие мгновенно изменило воздух в коридоре — он стал тяжёлым, как перед грозой.

— Что здесь происходит?! — рявкнул он.

Толпа притихла. Маргарет, побледнев, попыталась улыбнуться:

— Милорд, мы всего лишь пытались научить нашу подружку вежливым манерам.

Забыв о боли, я встала, с трудом сохраняя баланс. Желание защищаться превратилось в жажду справедливости, но, осознав, что любой мой ответ лишь усугубит положение, я развернулась и выбежала прочь.

VI. Фея и ритуал

Уже на улице, тяжело дыша, я прибежала к аллее Бритта. И именно там, в тени старых вязов, я натолкнулась на неё. Маленькое, дрожащее существо с прозрачными крыльями, покрытыми грязью и кровью.

Раненая фея.

Я бережно взяла её в ладони. Вокруг тут же начали порхать другие феи, издавая тревожные, звенящие звуки.

— Лифа, что случилось? — раздался запыхавшийся голос. Мастер Малван подбежал ко мне, широко раскрыв глаза.

Не отвечая, я раскрыла ладонь. Малван внимательно осмотрел существо и вдруг замер. Его лицо потемнело.

— Лиф... это клеймо рабского происхождения, — тихо произнёс он, указывая на крошечную татуировку на ступне феи. — «Блаженные врата». Они планируют уничтожить её изнутри, чтобы вытянуть магию.

Я почувствовала, как ноги подкашиваются. Но Малван уже хлопнул себя по лбу:

— Ты же чародейка! Ты можешь заключить с ней союз! Это единственный способ спасти её!

Под его руководством я начертила на столе круг, вооружилась пером и, сосредоточившись, начала выводить древние символы. Фея слабела на глазах, становясь полупрозрачной.

— Равадо-Каёли, Зэйкали-Ярфан, Армирзох-Миери, — произнесла я.

Голос вибрировал. Энергия циркулировала по кругу, но её не хватало. Огонь свечи начал угасать. Отчаяние сжало горло. Горячая слеза скатилась по щеке и упала на край нарисованного круга.

Вспышка синего пламени осветила комнату. Фея приподнялась, совершила полный оборот в воздухе и мягко приземлилась на предплечье Малвана. Чёрный дымок, символ освобождения от клейма, рассеялся в воздухе.

Но внезапный, неестественно сильный порыв ветра ударил в окно. Свечи погасли. Меня отбросило назад, и я ударилась головой о пол.

Последнее, что я услышала, был испуганный голос Малвана:

— Лифа, очнись!

Потом наступила тьма. И я провалилась в сон, полный ярких, болезненных образов и запахов гари...

ГЛАВА 2. Тьма, в которой пахло мёдом и гарью

I. Сны

Тьма была не просто темнотой. Это было живое, дышащее ничто — густое, как смола, тёплое, как кровь. Моё сознание плавало в нём, не зная, где верх, где низ, где я — а где просто воспоминание о мне.

Где-то очень далеко, на самом дне этого забытья, доносились голоса. Они звали меня по имени, но я не могла разобрать слов — они растворялись в гуле, похожем на далёкий грохот подземных рек. Один голос был низким, властным, с той самой стальной ноткой, от которой сердце пропускало удары. Второй — хриплым, полным боли. Третий — тихим, почти материнским.

Я тянулась к ним. Но тьма держала крепче.

И тогда начались сны.

Сначала — запах. Сладкий, медовый, с примесью чего-то дымного — будто в камине горели яблоневые поленья. Тело узнало этот запах раньше, чем разум. Оно вспомнило.

Мамины волосы.

Я видела себя маленькой, лет семи. Стояла посреди гостиной — той самой, с высоким потолком и лепниной в виде виноградных лоз. В камине потрескивали угли, отбрасывая на стены тёплые, пляшущие тени.

Мама наклонялась надо мной. Её волосы — живое пламя, цвета спелой вишни с переливами крови — падали на моё лицо мягкой занавеской. Она улыбалась той самой улыбкой, от которой у меня внутри всегда становилось тепло и спокойно.

— Ты особенная, моя птичка, — шептала она, и её пальцы, тонкие и тёплые, гладили меня по щеке. — Помни это. Что бы ни случилось — ты особенная.

Я хотела спросить: «Почему? Что со мной не так?» Но не успела.

В комнату вошёл отец. Высокий, широкоплечий, с короткими белокурыми волосами и голубыми глазами, в которых всегда плясали искры смеха. Сейчас он смеялся — тихо, тепло, так, что у меня внутри тоже начинало смеяться что-то маленькое и счастливое. В руках он держал плюшевого зайца — моего любимого, с оторванным ухом, которое мама так и не смогла пришить.

— Ну что, путешественница, — говорил он, подбрасывая меня так высоко, что я визжала от восторга, — готова к завтрашнему приключению?

— А куда мы едем?

— В Страну Вечного Лета, — серьёзно отвечал он, хотя в глазах плясали бесы. — Там всегда светит солнце, а деревья растут до самого неба. И там живут драконы, которые варят какао.

Мама смеялась. Я тоже. И в этот момент всё казалось таким правильным, таким безопасным, таким... вечным.

Я не знала, что это последнее счастливое воспоминание, которое у меня будет. Не знала, что буду цепляться за него, как утопающий за соломинку, всю оставшуюся жизнь.

Сон сменился — резко, без перехода, как щелчок пальцев.

Ночь. За окнами бушевала гроза. Дождь барабанил по крыше так громко, что казалось — кто-то бросает в неё горсти мелких камней. Гром сотрясал дом, и я вздрагивала, прижимаясь к маме плотнее.

— Не бойся, птичка, — шептала она. — Это просто небо разговаривает с землёй. Они скучают друг по другу, вот и кричат.

— А они не поссорятся?

— Нет, — улыбалась она. — После грозы всегда выходит солнце. Помни это.

Отец сидел в кресле у камина, держа в руках книгу. Его голос — низкий, тёплый, с лёгкой хрипотцой — убаюкивал меня.

— Папа... — бормотала я. — А ты всегда будешь рядом?

Он наклонялся, целовал меня в лоб. Его губы тёплые, щетина колет.

— Всегда, моя маленькая. Даже когда меня не будет видно. Я буду в каждом тёплом ветре. В каждом луче солнца. В каждом твоём дыхании.

Мама наклонялась с другой стороны. Её волосы щекотали мою щёку.

— И я, — шептала она. — Мы всегда будем с тобой, Лифа. Что бы ни случилось.

Они укладывали меня в кровать, укрывали тёплым одеялом. Отец садился рядом, брал мою маленькую ручку в свою большую, тёплую ладонь.

— Спи, птичка. Завтра будет новый день.

Они целовали меня в лоб. Выходили. Закрывали дверь.

И я слышала, как снаружи — щелчок. Тихий, почти неслышный. Это был защитный барьер. Отец установил его, чтобы я не слышала того, что произойдёт дальше.

Но я всё равно слышала.

Сначала — голоса. Чужие. Низкие. Злые. Они доносились откуда-то снизу, из гостиной.

— Нашёл что-нибудь? — спрашивал один. Холодный, как лёд.

— Нет, — отвечал другой. Разочарованно. — Информаторы ошиблись.

Я не понимала, о чём они. Но внутри поднималось что-то липкое, холодное. Страх. Не детский, не тот, что бывает от грозы или от темноты под кроватью. А настоящий. Взрослый. Тот, от которого тело становилось ватным, а дыхание — прерывистым.

Шаги удалялись. Дверь хлопала. Тишина.

Я ждала. Минуту. Две. Десять.

Ничего.

Может, отец сейчас поднимется и расскажет мне, что всё хорошо?

Но он не поднимался. И мама не приходила.

Любопытство — то самое, детское, непокорное, за которое меня столько раз ругали — пересилило страх. Я сползала с кровати. Пол был холодным под босыми ногами. Я шла к двери, открывала её. Коридор тёмный, только лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя на полу серебряные полосы.

Я спускалась по лестнице. Каждая ступенька скрипела. Мне казалось, что этот звук оглушителен, что он разбудит весь мир.

Но никто не просыпался.

Я доходила до гостиной. Останавливалась в дверях.

И видела.

Они лежали на полу. Рядом. Обнявшись.

Мама — лицом вниз. Её красные волосы раскинулись по полу, как лужа крови. На её спине — раны. Много. Я не понимала, что это. Я просто видела, что что-то не так. Что мама не дышит.

Отец — на боку. Его голубые глаза открыты, но в них нет того смеха, что был раньше. Нет искр. Нет ничего. Его рука сжата в кулак, и между пальцами я видела что-то блестящее.

Медальон.

Тот самый, что он подарил мне утром. Серебряный, с птицей в круге пламени.

Я не помнила, как подходила к ним. Не помнила, как опускалась на колени. Помнила только, что пол липкий. Что на моих руках что-то тёплое. Что это — кровь.

— Мама? — шептала я.

Она не отвечала.

— Папа?

Он тоже молчал.

Я тянулась к медальону. Пальцы отца холодные, как лёд, но я разжимала их — осторожно, бережно, словно боялась сделать ему больно. Медальон падал мне в ладонь. Он был тяжёлый. Слишком тяжёлый для моих детских пальчиков.

Я прижимала его к груди. И тогда я начинала плакать.

Не громко. Не так, как плачут, когда разбивают коленку. А тихо, беззвучно, так, что слёзы текут сами собой, а горло сжимается так, что не может пропустить ни звука.

Я сидела рядом с ними. Не знала, сколько времени. Может, минуту. Может, час. Может, всю ночь.

И тогда я слышала шаги. Сзади.

Я оборачивалась.

Над мной — фигура. Высокая. В чёрной мантии с капюшоном. В руке — что-то блестящее. Длинное.

Я хотела закричать. Но не могла. Горло сжато.

Фигура поднимала руку.

Удар.

Боль. Острая, ослепительная. Потом — темнота.

Я очнулась от запаха гари.

Дым щипал глаза, забирался в лёгкие, заставлял кашлять. Я лежала на полу, среди обломков. Над мной — провал в потолке, через который лился багровый свет. Огонь. Везде огонь.

Наш дом горел.

Я ползла. Пол был горячим, обжигал ладони, но я не чувствовала боли. Я искала их. Я должна была их найти.

И нашла.

Их тела лежали там же, где я их оставила. Но теперь они были... другие. Обугленные. Неправильные. Я не могла смотреть на них долго.

Я схватила медальон — тот самый, что всё ещё сжимала в руке — и прижала к груди. И тогда я услышала голос.

— Девочка!

Я обернулась.

В дверном проёме стоял мужчина. Молодой, с тёмными волосами, в простой рубахе травника. Он смотрел на меня с таким выражением, какого я никогда раньше не видела. Не жалость. Не страх. Что-то большее. Что-то, от чего у меня внутри сжалось.

— Иди ко мне, — сказал он. — Иди, маленькая. Я не причиню тебе вреда.

Я не помнила, как дошла до него. Помнила только, как он подхватил меня на руки — легко, словно я была пушинкой — и вынес из горящего дома. Помнила, как за моей спиной обрушилась крыша. Помнила, как он прижал меня к себе, закрывая от искр.

Помнила, как он шептал что-то. Тихо, почти беззвучно. Слов я не разобрала. Но интонация — та, что была в его голосе, — осталась со мной навсегда.

Это была интонация клятвы.

Сон начал растворяться. Образы мамы и папы стали таять, как дым. Я тянулась к ним, но они ускользали.

— Мама! Папа! Подождите!

Но они уже были далеко. И тогда я услышала другие голоса. Тихие. Далёкие. Чужие.

— ...температура спадает. Ритуал забрал слишком много...

— ...держись, девочка. Держись...

— ...лорд Маркс, она не выдержит. Мы должны...

— ...НЕ СМЕЙТЕ! Она выживет. Я приказываю ей выжить!

Последний голос был низким, властным, с той самой стальной ноткой, что заставляла сердце пропускать удары. Я слышала его раньше. Где? Когда?

Но сон уже утаскивал меня обратно. И я провалилась в новое забытьё — уже без образов, без звуков, только с ощущением, что кто-то держит мою руку. Крепко. Словно боясь отпустить.

II. Пробуждение

Я очнулась от запаха лаванды.

Не от гари. Не от дыма. От лаванды — нежной, сладкой, успокаивающей. И ещё от чего-то — от старой древесины, от воска, от чего-то, что напоминало мне кабинет директора.

Я открыла глаза.

Первое, что я увидела, был потолок. Не привычный, покрытый трещинами потолок моей комнатки в общежитии, а высокое, расписное небо из лепнины — ангелы, виноградные лозы, золотые завитки. Над ним нависал балдахин из кремового шёлка, мягко развевающийся, словно от невидимого дыхания.

Я попыталась приподняться, но тело было тяжёлым, ватным. Голова гудела, как растревоженный улей. Во рту пересохло, а язык казался чужим — шершавым и непослушным.

— Где... где я? — прохрипела я, и собственный голос испугал меня. Он звучал так тихо, словно принадлежал кому-то другому.

Мой взгляд скользнул по комнате. Огромная кровать с резными ножками, покрытая горами подушек. Камин, в котором тлели угли, хотя на улице, судя по свету из окон, был день. Высокие окна с витражами, через которые пробивались лучи солнца, окрашивая пол в радужные пятна.

И...

Моё сердце пропустило удар.

У окна, в глубоком кожаном кресле, сидел он.

Лорд Эларат Маркс.

Он держал в руках книгу — старинный фолиант в тёмном переплёте, — но не читал. Его серовато-синие глаза были прикованы ко мне. В этом взгляде было столько всего — напряжение, облегчение, какая-то древняя, непостижимая печаль, — что я инстинктивно попыталась укрыться одеялом.

И только тогда заметила, что на мне не моя одежда. Не студенческий халат, не привычная рубаха. Тонкое, почти прозрачное белое платье с кружевами на плечах и груди. Ткань была такой лёгкой, что казалась сотканной из утреннего тумана. И такой... откровенной.

Моё лицо вспыхнуло так, что я почувствовала, как жар разлился по щекам, шее, даже кончикам ушей.

— Как... как я здесь оказалась? — прошептала я, стараясь не смотреть на него. — Что со мной было?

Эларат медленно отложил книгу. Его движения были плавными, почти бесшумными — как у хищника, который не хочет спугнуть добычу. Он поднялся с кресла и подошёл к кровати. Опустился на одно колено у самого края, оказавшись со мной почти на одном уровне.

— Вы были без сознания четверо суток, — произнёс он тихо. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение, словно натянутая струна. — Ритуал, который вы провели с феей... он забрал больше, чем мы ожидали. Дом лорда Первича был ближе всего, поэтому я привёз вас сюда.

Четверо суток? — мелькнуло у меня в голове. Я спала четверо суток?

Мы? — подумала я, вспомнив обрывки голосов из бреда. Он сказал "мы"? Кто это "мы"?

Но я не успела задать вопрос.

Его рука поднялась. Длинные, аристократичные пальцы с тонкими серебряными кольцами медленно, почти неохотно, потянулись к моему лицу. Я замерла, не в силах отстраниться. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым — кончиками пальцев он коснулся моей щеки, и по коже пробежали мурашки.

Не от жара. От чего-то гораздо более странного.

Он склонялся ближе. Его дыхание стало теплее, ближе...

ТУК-ТУК-ТУК.

Резкий стук в дверь разорвал воздух, как удар хлыста.

Эларат замер. На его лице мелькнуло что-то похожее на раздражение — или, может быть, на досаду, что его прервали в момент, который он... что? Я не успела додумать эту мысль. Он медленно, с видимым усилием, отстранился от меня и выпрямился.

— Входите, — произнёс он холодно. И в этом слове было столько стали, что у меня по спине пробежал холодок.

Дверь плавно отворилась, и в комнату вошли двое. Лорд Первич — широкоплечий, с серебристыми волосами и взглядом, от которого становилось не по себе. Этот дом принадлежал ему — я вспомнила это из обрывков бреда. И лорд Ардган — стройный, с длинными белокурыми волосами, заплетёнными в замысловатые косички, и с той самой изящной улыбкой, которая казалась совершенно неуместной в любой серьёзной ситуации.

Я инстинктивно вжалась в подушки. И только сейчас по-настоящему осознала, как я выгляжу в их глазах. Тончайшее белое платье, сползшее с плеча. Растрёпанные волосы. Босые ноги, торчащие из-под одеяла. И лицо, горящее таким румянцем, что, казалось, можно было варить на нём яйца.

— Эларат, — начал лорд Первич, бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд. — Она же только недавно очнулась. Учитывая её внешний вид и... э-э... одежду...

— Да, вы совершенно правы, — сухо произнёс Эларат, не оборачиваясь. — Мне следовало вас об этом предупредить заранее.

Что-то во мне щёлкнуло.

Вся эта абсурдная ситуация — похищение из академии, странный допрос, потеря сознания, пробуждение в чужой постели в полупрозрачном платье в присутствии троих мужчин, один из которых только что почти... почти... — всё это обрушилось на меня лавиной, и я не выдержала.

— Нет! — выпалила я, вскакивая с кровати так резко, что одеяло слетело на пол. — Вы должны были никого не пускать сюда! И сами выйти из спальни!

Мои руки лихорадочно шарили вокруг и нашли единственное доступное оружие — мягкую, пухлую подушку с вышитыми серебряными нитями. Я сжала её в пальцах, чувствуя, как возмущение кипит во мне, требуя выхода.

— Мисс Кроус, успокойтесь... — начал было лорд Ардган с той самой раздражающей улыбкой.

Но я его не слушала. Я уже замахнулась.

Если я не могу ударить его кулаком, — мелькнуло у меня в голове, — то хотя бы подушкой!

И запустила.

Подушка описала в воздухе величественную дугу. Слишком величественную. Слишком длинную.

Она пролетела в добрых полуметре от головы Эларата, миновала плечо лорда Первича и с тихим шмяк вылетела в открытое окно.

Тишина.

Абсолютная, оглушающая тишина.

Я замерла, проследив взглядом за летящей за окно подушкой. Где-то внизу, в саду, раздался удивлённый возглас садовника, которого, видимо, только что чуть не прибило летящим снарядом.

Моё лицо горело так, что, казалось, могло расплавить железо.

— Я... это... она сама... — забормотала я, лихорадочно соображая, как выпутаться из ситуации.