«Возрожденная из пепла»

Но вместо того чтобы ответить, я сделала единственное разумное, на что была способна в тот момент: юркнула обратно под одеяло, натянула его с головой и свернулась клубочком, молясь всем богам, чтобы земля раскрылась и поглотила меня целиком.

Я больше никогда не покажусь на люди, — думала я в панике. Я останусь под этим одеялом до конца жизни. Буду питаться крошками от эклеров и умру от стыда в возрасте ста двенадцати лет.

— Хм, — раздался задумчивый голос лорда Ардгана. — И вы действительно считаете, что эта молодая дама способна самостоятельно вступить в сделку с «Блаженными Вратами»?

— Нет-нет, это совершенно исключено, — отозвался лорд Первич. И в его голосе, к моему ужасу, послышались нотки... веселья?

Из-под одеяла я услышала, как Эларат произнёс что-то тихим, низким голосом — слов я не разобрала, но тон был явно недовольным. Шаги удалились к двери. Раздался тихий разговор в коридоре, потом — звуки удаляющихся шагов.

А я всё ещё лежала под одеялом, обхватив колени руками, и чувствовала, как моё сердце колотится где-то в районе горла.

III. Ариетта и зеркало

— Миледи? — раздался тихий, мягкий голос.

Я приподняла край одеяла ровно настолько, чтобы увидеть краешек двери. В комнату вошла девушка в униформе горничной. На вид — моя ровесница, но в её глазах читалась такая мудрость и спокойствие, которых я не видела даже у старых профессоров.

— Меня зовут Ариетта, — произнесла она, слегка улыбнувшись. — Я здесь, чтобы позаботиться о вас. Хотите горячего чая? Или, может быть, вы предпочтёте сначала... э-э... избавиться от одеяла?

Я медленно, очень медленно высунула голову из-под укрытия. Моё лицо, наверное, было цвета спелого помидора.

— Чай, — хрипло произнесла я. — И... извините за подушку.

Ариетта рассмеялась — тихо, тепло, без тени насмешки.

— Не волнуйтесь, миледи. Садовник Томас привык. Прошлую зиму в него тоже попала подушка. Только та была меньше.

Я не удержалась и фыркнула. Смех вырвался сам собой — нервный, короткий, но искренний.

Ванна оказалась божественной.

Горячая вода с ароматными маслами расслабила напряжённые мышцы, смыла липкий страх последних дней. Я лежала в пене, закрыв глаза, и позволяла себе на несколько минут забыть обо всём — о допросе, о контракте, о «Блаженных вратах», о том, что я четверо суток провалялась без сознания в чужом доме.

Но стоило мне выйти из воды и обернуться в мягкое полотенце, как Ариетта и две другие горничные, которые до этого тихо суетились в соседней комнате, вдруг замерли.

— Госпожа Ариетта, — тихо произнесла одна из них, не сводя глаз с моей спины. — Обратите внимание...

Я обернулась, насколько позволяло полотенце.

— Лифа... — Ариетта подошла ближе, её голос стал серьёзным. — У тебя на спине... узор.

— Какой узор?

— Тонкие линии. Они складываются в рисунки, напоминающие цветы пионов. И эти узоры... они идут вплоть до кистей рук.

Я нахмурилась и осторожно провела рукой по спине. Пальцы ощутили слабые выпуклости, словно татуировка была не на коже, а под кожей. И эти линии... они были тёплыми. Почти горячими.

Сердце забилось чаще.

— Это... это всегда было у меня? — прошептала я.

Ариетта покачала головой.

— Нет, милая. Это проявилось сегодня. Когда вы были без сознания.

Прежде чем я успела осмыслить эту новость, горничные уже подхватили меня под руки и усадили перед большим трюмо. Они ловко, но настойчиво расчесали мои мокрые волосы, начали укладывать их, приговаривая что-то о «подходящем наряде для ужина».

— Лифа, тебе удивительно идёт этот цвет волос, — задумчиво произнесла Ариетта, разглядывая меня в зеркале. — Такой яркий, насыщенный. Никогда бы не подумала, что у тебя была с собой такая редкая краска.

Я моргнула.

— Какая... краска?

— Ну, та, которой ты, видимо, случайно покрасила волосы в ванне. Очень удачная случайность, надо сказать.

Я уставилась на своё отражение.

И замерла.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка.

Мои средне-русые волосы — те самые, которые я знала всю жизнь, которые были обычными, ничем не примечательными — исчезли. Вместо них по плечам струились языки пламени. Ярко-красные, с глубокими переливами цвета спелой сливы, они казались живыми, словно в них плясали настоящие искры.

— Нет-нет-нет! — выпалила я, отскакивая от зеркала так резко, что чуть не опрокинула табурет. — Что это такое?! Это же мои волосы! Почему они стали красными?!

Я лихорадочно затрогала пряди пальцами. Они были мягкими, тёплыми, живыми. И да, кончики пальцев слегка окрасились, словно я и правда сунула их в банку с краской.

— Неужели это связано с одеждой? — бормотала я, тряся головой. — Или краска на рубашке как-то повлияла? Ариетта, это же можно смыть, правда? Скажите, что можно!

Горничная мягко улыбнулась, но в её глазах мелькнуло что-то странное — намёк, который я не могла разгадать.

— Миледи, ваши волосы выглядят восхитительно. Красный цвет идеально сочетается с вашим нарядом.

— Но почему именно красный?! — почти взвизгнула я.

— Видимо, тот флакон, который вы случайно выбрали, действует уникальным образом, — уклончиво ответила Ариетта. — Возможно, это воздействие какой-то магической субстанции в составе.

Магической субстанции.

Я посмотрела на своё отражение ещё раз. Красные волосы. Незнакомые узоры на спине, которые пульсировали в такт моему сердцу. Странное тепло, которое я чувствовала внутри — не жар болезни, а что-то иное, живое, дышащее.

Что со мной происходит?

IV. Ужин

Вечером меня провели в маленькую, уютную столовую. Не в огромный зал, а в комнатку с камином, где горели свечи, а на столе были накрыты блюда на двоих.

Эларат уже ждал.

Он сменил парадный мундир на более простой, но не менее безупречный наряд: тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой по воротнику, чёрные брюки, высокие сапоги. Его светлые волосы были собраны в хвост, открывая острый профиль и высокие скулы.

Он остановился, увидев меня. И на мгновение — всего на одно, короткое, почти неуловимое мгновение — в его серовато-синих глазах мелькнуло что-то, что я не могла назвать иначе как узнаванием. Не удивление. Не интерес. А именно узнавание — словно он увидел кого-то, кого давно искал. Или кого-то, кого давно боялся увидеть.

Затем его лицо снова стало непроницаемым, как мраморная маска.

— Леди Кроус, — произнёс он, подходя к столу. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение, натянутая струна. — Вы выглядите... иначе.

— Это из-за краски, — поспешно ответила я, теребя прядь волос. — Горничные говорят, что моя одежда была обработана какой-то субстанцией. Я не нарочно. Я могу смыть это, если вам это не нравится. Я найду способ...

— Нет.

Это слово прозвучало так твёрдо, что я вздрогнула. Он уже сидел напротив меня, наливая вино в хрустальный бокал. Его пальцы были длинными, аристократичными, с тонкими серебряными кольцами. И эти же пальцы чуть-чуть дрогнули, когда он поднимал бокал.

— Оставьте как есть, — добавил он тише, не поднимая глаз. — Вам идёт этот цвет.

Я не знала, что ответить. Комплимент от человека, который час назад допрашивал меня под действием сыворотки правды, прозвучал почти оскорбительно.

Начался ужин — молчаливый, напряжённый, полный недосказанности. Блюда подавали бесшумные слуги: суп из лесных грибов, запечённая дичь с травами, фрукты в меду. Я почти не ела — кусок застревал в горле. Эларат ел мало, пил ещё меньше, и всё время, пока мы сидели, я чувствовала на себе его взгляд.

Он изучал меня. Не как студентку. Не как подозреваемую. А как... загадку, которую он боялся разгадать.

— Лорд Маркс, — не выдержала я наконец, отставляя бокал. — Почему я здесь? Почему не в академии, не под следствием, не в тюрьме, в конце концов? Вы сказали — домашнее обучение. Но это не похоже на обучение. Это похоже на...

— На что? — приподнял он бровь.

— На плен, — выпалила я.

Он усмехнулся. Впервые за весь вечер — настоящая усмешка, кривая, горькая.

— Если бы это был плен, леди Кроус, вы бы не смогли так свободно выражать своё мнение. И уж точно не бросали бы в меня подушками.

Моё лицо вспыхнуло. Он помнит. Конечно, он помнит — подушка улетела в окно при нём.

— Тогда что это? — настойчиво спросила я. — Вы говорите, что контракт поддельный. Что кто-то стёр мою память. Но вы не сказали — кто. И зачем. И почему... почему вы смотрели на меня в кабинете так, словно знали меня всю жизнь?

Его рука, державшая бокал, замерла в воздухе. На мгновение мне показалось, что он ответит. Что он расскажет всё. Но он лишь медленно поставил бокал на стол и провёл пальцем по его краю.

— Вы задаёте слишком много вопросов, Лифиния, — тихо произнёс он. И впервые за весь вечер он назвал меня по имени. Не «мисс Кроус». Не «леди Кроус». А Лифиния. От этого звука по спине пробежали мурашки. — Некоторые ответы могут оказаться тяжелее вопросов.

— Я имею право знать! — голос мой сорвался. — У меня убили родителей, когда мне было семь. У меня украли воспоминания. У меня украли даже мою внешность — посмотрите на мои волосы! Я не знаю, кто я!

— Знаете, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая боль, что я замолчала. — Вы знаете больше, чем думаете. Просто ещё не готовы это принять.

Он встал из-за стола. Я тоже порывалась встать, но он мягко, почти неуловимым движением, остановил меня:

— Сидите. Пожалуйста.

И тогда я спросила то, что мучило меня с самого утра:

— Мой медальон. Где он?

Эларат замер. Он стоял ко мне спиной, у высокого окна, за которым уже сгущались сумерки. Его силуэт был резок и неподвижен, как изваяние.

— Я сохранил его, — произнёс он наконец, не оборачиваясь. — Лично.

— Почему?

— Потому что... — он помедлил. — Потому что это единственное, что у вас осталось от них. А я... — он резко оборвал себя и повернулся ко мне. В его глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Я не забираю у сирот последнее. Даже если эта сирота — подозреваемая в сотрудничестве с «Блаженными вратами».

Он подошёл ко мне. Медленно, словно боясь спугнуть. Остановился в шаге от моего стула — ровно в том расстоянии, которого требовал этикет. Или... которого требовало что-то другое.

— Дайте мне, — протянула я руку.

Он не двигался. Смотрел на мою протянутую ладонь так, словно это была пропасть, через которую он не мог перешагнуть.

— Не сейчас, — сказал он тихо. — Когда вы будете готовы. Когда вы... поймёте.

— Что пойму?!

— Что этот медальон — не просто украшение, — произнёс он, и его голос стал почти шёпотом. — Это печать вашего рода. И она... пробудилась. Как и вы.

Моё сердце пропустило удар.

— Какого рода? — прошептала я.

Он не ответил. Вместо этого он сделал то, чего я никак не ожидала.

Он поднял руку — медленно, почти неохотно — и кончиками пальцев коснулся моей щеки.

Один лёгкий, почти невесомый штрих.

И в тот же миг я почувствовала его. Не его кожу. Не его тепло. А что-то гораздо более глубокое — словно в моей груди отозвалась чужая боль, древняя, тяжёлая, вековая. Одновременно с этим он резко отдёрнул руку, поморщившись, и я увидела, как на его пальцах выступили крошечные капельки крови.

— Простите, — выдохнул он, отступая на шаг. Его лицо было бледным, как полотно. — Я забылся.

— Что это было? — прошептала я, прижимая ладонь к щеке, где он меня коснулся. Щека горела. Не от обиды. От настоящего жара.

— Ничего, — отрезал он, и в его голосе снова зазвучала сталь. — Забудьте. Вы устали. Ариетта проводит вас в спальню. Завтра начинаются ваши занятия.

— С кем? — спросила я, но он уже шёл к двери.

— Со мной, — бросил он через плечо.

И вышел.

V. Галерея портретов

Ариетта ждала в коридоре. Она молча взяла меня под руку и повела по бесконечным коридорам дома лорда Первича. Я шла, как в тумане. Щека всё ещё горела. Пальцы Эларата — те, что выступили кровью — стояли у меня перед глазами.

— Ариетта, — тихо произнесла я, когда мы поднимались по винтовой лестнице. — Что он имел в виду? Печать моего рода? У меня не было никакого рода. Мои родители были простыми травниками.

Горничная остановилась на полувите. В тусклом свете факела её лицо казалось старше, чем днём. Гораздо старше.

— Миледи... Лифа, — произнесла она, и в её голосе дрожали нотки, которых я раньше не слышала. — Есть вещи, о которых я не имею права говорить. Но одно я скажу. Тот цвет волос, который теперь у вас... я видела его однажды. Давно. На портрете в закрытом крыле поместья. Портрете женщины, которая умерла больше трёхсот лет назад.

— И как её звали?

Ариетта сглотнула.

— Её звали Афиния. Афиния Кроус. Первая из вашего рода. И... последняя, пока не родились вы.

Она дёрнула меня за рукав, торопя дальше.

— Пойдёмте. Вам нужно отдохнуть. Завтра лорд начнёт ваши занятия. И поверьте мне, милая, — она остановилась у двери моей спальни и посмотрела мне прямо в глаза, — вам понадобится весь ваш сон. Потому что то, что он будет с вами делать... это не обучение магии. Это подготовка.

— Подготовка к чему? — прошептала я.

Она не ответила. Только тихо, почти беззвучно произнесла:

— К тому, что было написано в звёздах за тысячу лет до вашего рождения.

Дверь закрылась за ней. Я осталась одна в огромной спальне, освещённой лишь лунным светом, льющимся из высокого окна. Медленно, словно во сне, я подошла к зеркалу.

Огненно-рыжие волосы. Чужие глаза. И где-то там, на спине, узоры, которые я не могла увидеть, но чувствовала каждой клеточкой кожи. Они пульсировали. В такт моему сердцу. В такт чему-то ещё — далёкому, древнему, зовущему.

Я прижала ладонь к щеке, там, где меня коснулся Эларат. Жар не утихал.

И впервые за весь день я позволила себе подумать то, чего боялась больше всего:

А что, если я действительно не та, кем себя считала?

А что, если моя настоящая жизнь только начинается?

А что, если она будет очень, очень короткой?

За окном, в ночном небе, вспыхнула одинокая звезда — красная, как кровь, как волосы моей матери, как узоры, проступающие на моей коже.

А где-то в глубине поместья, в запертом кабинете, освещённом лишь камином, лорд Эларат Маркс сидел один.

На его столе не было бумаг. Не было отчётов.

Он сидел, сжимая в окровавленной ладони старый, потемневший от времени серебряный медальон с выгравированной птицей в круге пламени. Металл был горячим, почти раскалённым, но он не разжимал пальцев.

Он смотрел на капли своей крови, которые медленно засыхали на его коже — крови Стража, которая больше не могла касаться Ключа, не причиняя боли.

И впервые за много лет по его бледной щеке скатилась одинокая слеза, упав на холодное серебро медальона.

Потому что он знал то, чего ещё не знала она.

Он знал, как закончится эта история.

И он знал, что ничто — ни магия, ни власть, ни сама смерть — не сможет её изменить.

ГЛАВА 3. Возвращение в Академию, или Пожар, который всё изменил

I. Утро в карете

Карета качнулась на очередной кочке, и я едва не стукнулась виском о резное дерево дверцы. За окном мелькали деревья — те самые, что росли вдоль дороги от поместья лорда Первича к Столице. Их кроны уже начали желтеть, и ветер срывал с них листья, кружа их в воздухе, словно маленьких золотых бабочек.

Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и пыталась осмыслить происходящее.

Возвращение в Академию.

Слова Ариетты, сказанные утром за чаем, всё ещё звучали у меня в ушах: — Господин посчитал, что ваше домашнее обучение в поместье было... недостаточно структурированным. Вы должны продолжить занятия в Академии. Под его непосредственным руководством.

Под его непосредственным руководством.

Я провела пальцами по пряди волос — тяжёлой, горячей, живой. Красной. За ночь я так и не привыкла к этому. Каждое утро, просыпаясь, я на секунду забывала, кто я. А потом видела в зеркале незнакомку с огненными волосами и чужими, светящимися в полумраке глазами — и вспоминала.

Вспоминала всё.

Сны о родителях. Пробуждение в чужой постели. Подушку, улетевшую в окно. Ужин с Эларатом. Его палец, коснувшийся моей щеки и оставивший на своей коже капли крови. Узоры на спине, которые пульсировали в такт моему сердцу. Портрет Афинии Кроус — женщины, умершей триста лет назад и смотревшей на меня из рамы моими собственными глазами.

И его слова: «Это печать вашего рода. И она пробудилась. Как и вы».

Я закрыла глаза.

Печать рода.

Слово, которое должно было звучать величественно. А звучало — как приговор.

Потому что в легендах те, на ком лежала древняя печать, всегда гибли. Всегда умирали. Всегда возвращались — но уже не теми, кем были.

А я хочу остаться собой, — упрямо подумала я. Хочу быть просто Лифой. Травницей. Студенткой, которая не может запомнить простейшее заклинание. Девушкой, которая спорит с торговцами на рынке за медяки.

Но та Лифиния умерла. Вместе с той ночью, когда в её руках вспыхнул огонь, спасая раненую фею.

Карета остановилась.

Я подняла глаза. За стеклом — массивные дубовые ворота Академии, окованные железом. Те самые, через которые я входила и выходила сотни раз. Но сегодня они казались другими. Чужими.

Словно это была не Академия. А клетка, в которую меня возвращали.

II. Коридоры, которые шептали

Я вышла из кареты, и ноги мои сразу провалились в холодную лужу. Осень в Столице в этом году была ранней — воздух пах мокрой листвой, дымом из труб и чем-то ещё — чем-то металлическим, тревожным.

Озоном, — понял мой внутренний голос. Запахом магии перед грозой.

Я поправила плащ — тяжёлую тёмно-серую ткань, которую дала мне Ариетта. Капюшон должен был скрыть волосы, но я знала: это ненадолго. В Академии плащи носят только на улице. В коридорах — мантии. А мантии с капюшонами — только у преподавателей.

Студентке в капюшоне сразу же зададут вопросы.

Я шагнула внутрь.

Первое, что меня ударило, — это тишина.

Академия никогда не была тихой. Всегда — гул голосов, скрип мантий, звон магических кристаллов, рёв профессора Хеллпса с четвёртого этажа. Но сегодня коридоры казались вымершими. Стены — слишком высокими. Факелы — слишком тусклыми.

Они знают, — пронеслось у меня в голове. Они уже знают.

Я шла медленно, стараясь ступать бесшумно. Мои сапожки — новые, мягкие, подаренные Ариеттой — почти не издавали звука. Но всё равно — каждый мой шаг отдавался эхом в каменных сводах, как удары молотка по наковальне.

На повороте к лестнице я столкнулась с двумя первокурсницами. Они шли, прижавшись друг к другу, и о чём-то шептались. Увидев меня, они замерли. Их глаза — широкие, испуганные — пробежали по моему плащу, по капюшону, под которым всё равно предательски выбивалась прядь огненно-красных волос.

Одна из девочек ахнула. Тихо, почти беззвучно. Но в этом звуке было столько ужаса, что у меня сжалось сердце.

— Мисс Кроус... — прошептала она, и её подруга дёрнула её за рукав, шипя: — Тсс! Не смотри на неё! Мама говорила, что на таких нельзя смотреть!

— На каких? — тихо спросила я, хотя знала ответ.

Девочка побледнела ещё сильнее. Она попятилась, споткнулась о собственную мантию и чуть не упала. Её подруга схватила её за руку и потащила прочь — быстро, почти бегом.

Я осталась стоять посреди коридора, чувствуя, как внутри поднимается что-то холодное и липкое.

На таких.

Кто — "таких"?

Студенток с красными волосами? Сирот, которые подписывают контракты с работорговцами? Девушек, которые устраивают пожары?

Я сжала кулаки. Пламя — моё собственное, живущее под кожей — отозвалось на мою ярость лёгким покалыванием в кончиках пальцев. Я заставила себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Не здесь, — сказала я себе. Не сейчас. Ты не можешь позволить им увидеть, что ты боишься. Ты не можешь позволить им увидеть, что ты — это ты.

Я шагнула дальше.

III. Лекция, на которую я опоздала

Аудитория номер семь находилась на четвёртом этаже, в конце длинного коридора, увешанного портретами прежних директоров. Их глаза — написанные маслом, холодные, оценивающие — следили за мной с каждого полотна. Мне казалось, что они знают. Что они помнят. Что они шепчутся за моими спиной, когда я прохожу.

Вот она. Последняя.

Глупости, — одёрнула я себя. Портреты не шепчутся. Это ты начинаешь сходить с ума.

Дверь аудитории была закрыта. Из-за неё доносились приглушённые голоса — лекция уже шла. Я замерла, собираясь с духом.

Что я скажу? "Профессор, извините за опоздание, я была без сознания три дня после ритуала с феей, а ещё у меня теперь красные волосы и на спине узоры, которые пульсируют, как сердце"?

Звучит убедительно. Хеллпс сейчас так растрогается, что расплачется.

Я толкнула дверь.

Она отворилась со скрипом — и все головы в аудитории повернулись ко мне.

Десятки глаз. Студентов. Преподавателей. И — что меня по-настоящему напугало — нескольких взрослых мужчин в чёрных мантиях, которых я раньше не видела. Гости? Инквизиторы? Я не знала. Но их взгляды были тяжёлыми, оценивающими — как у людей, которые привыкли взвешивать души на весах.

И все они смотрели на мои волосы.

Капюшон сполз, когда я толкала дверь. Огненно-красные, тяжёлые, живые — они струились по плечам, словно в них плясали настоящие искры. В тусклом свете аудитории они казались почти светящимися.

Тишина была оглушающей.

А потом —

— КРОУС!!!

Профессор Морган Хеллпс стоял у кафедры. Его лицо было багровым, левая бровь подёргивалась так быстро, что казалась размытой. В руках он сжимал указку так крепко, что та трещала пополам.

Но в этот раз — в этот единственный раз — в его крике не было привычного гнева.

В нём был страх.

— Вы... — он запнулся, и я увидела, как его кадык дёрнулся. — Вы...

— Здравствуйте, профессор, — тихо произнесла я. — Я...

— Три дня, — перебил он меня. И в его голосе впервые за всё время, что я его знала, не было рёва. Только усталость. Только... что-то похожее на облегчение. — Три дня вы прогуливали мои лекции, мисс Кроус. Три дня.

Он помолчал. Провёл рукой по лицу — жест, который я никогда раньше у него не видела. Жест человека, который не знает, что делать с собой.

— Пройдите... — он запнулся. — Пройдите в кабинет директора. Немедленно.

Я моргнула.

— Профессор, я...

— Немедленно, мисс Кроус, — повторил он. И в его голосе снова зазвучала сталь. Но я уже видела — это была сталь, которую он сам себе приказал изобразить. Под ней дрожало что-то другое.

Я кивнула. Развернулась к двери.

И тут —

— Смотрите... — прошептал кто-то за моей спиной. — Это та самая Кроус. Та, что в кабинете директора была.

— У неё волосы... красные, как у ведьмы...

— Тсс! Она услышит!

— Говорят, она подписала контракт с "Блаженными вратами"...

— А я слышала, она сожгла свою мастерскую. Специально. Чтобы скрыть следы...

Шёпот. Тысяча шёпотов. Они липли к моей спине, как паутина. Я шла, не оборачиваясь, чувствуя, как каждый шаг даётся всё тяжелее.

Ведьма.

Контракт.

Сожгла мастерскую.

Они не знают правды. Они никогда не узнают правды.

Я вышла в коридор. Закрыла за собой дверь. И только тогда позволила себе выдохнуть.

Дрожащей рукой отерла лоб. На пальцах остался холодный пот.

Ну что ж, Лифа, — подумала я с какой-то дикой, истеричной иронией. Ты вернулась. И теперь все знают, что у тебя красные волосы. Все знают, что ты была в кабинете директора. Все знают, что ты — "ведьма".

Отличное начало учебного дня.

IV. Кабинет, который помнил всё

Кабинет директора был на том же месте. Четвёртый этаж. Мужское крыло. Массивная дубовая дверь, окованная железом.

Я стояла перед ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла.

А что, если он не примет меня? Что, если передумал? Что, если всё это было ошибкой — и красные волосы, и узоры, и сны о родителях?

Я постучала.

— Входите, — донёсся из-за двери знакомый, властный голос.

Я толкнула дверь и вошла.

Эларат сидел за массивным столом из красного дерева. На нём — те же пергаменты, те же чернильницы, те же сургучные печати. Окно за его спиной было открыто, и ветер шевелил тяжёлые бархатные шторы, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Но сегодня он выглядел иначе.