Графиня Оболенская. Опережая время
- Горячая! Из крана! - Лиза сунула руку под струю и взвизгнула. - Маша! Потрогай!
- Колонка греет за четверть часа, и дров ест меньше, чем плита на те же вёдра, - сказала я. - Прислуга не таскает кипяток через полдома, рискуя ошпариться. Рядом ватерклозет с промывкою. Городская вода, ничего невозможного, надо лишь заранее продумать, где трубы, где слив, где топка.
Маша обходила комнаты не спеша, как на выставке, и на лице её всё отчётливее проступало выражение - а «почему у нас не так?!».
- Саша, - обернулась она ко мне решительно, - если ты не против, я привезу сюда маменьку. Нет! Папеньку. Он третий год бранится, что в кабинете тесно, и гостевых не хватает для многочисленных и частых гостей. Увидит твой диван и стену со шкафом… Ох, даже представить не могу, что с ним случится!.. Кто тебе это всё устроил?
- Моё бюро, - улыбнулась я. - Чертежи мои, работа мастера Красильникова и его подмастерьев с Владимирской. Привози папеньку с маменькой. Покажу, расскажу, а пожелают - сделаем и у вас. На то оно и бюро.
- А ведь Александра Николаевна нас сейчас, кажется, ловко превратила в ходячие афишки, - прищурилась Лиза.
- В самые дорогие мои афишки, - согласилась я, и мы одновременно рассмеялись.
В кабинете, куда мы вернулись пить кофе, Маша задержалась у стола, на котором лежал лист с эскизом лечебницы. Она долго разглядывала веерные крылья.
- И это всё ты? Сама?
- С помощниками. Но задумка да, моя.
- Господи, как я тебе завидую, - негромко сказала она вдруг. - Ты вон придумала, и твой прожект будет построен, воплощён в камне… А мне так никто не позволит. Воли мне не дают... Ты знаешь, что я на Бестужевские записалась? На словесное отделение. Целая война была, но всё же моя взяла. Маменька поохала - Смольный, говорит, ты окончила, чего ещё надобно? У курсисток одни папироски да нигилисты на уме! Но смирилась… А Василий дразнится: будешь, говорит, синим чулком... Вот и вся моя победа, Саша. Слушать про словесность два раза в неделю.
- Василию простительно обзываться, - вставила Лиза с лукавством. - Он жениться собрался, у него ум за разум.
- К слову, - Маша посерьёзнела, - тебя велено звать. Свадьба на Красную горку. Билет пришлют, как водится, перед венчанием. Маменька хотела осенью, но брат упёрся: весной. Он у нас нетерпеливый… Оба семейства почтут за честь видеть графиню Оболенскую.
- Делачку, - ввернула Лиза, и мы снова рассмеялись.
- Передай Зинаиде, что я счастлива за неё, - сделав глоток чая, попросила я Марию. - Как она? На балу мне показалось...
Девушки переглянулись, и смех мигом погас.
- Кашляет, - грустно вздохнула Маша. - Мучается, бедняжка. Доктора говорят слабая грудь, советуют кумыс и жить в Италии. Тётушки шепчутся, что Василию нужна жена покрепче. А Зина… ты же её знаешь. Усмехается и говорит, что намерена жить долго, назло докторам и тётушкам.
Я слушала её, а сама думала, что слабой грудью в этом веке называли всё подряд: и бронхит, и астму, и чахотку. Палочка Коха уже открыта, двенадцать лет как, а лекарства нет и не будет ещё полвека. Стрептомицин, изониазид… слова из другой жизни. Здесь от чахотки сгорают целыми семьями.
Я вдруг с пугающей ясностью, от которой вспотели ладони, осознала: ни я, ни близкие мне люди от этой хвори не застрахованы. Мы все дышим одним воздухом, и нет у меня ни прививки, ни антибиотика, только мытьё рук и удача.
Стоп. Хватит разводить панику на ровном месте! Я посмотрела в окно, где не по-зимнему ярко светило солнце.
Итак, что я знаю? У Зины кашель и бледность кожных покровов.
А вот есть ли жар по вечерам, ночной пот? Кровохаркание? Быстро ли теряет вес? Те симптомы, что описали девочки, размыты до бесполезности. С таким же успехом это может быть застарелый бронхит от сырых комнат, или астма, или малокровие. Доктора «кашель у хрупкой барышни» привычно записали в слабогрудые. А осматривал ли её кто-нибудь всерьёз?
Значит, так. Пойду к Склифосовскому, он, как директор в Клиническом институте, подскажет, кто из докторов поможет мне разобраться в недуге Зины. И ещё я непременно должна увидеть её сама, послушать, как она дышит, расспросить о том, о чём нынешние врачи спрашивать и не думают.
- Саша, ты с нами? - окликнула меня Лиза, я перевела взор на растерянно глядевших на меня девушек.
- Маша, - сказала я. - Я хочу навестить Зинаиду, устроишь?
- Конечно, - подруга посмотрела на меня внимательно. - А зачем тебе?
- Я читала о грудных болезнях. Много и без разбору. После гибели родителей только книги отвлекали меня от грустных мыслей… В общем, одно я усвоила твёрдо: «слабая грудь» - это не всегда страшная болезнь. Чаще это всего лишь пустая фраза, которой прикрывают незнание.
- Ты сейчас говоришь, как доктор, - заметила Лиза с любопытством.
- Уметь надо, - хмыкнула я, - казаться тем, кем не являешься.
- Вот уж точно, некоторые только и кажутся, - фыркнула Маша и добавила: - Хорошо, я всё устрою. Жди записку…
Потом был обед и пироги Прасковьи.
Елизавета рассказала про Ниццу. Мария о надоевших ей ухажёрах. Посмеялись, вспомнили учёбу в Смольном… Через час девочки засобирались.
Я стояла у окна и смотрела, как их сани сворачивают за угол, и думала о двух вещах разом. Что из всего наследства прежней Саши эти две - самое ценное. И что через неделю про диван-кровать и горячую воду в ванной будут говорить во всех гостиных столицы, а там, глядишь, и заказы пойдут. Реклама, которую не купишь ни в одной газете: восторг двух княжон, рассказанный маменькам.
После обеда приехала Степанида - по четвергам она привозила с Тринадцатой недельные ведомости, но по выражению лица помощницы я сразу поняла: у неё ко мне есть отдельный разговор.
- Замучилась я, Сашенька, - призналась она.
Разложив бумаги, тяжело опустилась на стул.
- Сама погляди, на мне все заказы и работники, ещё и Московское отделение пиши-отвечай. Кручусь, как белка, а дни не резиновые. Помощница мне нужна, чтоб закупки, счета, письма присматривала, а я бы основные дела вела, не отвлекаясь на рутину.
- Ищи, - согласилась я. - Или уже есть кто на примете?
- Есть, - Степанида сложила ладони на столе. - Аграфена Тихоновна Куницына. Вдова письмоводителя из казённой палаты. Тридцати трёх лет, грамотная, знает счёт и пишет без помарок. Десять лет мужнины дела вела. После его смерти перебивается перепиской бумаг по конторам, платят гроши... Я её по рынку знаю: она тебе про всякую лавку скажет, где выгоднее всего купить, и где не обманут. Всех перекупщиков наперечёт держит, кто с гнильцой, кто честный.
- Пока слышу одни достоинства. Где подвох?
Степанида замялась - редкое зрелище.
- Беда с характером, - созналась она. - Язык у неё... прямой и острый. Намедни купчихе Сазоновой в лицо неприятное сказала, и та её с крыльца согнала… Такая вот Аграфена.
Я улыбнулась:
- Степанида Кузьминична, ты мне сейчас не проблему описала, а рекомендацию. Да я за такой характер доплачивать готова... Вези её. Только уговоримся сразу о положении: она не приживалка и не прислуга. Помощница при управляющей с жалованьем, с ясным кругом обязанностей. Начнёт с закупок и переписки, справится - расти будет вместе с делом.
- Так и передам, - Кузьминична просветлела лицом и хмыкнула: - А ведь она, пожалуй, и правда тебе понравится. Вы с ней... - она поискала слово, - одной закваски…
- Даже так? - усмехнулась я. - Ладно, давай сюда ведомости.
С бумагами просидели до самых сумерек.
***
Сразу после ужина, не успела я выйти из-за стола, как на пороге возник Парфён и объявил о прибытии каких-то господ.
- Макар, стрелой за Громовым, - посмотрела на своего телохранителя, тот молча кивнул и отправился выполнять поручение.
Я, надев шубу, вышла во двор и застала момент, когда четверо незнакомцев чуть ли не строем направились к моему сараю.
Дворник Севастьян, появившись из-за угла, преградил им дорогу. Заслышав шум, из неприметной двери выскочил Костович, сжимая в руке гаечный ключ.
Я прошла вперёд и при свете фонаря рассмотрела их всех. Двое в простых тулупчиках да валенках, оставшиеся двое одеты куда примечательнее: один чиновник в форменной шинели с портфелем под мышкой, другой мужчина в отличной шубе с пышным воротником.
- Александра Николаевна Оболенская? - чиновник, заметив меня, вежливо поклонился. - Судебный пристав Санкт-Петербургского окружного суда Селиверстов, Павел Егорович. Прошу извинить за поздний час. Имею определение окружного суда об обеспечении иска: наложение ареста на движимое имущество, принадлежащее господину Костовичу Огнеславу Степановичу, где бы оное ни находилось, с составлением охранной описи. По сведениям взыскателя, имуществом является механический двигатель и находится он во дворе вашего дома.
- По чьему иску? - спросила я спокойно, сложив руки перед грудью.
- Взыскатель - потомственный почётный гражданин Сычёв, Игнатий Фомич. Сумма требований составляет девять тысяч сто сорок рублей с копейками, по векселям и заёмным письмам, приобретённым законным порядком.
Сычёв. Имя не сказало мне совершенно ничего… Девять тысяч с лишком - стало быть, собрали не всё: упрямый Аверьяныч и ещё кто-то пока держались.
Господин в шубе меж тем неторопливо подошёл ближе ко мне и учтиво снял шапку.
- Аренский, Валериан Осипович, присяжный поверенный. Имею честь представлять интересы взыскателя, - поклонился он мне. - Сударыня, прошу вас видеть в происходящем не более чем скучную судебную формальность. Охранная опись не лишает владельца имущества, она лишь оберегает его от… перемещений.
Говорил негромко, но так, чтобы слышали понятые и зеваки, непонятно каким образом объявившиеся подле моего дома в закатных сумерках. Это не случайность, кто-то собрал их здесь, будто на представление в театре.
- Севастьян, отвори ворота в сарай, - сказала я дворнику. - Государевым людям у нас препятствий нет.
Костович посмотрел на меня как на умалишённую. Аренский коротко глянул с проблеском интереса, впрочем, он тут же скрыл проступившие эмоции под маской холодной вежливости.
И, повернувшись к приставу, добавила:
- Приступайте, Павел Егорович.
Пристав кивнул, раскрыл портфель и шагнул к воротам, понятые, пряча глаза, потянулись за ним. Я стояла на утоптанном снегу, чувствуя спиной жадные взоры зевак, и думала только об одном: поскорее бы приехал Пётр Ильич.
Глава 8
Селиверстов оказался человеком педантичным до занудства. Он положил на верстак лист бумаги, обмакнул перо в дорожную чернильницу и повернулся к Костовичу:
- Придётся вам, господин Костович, называть мне части. Я в машинах ничего не смыслю. Что вижу, то и запишу, а оно, скорее всего, будет неверно. А нам надо всё в точности.
И началось самое мучительное для Огнеслава Степановича. Он, продолжая сжимать в руках гаечный ключ, глухо заговорил:
- Это маховик. Чугунный, литой. Одна штука.
- Ма-хо-вик, - старательно, по слогам выводил Селиверстов. - Один… А эти, зелёные которые?
- Рубашки охлаждения. Медные. Восемь.
- Восемь, - повторил пристав, записывая. - Местами с прозеленью…
Так и шло: пристав спрашивал, Костович отвечал, и двигатель, над которым он трясся столько лет, буквально на его глазах разбирали на составные и обращали в казённый инвентарь - и он ничего не мог сделать, только покорно перечислять.
Аренский наблюдал. Он отошёл к воротам, сложил руки за спиной и смотрел на всё это с выражением человека, который пришёл в театр на пьесу, чью развязку знает наизусть, - и всё же получает удовольствие. Изредка он довольно громко ронял понятым или приставу, учтивые замечания:
- Вы отметьте состояние, господин пристав, состояние непременно… Ржавчина, прозелень. Имущество в небрежении. Это к вопросу о том, умеет ли нынешний владелец беречь вверенное.
Он не мне это говорил, а зевакам у ограды. Складывал по камешку картину: полоумная графиня притащила во двор чужой хлам и не умеет за ним смотреть, а честные кредиторы вынуждены спасать своё добро. Я слушала и молчала. Ответить сейчас - значило проиграть, чего мне вовсе не хотелось.
Я просто терпеливо ждала.
Пётр приехал, когда Селиверстов дошёл до середины листа.
Мой адвокат спешился, кинул поводья Парфёну и, распахивая шубу на ходу, широкими шагами подошёл к сараю.
- Добрый вечер, господа, - поприветствовал он всех разом, и во дворе стало тише. - Продолжайте опись, господин пристав, не отвлекайтесь на меня, вы при исполнении. Я лишь взгляну на определение.
Селиверстов с готовностью подал ему бумагу, при этом явно выдохнув с облегчением, - когда рядом есть человек, знающий правила, значит, скандала не будет, и всё пройдёт спокойно и по процедуре. Пётр читал определение неторопливо, и по мере чтения лицо его становилось всё безмятежнее.
Аренский, почуяв неладное, отделился от ворот.
- Валериан Осипович Аренский, - представился он, слегка поклонившись. - Поверенный взыскателя. С кем имею удовольствие?
Вот как, он даже не потрудился выяснить имя моего поверенного. Настолько самоуверен? Ну, сам виноват.
- Громов, - отозвался Пётр, не отрываясь от документа. - Пётр Ильич.
Что-то в лице Аренского едва заметно дрогнуло. Имя Громова он знал.
- Поверенный госпожи Оболенской и учреждённого ею с господином Костовичем товарищества. - Пётр, наконец, поднял глаза, и в них не было ни вражды, ни любезности, только холодная вежливость. - Мы, кажется, не встречались в делах, Валериан Осипович.
- Опись законна, - вдруг поспешно заявил тот. - Определение окружного суда, всё по форме.
- К описи у меня вопросов нет, - согласился Пётр, складывая документ. - Как и к определению. Вопросы у меня к вам, Валериан Осипович. - Громов повернулся ко мне: - Александра Николаевна, что вам было сказано о существе этой описи?
- Что она оберегает имущество от перемещений, - ответила я. - Так, кажется, вы выразились, Валериан Осипович?
- Да, от перемещений, - подтвердил Аренский с любезной улыбкой. - Именно так. Имущество должно оставаться на месте до разрешения спора.
- Вот как? - приподнял брови Пётр Ильич, нехорошо улыбнувшись. - Прочтите вслух, Валериан Осипович, - и показал оппоненту определение, ткнув пальцем в нужную строку. - Вот здесь. Что именно воспрещается должнику Костовичу настоящим определением. Вслух, будьте любезны, тут понятые и любопытствующий люд, пусть слышат все.
Аренский сделал шаг назад, и не подумав взять протянутую бумагу.
- Полагаю, нет нужды…
- Есть, - перебил Пётр, и от его тона по двору будто потянуло сквозняком. - Вы ведь потратили время, чтобы объяснить моей доверительнице и всем остальным содержание судебного акта, не так ли? Извольте объяснить его теперь и мне.
Впрочем, настаивать Громов не стал, и, хорошо поставленным голосом, зачитал:
- «Воспретить должнику отчуждать, закладывать, дарить либо иным образом распоряжаться поименованным имуществом, а равно скрывать оное от взыскания»… Отчуждать. Закладывать. Скрывать. Здесь ни слова о перемещении, Валериан Осипович. Ни единого. Опись бережёт кредитора от того, чтобы вещь продали или спрятали. Ничего иного.
Аренский открыл было рот, но Пётр уже отвернулся от него к приставу.
- Господин пристав, зафиксируйте, будьте добры, в протоколе три обстоятельства. Первое. Поименованный двигатель - не есть свободное имущество должника Костовича. Двигатель передан в возмездное пользование товариществу по договору найма, заключённому и заявленному нотариально прежде, нежели взыскателем предъявлен хоть один вексель. Копию договора прилагаю, - Громов картинно извлёк из внутреннего кармана аккуратно сложённый лист и положил его на верстак, прямо перед Селиверстовым. - Второе. Товарищество как наниматель вправе пользоваться вещью по назначению, в том числе перемещать её для работ и производить с нею действия, составляющие цель найма, - то есть чинить, собирать и испытывать. Никакая опись этого права не отменяет, ибо оно возникло раньше ареста и обременяет самую вещь. Третье…
Он выдержал паузу. Аренский и все остальные успели понять, что худшее ещё впереди.
- Третье. Прошу зафиксировать, что поверенный взыскателя, господин Аренский, в присутствии свидетелей истолковал судебное определение расширительно - воспретив то, чего суд не воспрещал. Домовладелице, женщине, в отсутствие её поверенного и, заметьте, в поздний час, он объявил запрет, судом не наложенный. Я не берусь утверждать, оплошность это или расчёт. Но в протоколе отметьте.
Стало совсем тихо, зеваки прекратили шептаться, вытянули шеи ещё больше и во все глаза следили за происходящим, ловя каждое слово.
Я смотрела на Аренского и видела, как с него сходит буквально слоями его напускная учтивость. Он приехал разыграть спектакль о сумасбродке и честных страдальцах-кредиторах. Нанял зрителей. Как вдруг всё пошло не по плану.
Громов переписал весь сценарий под себя. И в новой пьесе Аренский выходил уже не спасителем чужого добра, а ловкачом, запугавшим беззащитную женщину несуществующим запретом.
- Вы передёргиваете, - пустил петуха он, резко смолк, откашлялся и договорил: - Я лишь предостерёг госпожу Оболенскую от опрометчивых действий…
- Вы предостерегли её от действий, которые закон дозволяет, - сложил руки перед грудью Пётр. - Это называется ввести в заблуждение. Будь на её месте человек несведущий, и без поверенного, он принял бы всё за чистую монету - и не тронул бы имущества, полагая, что не смеет. А ваш доверитель тем временем тянул бы дело, зная, что работа стоит. Вот отчего вы приехали сами, Валериан Осипович, вы прибыли лично, чтобы напугать Александру Николаевну.
Он произнёс это без всякого нажима, едва ли не сочувственно, отчего Аренский стал белее снега и, плотно сжав губы, молчал. Ему нечего было сказать - всякое слово теперь ложилось в протокол дотошного Селиверстова.
- Господин пристав, - Пётр снова повернулся к приставу. - Продолжайте опись, вас никто не торопит. Это важно и нам, и взыскателю, чтобы после никто не сказал, будто чего-то недостаёт.
- Да-да, Пётр Ильич, - с явным облегчением отозвался Селиверстов. - Всё честь по чести отмечу.
Вскоре дело было сделано. Когда Селиверстов посыпал лист песком и дал расписаться понятым, Аренский подошёл ко мне.
- Сударыня, - сказал он тихо, для меня одной. - Вы напрасно взяли столь боевой тон. Мой доверитель предпочёл бы уладить дело миром. За разумную сумму двигатель мог бы…
- Валериан Осипович, - перебила я так же тихо. - Передайте вашему доверителю - тому, чьё имя вы столь заботливо прячете за Сычёвым, что я запомнила сегодняшний вечер. Он сам выбрал объявить о себе вот так, во всеуслышание, вместо приватной беседы… Мне не по нутру люди, которые начинают переговоры с угроз.
В его глазах мелькнул неприкрытый интерес. Он поклонился и на сей раз ниже, чем требовал политес, и пошёл к воротам.
Двор стремительно пустел. Понятые разбрелись, зеваки, не дождавшись обещанного представления, расходились разочарованные. Селиверстов уложил протокол в портфель, козырнул и пообещал, что копия описи будет доставлена завтра.
Остались мы втроём: я, Пётр и Костович.
- Ну, Огнеслав Степанович, - задумчиво проговорил Пётр, и в голосе его прорезалась сильная усталость. - Работать вам никто не запретил, руки у вас развязаны.
Костович перевёл взгляд с него на меня, потом снова на него и тяжело опустился на перевёрнутый ящик.
- А я думал - конец, - выговорил он хрипло, - всё до винтика отберут. Стою, гляжу, как моё дитя на бумагу переписывают, и думаю: вот и всё, Огнеслав, отлетался ты уже окончательно… - он дрожащей ладонью потёр лицо. - Вы уж простите старика. Я на бумаги ваши серчал, помните? Осторожная, мол, барышня, а оно вон как обернулось. Кабы не ваш договор, забрали бы мотор сегодня же.
- Не забрали бы, - вздохнула я. - Двигатель только повод, Огнеслав Степанович. С его помощью кто-то хочет меня остановить, не дать нашему проекту воплотиться в жизнь.
Пётр остро посмотрел на меня, но никак не прокомментировал моё заявление.
Мы победили в первой стычке. Аренский уехал не разбитым, но задетым. А задетый расчётливый враг опаснее злого…
***
Маша привезла ко мне Зину через два дня.
Зина, наслушавшись восторженных рассказов подруг, захотела своими глазами увидеть чудо-мебель Оболенской. И я с удовольствием провела её по всем комнатам, показывая и рассказывая всё, что ей хотелось знать.
Будущая жена брата Маши имела тонкий стан, впалую грудь и большие печальные глаза дивного голубого цвета.
После променада по квартире мы втроём устроились в малой гостиной. Настя принесла нам чай со сладкими пирогами, и пока Зина делилась впечатлениями от увиденного, я слушала, как она дышит.
- Ты нынче как доктор, Саша, - заметила она, поймав мой взгляд. - Смотришь на меня, будто хочешь просветить насквозь.
- Может, и хочу, - не стала отпираться я. - Зина, ответь, пожалуйста, на мои вопросы про твой кашель. Только отвечай как есть, ничего не утаивая.
Она помолчала, потом перевела глаза на пляшущие язычки пламени в камине. Улыбка сошла с её лица.
- А тебе зачем?
- Затем, что «слабая грудь» - это не приговор и даже не диагноз. И я знаю, кто может помочь понять, как с этим недугом бороться.
Она удивлённо на меня покосилась, подумала мгновение и, тяжело вздохнув, кивнула:
- Спрашивай.
И я спросила: как давно её мучает кашель? Сухой или с мокротой? Бывает ли кровь? Ночная потливость? И получила обнадёживающие ответы: крови ни разу не было. Иногда потеет по ночам, по вечерам бывает лёгкий озноб.
Худеет ли?
Платья, пожалуй, стали свободнее, но она думала, это от нервов перед свадьбой.
Как кашель ведёт себя зимой, летом?
Летом, в деревне, ей всегда легче, а в городе к зиме хуже, и особенно дурно в их старом доме на набережной, в её спальне окнами на Неву, где вечная сырость…
Я слушала и составляла картину. Главное, пока не было крови и ночной пот не постоянный. Похудение сомнительное. Зато чёткая связь с сыростью в городском доме.
Не похоже на чахотку, но и отмести этот диагноз я тоже не могла. Описанные признаки слишком размытые и подходили к разным болезням, а на кону стояла жизнь. Гадать я не имела права.
- Зина, - помолчав, заговорила я, - а поехали со мной завтра к одному доктору? Уверена, он сможет подсказать нам, что делать дальше.
Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом и вдруг тихо спросила:
- Ты думаешь, у меня чахотка?
- Как раз таки думаю, что нет, не она, но нам надо убедиться. Поедешь?
- Поеду, - девушка расправила плечи и твёрдо кивнула.
К Склифосовскому отправились вдвоём на следующий день. Я предупредила профессора запиской, чтобы наше появление не стало для всегда занятого человека сюрпризом. Клинический институт помещался на Кирочной и представлял собой строгое, толково построенное здание. Меня проводили к Николаю Васильевичу сразу, стоило назвать имя.
Великий доктор при виде меня поднялся из-за стола и шагнул навстречу.
- Александра Николаевна! Какими судьбами? Что-то не так с Ольгой Аркадьевной? - обеспокоенно нахмурился он.
- Всё хорошо, Николай Васильевич, вашими молитвами. Точнее, вашими руками. Ольга Аркадьевна получила приглашение на новую службу и не так давно отбыла в Москву, а перед отъездом просила передать вам свою безграничную благодарность.
- Замечательно, что у неё всё сладилось, - покивал он, и я увидела, что он и вправду искренне рад.
- Николай Васильевич, знакомьтесь, Зинаида Сухово-Кобылина, моя подруга.
Доктор и Зина раскланялись, а я продолжила:
- И, прежде чем я расскажу причину нашего визита, не откажите принять подарок в благодарность за спасение Ольги.
Я кивнула Артёму, ждавшему в дверях. Он с помощью институтского служителя внёс подарок и поставил его посреди кабинета.
Это был инструментальный столик. Я долго думала, что подарить человеку, у которого есть всё, кроме дополнительных часов в сутках. Время мне было неподвластно, а вот немного облегчить сложную работу хирурга мне было вполне по плечу.
Предмет был сделан по моим чертежам: никелированный каркас на колёсиках, чтобы катать туда-сюда; столешница и нижняя полка из белого гладкого мрамора. Этот столик можно окатить кипятком, протереть карболкой - и через минуту он снова идеально чист.
Склифосовский, как загипнотизированный, подошёл ближе. Обошёл стол кругом, провёл ладонью по мраморной доске. Костяшками стукнул по краю, прислушался. Качнул на колёсиках. Заглянул под нижнюю полку, ощупал соединения в поисках щелей или мелких ямок, но, судя по довольно сверкнувшим глазам, ни одного изъяна не нашёл.
- Мрамор… Мрамор - это же решение! Моется, кипятка не боится, не ржавеет и карболка его не разъест! И эти ваши колёсики, чудо просто… И ни одной проклятой резьбы, где копится гниль… Кто вас надоумил, Александра Николаевна?