Графиня Оболенская. Опережая время

Глава 13

Интерлюдия

В кабинете Кербедза сегодня было не так душно, как обычно. Старик вместо привычного домашнего халата облачился в тёмный сюртук с крахмальной сорочкой, только мягкие войлочные туфли выдавали, что хозяин никуда из дому не собирается. Он сидел за столом и в четвёртый раз перечитывал докладную записку, привезённую накануне. Восемь листов, исписанных без всяких завитков чётким почерком: составы растворов, таблица кубиков, сроки выдержки, порядок взвешивания и испытания прессом, смета. Ни одного лишнего слова. Он и сам не написал бы лучше.

- Ай да барышня… - пробормотал старик и поймал себя на том, что улыбается. Откашлялся, сурово свёл брови, но через секунду лицо снова разгладилось - давно, очень давно его настолько сильно не радовала чья-то работа.

Гости съехались к полудню. Первыми прибыли Ратманов со Звонарёвым, следом, шумно отряхивая снег с бобрового воротника, вошёл Белелюбский - плотный, порывистый в движениях, с бородой на две стороны и цепкими, слегка прищуренными серыми глазами.

- Станислав Валерианович, дорогой, здравствуйте! Заинтриговали вы меня сверх меры. «Приезжайте, дело на год вперёд» - и ни слова более. Что стряслось? - пробасил он с ходу.

- Стряслось, Николай Аполлонович, - Кербедз дождался, пока лакей разольёт чай по чашкам, и подвинул гостю записку. Титульный лист он перед тем неспешно снял и положил под пресс-папье. - Извольте прочесть. А вы, господа, помолчите пока, - прибавил он, строго глянув на Ратманова со Звонарёвым поверх очков.

Те многозначительно переглянулись и просто кивнули.

Белелюбский взял бумагу и принялся читать, сперва быстро, по диагонали, потом споткнулся на какой-то фразе, насупился и вернулся в начало. В этот раз он не спешил, глаза двигались по строчкам помедленнее. На третьем листе он достал карандаш и принялся делать пометки на манжете.

- Так… - бормотал он. - Портландский чистый, портландский с трассом, с цемянкой крупного и мелкого помола… известково-пуццолановый для сравнения… разумно. Кубики тройками, чтобы случайность отсечь… выдержка в море и в пресной воде, для поверки. А это что? Взвешивать каждые три месяца, не вынимая из клетей… остроумно, господа, весьма остроумно. И смета - триста сорок рублей?! Да тут иной подрядчик на одни разъезды больше испросит!

Он отложил листы и хлопнул ладонью по столу.

- Ну-с, сдаюсь. Кто автор? Рука опытная, школа отменная, экономия во всём - я бы сказал, кто-то из военных инженеров, из кронштадтских. Или немец? Признавайтесь, Станислав Валерианович, откуда выписали такого работника? Я его к себе в лабораторию возьму, не торгуясь.

- Возьмёте? - переспросил Кербедз с подозрительной кротостью. - Слово?

- Слово! У меня для дельных людей завсегда место найдётся.

Звонарёв издал странный звук - не то кашель, не то сдавленный смешок, - и уткнулся в чашку. Белелюбский недоумённо оглянулся на него, потом на ухмыляющегося в бороду Ратманова.

- Да что с вами, господа? - удивлённо покачал он головой.

Кербедз неторопливо вынул из-под пресс-папье первый лист и протянул через стол.

«Программа испытаній цементныхъ растворовъ въ морской водѣ. Составлена для механической лабораторіи Института инженеровъ путей сообщенія графиней Александрой Николаевной Оболенской».

Вслух прочёл Николай Аполлонович, крякнул ошеломлённо и поднял полные растерянности глаза на Кербедза.

- Шутить изволите?

- Николай Аполлонович…

- Нет, позвольте! - перебил тот и потряс листом. - Оболенская - это которая барышня с Васильевского? Чертёжное бюро, о котором нынче весь Петербург сплетничает? Девица двадцати лет?!

- Она самая, - подтвердил Ратманов с нескрываемым удовольствием. - Формулу для расчёта бетона с железными прутьями, о которой вы наверняка слышали, - тоже она представила.

- Её отец - Николай Оболенский, путеец, царствие ему небесное, - вставил Звонарёв. - Я с ним много лет бок о бок прослужил. Порода, Николай Аполлонович. Порода и труд.

Белелюбский встал, прошёлся по кабинету от стола к окну, держа лист перед собой.

- Не верю, - объявил он наконец, замирая в центре помещения. - Не в бумагу не верю, бумага безупречна. Сомневаюсь, что барышня писала сама, без подсказчика. Тут знать надобно и о трассе, и о том, как море точит кронштадтскую кладку - об этом и инженеры не всякие слыхали, а она…

- А она лично объяснила, отчего римские молы в Путеолах две тысячи лет стоят, - перебил Кербедз. - И средство назвала. И знаете, что прибавила? Что верить не нужно ни ей, ни книгам. Наделать кубиков, утопить на год у форта, а после испытать прессом. Я столько лет над этим вопросом бьюсь, Николай Аполлонович, а решения не видел.

В кабинете стало тихо. Белелюбский вернулся к столу, сел и аккуратно сложил листы.

- Пресс, стало быть… - проговорил он задумчиво. - Хорошо! Везите вашу графиню ко мне в лабораторию, господа. Я сам прогоню её по всем статьям, от помола до пресса, и подсказчика, буде он есть, выведу на чистую воду в четверть часа. Но если она устоит… - он прищурился, - если устоит, то слово моё вы слышали.

- И в Совете за неё стоять будете? - быстро уточнил Ратманов.

- Первым буду, - твёрдо ответил Николай Аполлонович.

- Вот за этим я тебя и звал, - Кербедз откинулся в кресле, довольный, как кот у тёплой печи с миской сметаны. - Чаю ещё, коллеги? Нам с вами теперь целый год в одной упряжке работать, так что берегите себя. Ешьте мёд, да чай с молоком пейте.

***

Мороз стоял такой, что дым из труб поднимался отвесными белыми столбами, а полозья визжали на снегу, как несмазанные петли. На заимку в пятнадцати верстах от Иркутска Михаил Константинович Оболенский приехал ближе к пяти вечера.

Дела свои он почти закончил, послезавтра его ждала дорога назад, в столицу. Ему было грустно расставаться с этой щедрой землёй и такими же людьми, но Сашеньку одну он оставить никак не мог.

Чайная торговля, четверть века кормившая дом Оболенских-иркутских, со всеми складами, обозами и конторой в городе, перешла к компаньону: бумаги подписали ещё на неделе, задаток лежал в банке. Сибирцев, забирая дело, просил уступить и людей - караульную команду с заимки, о которой по всему тракту ходила добрая слава. Михаил тогда только усмехнулся: дело продать можно, людей не продают. Люди сами решат.

Заимка встретила его утробным рыком из-за частокола. По жерди вдоль забора, гремя кольцом по проволоке, неслась тёмная мохнатая туша размером с доброго телёнка: бурятский волкодав, каких караванщики держат при обозах и чайных складах. За первым поспевал второй.

- Цыть, Аргал! Свои! - раздалось со двора, и рычание тут же оборвалось.

Аверьян Данилович Шаньгин стоял посреди утоптанного двора - кряжистый, седой как лунь, в распахнутом полушубке, простоволосый на этаком морозе. Вокруг него полукругом сидел молодняк: шесть лохматых зверей, - и не сводил с него полных обожания глаз. Лучшего собачьего заводчика не было от Кяхты до Красноярска: караульных псов шаньгинской выучки купцы ждали по два года и платили, не рядясь. Поодаль курили у крыльца двое из караульной команды: отставной унтер Савватеев, георгиевский кавалер, и охотник Ерёма, бивший белку в глаз с тридцати шагов.

- Здравствуй, Аверьян Данилыч, - Михаил спешился и передал повод подбежавшему парнишке. - Гляжу, школа твоя в полном ходу.

- Здравствуйте, Михаил Константинович, - Шаньгин осмотрел свой полукруг и негромко скомандовал: - Гуляй!

Молодняк брызнул в стороны, а старый Аргал остался лежать у частокола, положив башку на лапы и держа ворота одним глазом.

Мужчины пошли вдоль двора неспешно. Шаньгин говорил, по привычке склоняя к собеседнику правое ухо - левое ему ещё в молодости отбило ружьём на медвежьей охоте.

- Собака вранья не терпит, - говорил он, кивая на псов. - Человека обмануть можно, собаку - никогда. Оттого при карауле она первое дело. Гравий под окнами шаги скажет, колокол людей подымет, а собака чужого учует, когда он ещё за версту умышляет. Эти, - он повёл подбородком на волкодавов, - морозу не боятся, подкупа не знают, брехать зря не приучены. У ворот голос дадут, чтоб хозяин знал, что чужой пришёл. А вот коли кто-то красться будет да через забор полезет, тут уж без голоса, молчком возьмут.

Михаил слушал старика с лёгкой улыбкой на лице, любил Шаньгин говорит о своих псах, часто повторялся, но ему всё это было простительно и никто никогда его не перебивал.

- Дела свои завершил? - наконец-то сменил тему Аверьян Данилыч.

- Да, Сибирцеву всё сдал, послезавтра выезжаю.

- Точно насовсем?

- Да, Аверьян Данилыч. Сашенька моя там совсем одна. Буду ей опорой.

Шаньгин одобрительно покивал и замолчал.

- Восемь голов, что сговаривались, готовы? - первым нарушил возникшую тишину Оболенский.

- Готовы. Аргал, сука его и молодняк, какой посмышлёней. Псы в самой поре, дорогу снесут.

- А сам? - Михаил посмотрел на старика. - Поехали со мной, Данилыч. Жалованье положу, какое скажешь, дом при деле. В Петербурге твоя наука нужнее, чем весь тамошний сыск.

Шаньгин усмехнулся в седую бороду и покачал головой.

- Стар я, батюшка, пересаживаться. Дерево в мои годы не перевозят, засохнет. А наука моя с тобой и так поедет, - он кивнул на крыльцо. - Савватеев моей школы, всю её до донышка взял. Он тебе и за псаря, и за караульного начальника. Бери его с семьёй и не сумлевайся.

- Поеду, Михаил Константинович, - отозвался от крыльца Савватеев, который, оказывается, слышал всё превосходно. - После службы всё одно где зимовать.

- Ерёма? - обернулся Михаил.

- Подумаю до вечера, - степенно ответил охотник.

- Поедет, - вполголоса заверил Шаньгин. - Куды ему деваться, вдовому. И Ложкиных бери, братьев: руки золотые, а верность собачья, это я тебе как человек одной ногой в могиле говорю.

- Скажешь тоже, - покачал головой Оболенский, - живи ещё столько же!

- Пф-ф! - фыркнул старик. - Поживу ещё, конечно, но… - и посмотрел на горизонт, куда медленно катилось солнце. - Ладно… Есть ещё что-то? Чем смогу, подсоблю, - и снова взглянул на собеседника.

- Есть, Данилыч. Присмотри мне из последнего помёта щенка. Самого смышлёного, для племянницы. Не караульного зверя на цепь, а чтобы при ней жил, в доме.

Старик, тихо усмехнувшись в бороду, свистнул негромко, по-особому. Из-под крыльца, переваливаясь, выкатился тёмно-бурый комок на толстых лапах, деловито пересёк двор и уселся точнёхонько между ними, задрав к людям круглую лобастую морду.

- Вот эта, - сказал Шаньгин, - из всего помёта одна девка, но не трусит, не суетится и на голос идёт с первого раза. Умница будет. К дороге её подготовлю, Савватееву накажу, как дальше учить.

Щенок тем временем обстоятельно обнюхал михайлов сапог, признал его годным и привалился к нему тёплым боком. Михаил присел на корточки, взял мохнатую морду в ладони, и из-под насупленных бровок на него глянули совершенно ясные, янтарные глаза.

- Ну, здравствуй, зубастое сокровище, - усмехнулся он. - Поедешь в Петербург, будешь мою Сашеньку охранять…

На следующий день Оболенский давал прощальный ужин в городском доме, и последним из гостей засиделся Аркадий Саввич Черемных - приятель ещё с той поры, когда оба, молодые поручики, тянули службу в Забайкалье. Черемных был из старого иркутского рода, дед его служил в Российско-американской компании, и семейные знакомства за океаном не оборвались даже после продажи Аляски. Нынешней осенью Аркадий Саввич как раз оттуда и вернулся, ездил через Сан-Франциско по меховым делам.

- Так и не расскажешь, что там, в бывших наших землях? - спросил Михаил, разливая по рюмкам. - Весь Иркутск гудел, что Черемных в Америку подался.

- А что там? - Аркадий Саввич поморщился и махнул рюмку одним движением. - Пустошь, Миша. Мох да комар, лесишко чахлый, дорог нет вовсе, ни пахать, ни сеять. В Ситке от нашего духу одни церкви остались да старики-креолы. Есть, правда, знакомец у меня, американец, мистер Коул из Сан-Франциско, - тот землями приторговывает. Возил меня, показывал участки: и под Ситкой, и дальше, на Кенае, у самой воды. Берите, говорит, Аркадий Саввич, нынче даром отдаю, а через десять лет озолотитесь. В Юно, дескать, уже золото моют, и по ручьям ещё найдут, и земля эта себя покажет.

- А ты что?

- А я что, я не мальчик, - Черемных хмыкнул. - Известное ихнее бахвальство: у американца всякая лужа - будущий Клондай… тьфу, будущая Калифорния. Золото в Юно моют, верно, да намывают слёзы. Я эту землю сам ногами прошёл: пустошь и есть пустошь, край света. Ответил ему вежливо, что подумаю. Мне, брат, теперь не до Аляски: я ведь тоже в Петербург перебираюсь, к лету. Сыновей учить надо, да и дела мои меховые нынче через столицу лучше идут, чем через Кяхту. Так что готовься, Михаил Константинович, от меня и там не спрячешься.

- Вот и славно, - рассмеялся Оболенский. - Вдвоём веселее будет сибирскую тоску по морозу разгонять.

Они просидели за полночь, и про американца с его участками Михаил вспомнил уже в постели, засыпая. Надо же - продают землю, которую сами у нас купили, и покупщиков не находится… Расскажу Сашеньке, подумал он сквозь дрёму, пусть посмеётся.

Выехали через день. Михаил считал: до Красноярска, дальше чугункой, если бог даст и заносов не будет… К середине марта поспевал впритык. Он обещал Сашеньке быть к её дню рождения, и намеревался явиться не с пустыми руками. Подарок его ехал в обозе, лохматый и лобастый, и всю дорогу ему предстояло расти. Михаил не смог удержаться и вообразил, как вручает щенка. Перед внутренним взором встала картина: племянница ахает от восторга, а Матрёна Ильинична так и вовсе в ужасе хватается за сердце.

А через год по дому будет ходить зверь, при котором можно спать с незапертыми дверями…

***

В особняке на Миллионной всё так же пахло кофе и дорогим табаком. Клейст сидел в низком кресле у камина и наблюдал, как Вернье читает письмо. Француз стоял у окна, и по лицу его, как всегда, нельзя было понять ровным счётом ничего.

- «Не исключают возможности уступки, буде условия окажутся достойными», - прочёл Вернье вслух, с удовольствием выговаривая русские обороты. - Какой слог у этого господина Громова. Точно поклон в менуэте: и любезно, и на шаг не подпускает… Итак, Роберт Фёдорович, графиня согласна торговаться. Мы ведь этого ждали, так?

- Так, - кивнул Клейст. - И скажу больше: Оболенская будет сговорчивее, чем кажется. Мои люди навели справки. За последнюю неделю графиня наняла второй дом под контору на Среднем проспекте. Хозяин, купец Гущин, взял с неё сто шестьдесят в месяц и хвалится этим по всему Гостиному. Далее… За Смоленским полем ею сняты канатные сараи, там ставят столярную мастерскую, закупают лес, ищут мастеров. Прибавьте жалованье инженерам, которых она набирает… - он раскрыл портфель и положил на столик лист с колонкой цифр. - Расходы её растут, как тесто на опаре. Барышня строит империю, герр Вернье, а империи прожорливы. Ей нужны деньги. Много и скоро. Старая машина в сарае для неё - мёртвый капитал, и она его продаст.

Люсьен отошёл от окна, взял лист, пробежал глазами.

- Складно, - согласился он. - Но что-то меня всё же смущает, Роберт Фёдорович. Эта дама, помяните моё слово, станет отвечать медленно и будет торговаться за каждый гвоздь… - он небрежно бросил доклад на столик. - Впрочем, пусть её. Торг нам на руку: пока говорят - не воюют. Отвечайте через Аренского, цену дайте низкую, обидную. Посмотрим, как быстро она вспылит и как быстро остынет: по этому узнаётся, насколько человеку нужны деньги.

Клейст сделал пометку в записной книжке. Вернье прошёлся по кабинету, остановился у карты, где серой лентой изгибалась Нева.

- И вот ещё что. Раз уж графиня завела мебельную мануфактуру… Обен давно жалуется, что ему не на что тратить моё жалованье. Пусть закажет у Оболенской кабинет, этот их знаменитый шкаф в стене, стол, что нынче в моде у русских. Заказчик с тугим кошельком вхож всюду: в контору, в мастерскую, в разговоры приказчиков… Пусть наши слушают внимательно, любая деталь, даже самая незначительная, может стать для нас бесценным сведением.

- Сделаем, - Роберт записал и это, а про себя отметил, что француз при всей его вальяжности не упускает ничего. - Что-нибудь ещё?

Вернье помолчал, глядя на карту, потом коснулся пальцем точки за Невской заставой.

- Да. Пошлите надёжного человека взглянуть на это заведение Ерофеева. Внутрь заходить не нужно, боже упаси, пусть с улицы посмотрит на ворота, забор, каков из себя сторож, когда возят уголь и когда гасят огни. Торг торгом, Роберт Фёдорович, но до вскрытия Невы осталось пять недель. Я привык иметь запасной план.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.