О снеге, клыках и звёздном свете

Он мотнул головой.

Одно короткое движение. Ни «да», ни «нет». Просто — мотнул.

Инга кивнула. Как будто этого было достаточно.

— Тогда готовьтесь, — сказала она. — Утром мы уходим. У вас всего ночь. Все. Я поведу вас сама.

Он не ответил. Только смотрел. И вдруг — медленно, осторожно — протянул к ней руку. Не к телу — к лицу. К щеке.

Инга ударила. Резко. Ладонью по его руке.

Вальгард не отшатнулся. Не убрал руку. Просто посмотрел на неё. И — усмехнулся. Одними уголками губ. Едва-едва.

А потом снова протянул руку.

Медленно. Не к щеке — к волосам. К тем прядям, что выбились из причёски и падали на лицо. Он коснулся их. Легко. Кончиками пальцев. Потом — глубже. Пальцы прошли по волосам, завели их за ухо. Осторожно. Как будто боялся, что она снова ударит. Или что она исчезнет.. увернется.

Она не ударила.

Она стояла. Смотрела. Её сердце билось чаще — он чувствовал это. Не ушами — кожей. Через пальцы. Через воздух.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что вразумила Хьярти. И за то, что не пострадала.

Инга вздрогнула.

Спасибо? Почему он смеет так печься о ней? Почему говорит это таким тоном — как будто она не наследница, не воин, а просто женщина? И почему её щёки защипало от прилива крови?

Она резко развернулась и пошла прочь. Не удосужив его ни ответом, ни кивком, ни взглядом.

А за её спиной, у самых ворот, Уллу уже увели. Её фигура — маленькая, тёмная, с сумкой на плече — мелькнула между скалами и исчезла за поворотом. Четверо стражей шли за ней, не оглядываясь.

Хьярти, стоявший у двери гостевого дома, проводил её взглядом.. Пока она не скрылась..

__________

Хьярти сидел на полу у очага.

Он не поднял головы, когда дверь открылась. Не посмотрел на Гуннара, который вошёл первым. Не посмотрел на Эйнара, который закрыл дверь. Не посмотрел на Рагнара, который остался стоять у стены, скрестив руки на груди. Он смотрел в огонь. И огонь отражался в его глазах — зелёных, мутных, уставших.

Гуннар подошёл и сел рядом. Не сказал ничего. Просто сел — тяжело, так, что пол под ним скрипнул, — и уставился в огонь вместе с ним.

Молчание длилось долго. Так долго, что в очаге успело треснуть полено, и искры взметнулись вверх, и одна из них погасла, не долетев до потолка.

— Ты её видел, — сказал Гуннар. Это был не вопрос.

Хьярти не ответил.

— Ты видел, как её увели.

— Да, — сказал Хьярти. Голос был хриплым, как у человека, который долго кричал.

— Ты понимаешь, что если бы ты пошёл за ней — вас обоих убили бы? Тебя — здесь. Её — в степи. Ингвальд не тот, кто прощает.

— Понимаю.

— А если бы ты убил стражника? — спросил Эйнар из своего угла. — Что тогда? Ты понимаешь, что горные потребовали бы твоей головы? Что Вальгард не смог бы тебя защитить? Что нас всех вышвырнули бы из гор, а союз был бы разорван?

Хьярти молчал.

— Ты понимаешь, — продолжал Эйнар, — что ты едва не погубил всё? Ради чего? Ради девушки, которую всё равно не смог бы удержать?

Хьярти поднял голову.

— Да, — сказал он. — Я понимаю.

Он сказал это ровно. Без злости. Без обиды. Просто — понимаю. И от этого Эйнар осёкся. Он ждал вспышки. Ждал крика. Ждал, что Хьярти начнёт спорить, доказывать, рваться. Но тот просто сидел. И смотрел в огонь.

— Тогда почему? — спросил Гуннар тихо.

Хьярти долго не отвечал. Потом сказал — так тихо, что слышали только те, кто сидел рядом:

— Потому что я не мог иначе.

— Ты мог, — отрезал Эйнар. — Ты мог остаться в доме. Ты мог не выходить. Ты мог дать ей уйти спокойно.

— Я не мог.

— Мог.

— Не мог! — Хьярти вскинул голову. — Ты не понимаешь!

— Тогда объясни.

Хьярти замолчал. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — зелёных, уставших, но всё ещё живых — что-то боролось. Слова. Чувства. То, что он не умел выразить. То, что он сам, возможно, не понимал.

— Я никогда… — начал он. Потом осёкся. Снова замолчал. Потом заговорил — быстро, сбивчиво, как говорят, когда слова рвутся из груди: — Я никогда такого не чувствовал. Никогда. Я знал женщин. Много женщин. В лесу. На границе. В походах. Я знал их всех — и ни одну не помню. Ни имени, ни лица. Пусто. Всё пусто. А её… Её я помню. Всё помню. Как она смотрела. Как она смеялась. Как она пахла.

Он замолчал. Сглотнул. Потом сказал — тише, почти шёпотом:

— Она пахла… волшебно. Травами. Костром. Свежестью. Я чувствовал её через стену. Я чувствовал её во сне. Я просыпался — и чувствовал. И это сводило меня с ума.

Гуннар переглянулся с Эйнаром. Рагнар, стоявший у стены, не двинулся.

— И что? — спросил Эйнар. — Что ты собирался сделать? Украсть её? Убить Ингвальда? Сжечь степь?

— Да, — сказал Хьярти.

— Что?

— Да. Я бы пошёл за ней. Я бы пошёл в степь. Я бы нашёл её. Я бы…

— Ты бы развязал войну.

Хьярти замолчал.

— Ты понимаешь это? — Эйнар шагнул вперёд. — Ты понимаешь, что если ты пойдёшь за ней — горные и степные сцепятся. А лесные — мы — окажемся между ними. Ты разорвёшь союз. Ты разрушишь всё, ради чего мы шли через перевалы. Ради чего Вальгард рисковал жизнью. Ради чего мы едва не погибли. Всё. Из-за одной девушки.

— Она не одна девушка, — сказал Хьярти.

— Для клана — одна.

— Плевать мне на клан!

— Вот именно. — Эйнар наклонился к нему. — Плевать. Ты думаешь только о себе. О своих чувствах. О своём желании. А клан? А лес? А все те, кто ждёт нас дома? Ты о них подумал?

Хьярти молчал.

— Ты подумал о Вальгарде? — продолжал Эйнар. — О том, что он не сможет тебя защитить, если ты пойдёшь против закона? О том, что его положение — как наследника — пошатнётся? О том, что его отец — старый, больной — может не пережить позора?

Хьярти опустил голову.

— Ты подумал о Гуннаре? — Эйнар указал на великана. — О том, что он пойдёт за тобой? Потому что он всегда идёт за тобой. Даже когда ты дуришь. Даже когда ты ошибаешься. Даже когда ты губишь всё, к чему мы шли.

Гуннар не сказал ничего. Но его молчание было красноречивее любых слов.

— Ты подумал обо мне? — Эйнар выпрямился. — О Рагнаре? О том, что мы твои братья? Что мы не бросим тебя, даже если ты будешь неправ? Что мы пойдём за тобой — и умрём за тебя? Ты об этом подумал?

Хьярти молчал.

— Нет, — сказал Эйнар. — Не подумал. Потому что ты никогда не думаешь. Ты живёшь сердцем. И это хорошо. Пока сердце не начинает диктовать тебе то, что разрушит всё вокруг.

Он отвернулся. Отошёл к столу. Взял чашку с водой — ту самую, что налил раньше, — и выпил залпом.

— Ты не пойдёшь за ней, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты уйдёшь с нами. Утром. В лес. Домой. И ты забудешь её. Со временем.

— Я не забуду, — сказал Хьярти.

— Забудешь. Все забывают.

— Я не все.

Эйнар обернулся. Его лицо было усталым. Старым. Таким, каким оно бывало только в самые тяжёлые минуты.

— Тогда ты будешь помнить её всю жизнь, — сказал он. — И это будет твоей ношей. Но ты не пойдёшь за ней. Потому что если пойдёшь — ты потеряешь не только её. Ты потеряешь всех. Включая себя.

Он поставил чашку на стол. Подошёл к своей лежанке. Лёг. Отвернулся к стене. Спать было рано, день только набирался. Но..

— Спи, — сказал он в стену. — Утром уходим.

Хьярти не ответил. Он снова уставился в огонь. И в его глазах — зелёных, уставших — отражались только угли. Тлеющие. Медленно гаснущие. Как он сам.

__________

Инга не спала.

Она сидела на кровати, поджав колени, и смотрела в очаг. Огонь горел ровно — так, как умел гореть только здесь, в доме её детства. Она знала этот огонь. Знала, как он трещит, как пахнет, как отбрасывает тени на стены. Знала каждый камень в этих стенах. Каждую щель. Каждую трещину.

Она не собиралась. Не укладывала вещи. Не проверяла клинок. Всё это было сделано давно — ещё днём. Просто сидела. И смотрела в огонь.

Перед глазами стояли лица.

Улла — бледная, с заплетённой косой, с сумкой на плече. Мать — лежащая на низкой лежанке, с лицом, в котором не осталось ни одной знакомой черты. Рунольф — смеющийся, с мечом на плече. Свейн — молчаливый, с книгой в руках. Младший — маленький, с обломком клинка. Отец — старый, усталый, с поседевшей головой.

Она не заплакала. Она давно не плакала. Просто сидела. И смотрела. И ждала утра.

Огонь мигнул.

Не погас. Не вспыхнул. Просто мигнул — как мигает пламя, когда в комнату входит кто-то. Инга подняла голову. Никого. Дверь закрыта. Окно закрыто. Она была одна.

Огонь мигнул снова. И на этот раз — погас.

Не так, как гаснет пламя, когда прогорают дрова. Не постепенно, не с треском. Просто — исчез. Разом. Как будто кто-то зажал его в кулаке. Тьма обрушилась на комнату, тяжёлая, плотная, как вода. Инга вскочила. Потянулась за клинком — но клинка не было. Она не помнила, куда его положила. Она вообще не помнила, как оказалась здесь. Где она?

Стены были не её. Не покои. Камень другой — чёрный, блестящий, будто смоченный водой. Потолок выше. Воздух холодный, сырой, пахнет землёй и чем-то ещё — гнилью. Сладковатой. Знакомой.

Она стояла не в доме вожака.

Она стояла в кузнице.

Той самой. Старой. Чёрной скалы. Где казнили Калле. Где была шахта. Где пахло серебром и смертью.

Огонь вернулся. Но не в очаге. Огонь был в горне — далеко, в глубине кузницы, — и его свет был не жёлтым, а красным, как кровь. Он дрожал, метался, и тени от него ползли по стенам, как живые. Они тянулись к Инге. Медленно. Кривыми пальцами.

Она попятилась.

И наткнулась на что-то.

Не на стену. На что-то мягкое. Тёплое. Живое.

Она обернулась.

Ранве стояла прямо перед ней.

Так близко, что Инга видела поры на её лице, видела белки её разных глаз — голубого и зелёного, — видела, как в них пляшет красный свет горна. Она не подошла. Не вышла из тени. Она просто — была. Как будто всегда стояла здесь. Как будто ждала.

И она улыбалась.

Эта улыбка была широкой. Неправильной. Слишком много зубов. Слишком ровной. Как у тех, кто не умеет улыбаться по-человечески и просто повторяет то, что видел.

— Ты, — сказала Ранве.

Голос был её. Низкий, гортанный. Но в нём было что-то ещё. Что-то, что шло не из горла. Что-то, что шло из-под пола. Из-под камня. Из шахты.

Инга хотела отступить. Не смогла. Ноги не слушались.

Ранве схватила её за руку.

Пальцы были холодными. Не как камень зимой. Как камень в шахте. Как то, что лежит на дне провала. Ледяными. И липкими. Как будто покрытыми слизью. Инга дёрнулась — но хватка была железной.

— Ты, — повторила Ранве, и её лицо оказалось ближе. Так близко, что Инга почувствовала её дыхание. Холодное. Сухое. Как из могилы. — Ты пустила его.

— Кого? — прошептала Инга.

— Бледного.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Инга почувствовала, как холод, что жил в ней с ночи на хребте, шевельнулся под сердцем.. Тяжело.

— Арнвида, — сказала Ранве. — Ты вернула его. Не душу. Тело. Оболочку. И в эту оболочку вошло то, что ждало. То, что было по ту сторону. То, что не должно было вернуться.

— Я не знала, — сказала Инга.

— Знала. — Ранве сжала её руку сильнее. Так, что кости затрещали. — Знала. Ты чувствовала. Когда тянула яд из рыжего — ты чувствовала, что тянешь не только яд. Ты чувствовала, что тянешь что-то ещё. Что-то, что тянется за тобой. Что-то, что хватает тебя за пальцы. Ты чувствовала это. И всё равно тянула. Потому что хотела спасти. Потому что хотела быть сильной. Потому что хотела быть той, кто может.

Инга молчала. Она не могла говорить. В горле стоял ком. Холод под сердцем рос. Он поднимался, как вода в колодце, и заполнял её изнутри.

— Ты пустила его, — сказала Ранве. — И он ушёл. Но он вернётся. Он всегда возвращается. Он идёт за тобой. Он уже идёт. Ты слышишь?

Инга прислушалась.

Сначала — тишина. Потом — шорох. Далеко. В глубине кузницы. У шахты. Как будто что-то ползло по камню.. Осторожно. Как зверь. Как тень.

Шорох стал громче. Ближе. Кто-то — или что-то — поднимался из шахты. Инга слышала, как скребут когти по камню. Как хрипит дыхание. Как стонет камень под тяжестью.

Она хотела бежать. Хотела закричать. Но не могла.

— Ты — узел, — сказала Ранве. — Так сказал шаман. Он не знал, что говорит. Он видел нить. Но не видел, за что тянет эта нить..

Шорох стал ещё ближе. Теперь он был за спиной. Прямо за спиной. Инга чувствовала дыхание — холодное, влажное — на своём затылке.. Тяжёлое. Хриплое. Зловонное. Как дыхание мёртвого.

— Оно идёт за тобой, — прошептала Ранве. — Куда бы ты ни пошла. Куда бы ты ни бежала. Оно найдёт тебя..

Она отпустила руку Инги. Отступила. И исчезла.

Не растворилась в тени. Не вышла. Просто — исчезла. Как будто её и не было. Как будто она и не приходила.

Инга осталась стоять. Одна. В темноте. С шорохом за спиной.

Она обернулась, когда дыхание стало тише.

И увидела только силуэт — тёмный, длинный, сгорбленный. Слишком тонкий. Слишком высокий. И глаза. Два глаза. Белые. Пустые. Как у тех, кто ходит по улицам во сне. Как у бледных.

Оно смотрело на неё.

И Инга проснулась.

Она сидела на кровати. В своих покоях. Очаг горел ровно — так, как горел всегда. Тени на стенах дрожали. Пахло дымом. Пахло домом.

Она провела рукой по лицу. Оно было мокрым. Потом. Влажным. Как будто она бежала. Как будто она кричала.

Она посмотрела на руку. На запястье — там, где Ранве схватила её, — остался след. Не синяк. Не ссадина. Просто — отпечаток. Холодный. Белый. Как будто пальцы были из льда.

Инга смотрела на этот след долго. Потом поднялась. Подошла к окну. Открыла ставни — и в лицо ударил холодный, влажный воздух. Снег шёл мелкий, колючий. Небо на востоке начинало светлеть. Сиреневым. Предрассветным.

Пора.

Она накинула плащ. Взяла клинок. Перекинула через плечо сумку. И вышла из покоев, не оглянувшись.

След на запястье не исчез.

Часть шестая. Лёд и кровь.

Тоннель.

Инга шагнула в трещину первой.

Не в ворота. Не в расщелину между скалами, которую знали все охотники и все дозорные. А в трещину. Узкую. Тёмную. Такую, что Вальгард, увидев её, не сразу понял: туда ли они идут? Это был не проход. Это была щель в камне — как шрам, затянувшийся коркой. Вертикальная. Кривая.

Она даже не замедлила шага. Просто повернула плечо, пригнулась — и исчезла.

Вальгард остановился.

Он стоял перед трещиной и смотрел в неё. Внутри было темно. Не серо, не сумрачно — темно. Как в закрытом глазу. Как в могиле. Как в том месте, куда не заглядывают даже звери.

— Идём, — сказал он.

Он не обернулся. Не посмотрел на своих. Просто пригнулся — его плечи едва прошли между стен — и шагнул следом.

Камень сомкнулся за ним.

Тьма была первой. Абсолютная. Плотная. Как вода на глубине. Она обнимала со всех сторон — плечи, голову, лицо, — и в ней не было ни ориентиров, ни направлений, ни верха, ни низа. Только камень под ногами. Только холод. Только собственное дыхание, которое вдруг стало слишком громким.

Вальгард замер. Он не боялся темноты — лесной волк не боится того, что было его колыбелью. Он вырос в сумраке. Он спал под корнями, в норах, в пещерах. Но это была не темнота леса. Это была темнота горы. Другая. Древняя. Чужая. Такая, какой не было на поверхности.

Потом впереди вспыхнул свет.

Слабый. Голубоватый. Живой. Он дрожал, как пламя свечи на ветру, — но ветра здесь не было. Он пульсировал. Медленно. Ровно. Как сердце. И от него по камню расходились тени — мягкие, дрожащие, похожие на круги по воде.

Инга стояла в трёх шагах.

Мох. Не тот, что растёт на деревьях в лесу. Другой. Тонкий, как паутина, он покрывал камни сплошным слоем — и светился. Голубым. Местами — зеленоватым. Местами — белым. Он рос не сплошняком, а узорами. Пятнами. Как будто кто-то разлил по камню светящуюся краску и дал ей высохнуть.

Вальгард шагнул ближе. Присмотрелся. Мох был живой. Он двигался, едва заметно — шевелился, как шерсть на загривке зверя. Когда Вальгард приблизил руку, мох потянулся к нему. Тонкие нити вытянулись, потянулись, как усики. И — отпрянули. Погасли. Стали серыми.

— Не трогай, — сказала Инга.

Он убрал руку.

— Он пьёт тепло, — сказала она. — Не убивает. Но забирает. Если долго держать — пальцы немеют.

Она пошла дальше.

Вальгард оглянулся. Гуннар уже вошёл — его огромная фигура заняла весь тоннель, и стены сдавили его с обеих сторон, так что он шёл боком, втянув голову в плечи. За ним — Эйнар, с копьём, которое он держал поперёк. Рагнар — беззвучно, как всегда. Хьярти — замыкал. Его рыжая голова выделялась в полумраке, как уголёк в золе.

— Что за дерьмо, — прошептал Хьярти, оглядываясь.

Гуннар ничего не сказал. Но Вальгард видел, как его огромные пальцы, сжатые в кулаки, чуть разжались. Он тоже смотрел. Все смотрели. Лесные волки никогда не видели ничего подобного. Лес был их домом — живым, тёплым, полным запахов и звуков. Здесь всё было иначе. Здесь было тихо. Здесь было холодно. Здесь свет шёл от камня, а не от неба.

Они шли.

Тоннель тянулся вниз. Всё время вниз. Камень под ногами был отполирован — временем, водой, телами. Он был гладким, как стекло, и скользким, как лёд. Вальгард ступал осторожно, проверяя каждый шаг. Инга шла уверенно. Она знала этот путь. Она знала его с детства.

— Держитесь правее, — сказала она, не оборачиваясь.

Вальгард посмотрел влево.

Слева была пропасть.

Он не сразу понял, что это пропасть. Тоннель расширялся — неожиданно, резко, — и с левой стороны открывался провал. Чёрный. Бездонный. Без единого отблеска. Камень обрывался, как отрезанный, и за ним была только тьма. Не такая, как в тоннеле — живая, светящаяся, — а другая. Мёртвая. Пустая. Такая, из которой не возвращаются.

Вальгард почувствовал, как из пропасти тянет холодом. Не сырым, не ледяным — другим. Мёртвым. Как из могилы. Он не знал, что там внизу. И не хотел знать.

Он шагнул правее. Ближе к стене. К светящемуся мху. Мох потянулся к нему, но не коснулся.

— Что там? — спросил Хьярти. Голос его был тихим — в тоннеле нельзя было говорить громко. — Внизу?

Инга не ответила.

— Инга.

— Ничего, — сказала она. — Ничего, что стоит знать.

Они пошли дальше..

Первое существо они увидели через сотню шагов.

Оно сидело у стены. Небольшое. Размером с барсука. Но это был не барсук. Шкура у него была не из шерсти — из камня. Серого, тёмного, покрытого трещинами. И на этой каменной шкуре рос мох. Тот самый. Светящийся. Голубые и зелёные пятна ползли по его спине, по бокам, по голове. Существо сидело неподвижно, уткнувшись мордой в камень. Оно не смотрело на них. Не могло. Глаз у него не было. Только гладкие впадины, заросшие мхом.

Рядом с ним, у самой стены, росли грибы. Высокие, тонкие, с яркими шляпками. Они светились сильнее мха — и свет был резче, злее. Голубой. Почти белый. Вальгард потянул носом. Запах был острый, химический. Ядовитый.

— Коккэ, — сказала Инга. — Не трогайте. Они слепые, но чуют тепло. Если тронуть — ударят. Каменной лапой. Перелом гарантирован.

Гуннар посмотрел на существо. Оно по-прежнему не двигалось.

— Оно живое?

— Живое. Просто не видит. Ест мох. И грибы. И спит. Большую часть жизни спит.

— Зачем оно здесь?

Инга не ответила. Она уже шла дальше.

Хьярти задержался на мгновение. Посмотрел на коккэ. Потом — на грибы. Потом догнал остальных.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я думал, что видел в жизни всякое. Но это...

— Молчи, — сказал Гуннар.

— Я не жалуюсь. Я просто...

— Молчи.

Хьярти замолчал. Но Вальгард видел: он улыбается. Криво. Восхищённо. Как ребёнок, который впервые увидел что-то удивительное.

Второе существо они увидели на повороте.

Оно стояло в нише — там, где тоннель расширялся в небольшую камеру, — и сначала Вальгард принял его за сталактит. Что-то длинное, тонкое, бледное. Потом оно повернуло голову.

У него не было кожи.

Или была — но прозрачная. Как стекло. Как лёд. Сквозь неё просвечивало всё: кости, длинные, тонкие. Внутренние органы — тёмные, пульсирующие, — светились изнутри. Размеренно. Ровно. Как сердце. Рога — ветвистые, переплетенные, как у оленя, — тоже светились. Изнутри. Как будто в них была налита лунная вода.

Существо стояло и смотрело на них. Глаза у него были — большие, тёмные, влажные.

Вальгард замер.

Существо смотрело. Долго. Потом — медленно, очень медленно — повернулось. И ушло. В темноту. Свечение двигалось вместе с ним — уплывало вглубь тоннеля, словно блеклый огонек в течении. Через несколько мгновений оно исчезло.

Никто не сказал ни слова.

Даже Хьярти.

Третьи появились внезапно.

Что-то мелькнуло над головой. Много. Мелкое. Быстрое. Вальгард вскинул голову — и увидел их.

Они висели на потолке. Маленькие. Пушистые. Как комочки меха. Глаза у них светились — ярко, зелёным, голубым, белым, — и от этого света по потолку расползались пятна. Крылья были сложены, но Вальгард видел: они покрыты чем-то. Блестящим. Как россыпь мелких камней. Как драгоценная пыль. Она переливалась, когда они шевелились, — и в этой темноте казалось, что потолок тоннеля усыпан звёздами.

А посреди лба у каждой — маленький рог. Кристальный. Прозрачный. Он тоже светился. Слабо. Синеватым.

Они перекликались. Тихо. Пискляво. Не как летучие мыши — мягче, музыкальнее. Как будто кто-то перебирал струны.

Хьярти остановился.

— Мотуси, — сказала Инга. Она даже не обернулась.

— Они... — начал Хьярти.

— Не трогай. Они безобидные. Но если схватить — рог впивается в ладонь. Яд. Слабый, но рука отнимется на день.

— Я не собирался.

— Конечно.

Она пошла дальше. Хьярти посмотрел на потолок. Мотуси висели гроздьями, перебирали крыльями, светили глазами. Одна из них — маленькая, с особенно ярким рогом — отделилась от потолка и спикировала вниз. Пролетела прямо перед лицом Хьярти. Замерла в воздухе. Посмотрела на него. Белые глаза. Кристальный рог. Пушистое тело.

Хьярти замер.

Мотуси пискнула. Тонко. Вопросительно. Потом — взмыла вверх и вернулась к остальным.

Хьярти выдохнул, провожая существо взглядом.

Вальгард наблюдал за ним. Молча. Он видел, как рыжий улыбается. Как в его глазах искрится зеленый огонек любопытства. Как он смотрит на этих существ, словно на настоящее чудо.

Он не сказал ничего. Но на сердце стало как-то легче. Даже темный, мрачный тоннель, наполнен своей жизнью и светом.

Они шли дальше.

Тоннель тянулся и тянулся. Он петлял, сужался, расширялся. Камень под ногами менялся — то гладкий, как стекло, то шершавый, как кора. Светящийся мох то покрывал стены сплошь, то исчезал совсем, оставляя их в темноте.

Вальгард смотрел под ноги.

Он видел трещины. Глубокие. Широкие. Уходящие вниз, в темноту. Инга обходила их. Каждый раз — по одному и тому же маршруту. Она знала этот путь. Она знала его так, как знают собственные ладони.

Он не спрашивал. Просто шёл.

Он думал о ней..

Он думал о том, как она стояла перед толпой. Как говорила. Как смотрела. Как ударила Хьярти — резко, точно, — и как тот сразу пришёл в себя. Он думал о том, как она вышла из гостевого дома после того, как вытянула яд из рыжего. Бледная. Дрожащая. С испариной на лбу. Он думал о том, как она смотрит на него. Как отводит взгляд. Как молчит.

Он думал о том, что она делает с ним.

Он не понимал этого. Не умел понимать. Но чувствовал. Как чувствуют холод. Как чувствуют тепло. Как чувствуют что-то, чему нет названия.

Он шёл за ней. Молча.

Тоннель кончился неожиданно.

Сначала появился свет. Не голубой. Не зелёный. Живой.. Он сочился откуда-то сверху — слабый, едва заметный, — и в этом свете Вальгард увидел: стены раздвинулись. Тоннель стал выше. Шире. И впереди — там, где камень смыкался с чем-то другим, — было небо.

Небо.

Серое. Низкое. Настоящее.

Инга остановилась. Обернулась. Посмотрела на Вальгарда.

— Дальше — перевал, — сказала она. — Тот, который не отмечен на картах. За ним — граница. Потом — лес.

Вальгард кивнул.

Он не сказал «спасибо». Не сказал «я рад». Не сказал ничего. Просто кивнул.

Она отвернулась.

И шагнула в свет.

Перевал.

Свет ударил, как кулак.

Вальгард зажмурился — рефлекторно, не успев подумать, — и всё равно увидел его сквозь веки. Белый. Резкий. Беспощадный. Он не сочился, не лился — он бил. Как будто кто-то распахнул дверь в мир, где не было ни тени, ни полумрака, ни мягкости. Только снег. Только небо. Только бесконечная, ослепительная белизна.

Он стоял и ждал, пока глаза привыкнут. В лесу свет был другим — живым, зелёным, просеянным сквозь кроны. Здесь он был мёртвым. Серым. Холодным.

Потом зрение вернулось.

И Вальгард увидел перевал.