Графиня Оболенская. Опережая время
- Испытания особым порядком, - быстро ответил Ратманов. - Не «допустите девицу из милости». Пусть Совет назначит комиссию и проэкзаменует человека, представившего труд. По всей строгости, хоть втрое против обычного. Выдержит - звание и право подписи. Не выдержит - я готов уйти из института и более никогда не брать в руки карандаш.
- Почему вы полагаете, что я стану это двигать?
- Потому что вы, Станислав Валерианович, никогда не боялись, что скажут в департаменте. И вы впечатлены, не отрицайте.
Звонарёв предупреждающе кашлянул. Кербедз посмотрел на Ратманова долгим взглядом и вдруг весело хмыкнул.
- Дерзите, Андрей Львович. Всегда дерзили… Хорошо, - и положил ладонь на папку. - Расчёты я оставлю у себя и пересчитаю сам. Если всё так, как ты утверждаешь, составлю записку в Совет… Но у меня условие.
- Слушаем.
- Прежде записки я желаю говорить с самой Оболенской. С глазу на глаз, без переводчиков вроде вас. Мне надобно знать, чью голову я ставлю на кон рядом со своей: та ли это голова, что в бумагах, или бумаги писаны хором. - Старик потянул к себе колокольчик. - Привозите её. И передайте, чтобы не робела: экзаменовать её будет комиссия, а я всего лишь спрошу пару пустяков.
- Пару пустяков? - хмыкнул Звонарёв, поднимаясь. - У вас, помнится, на приёмке Волховского моста тоже были пустяковые вопросы, но их хватило, чтобы поседел подрядчик.
- Тот подрядчик воровал лес, - безмятежно отозвался Кербедз. - Те пустяки его и выдали.
***
Мотор погрузили на сани и повезли на новый адрес, два письма об этом загодя, как положено, были отправлены Аренскому и Селиверстову.
Мы ехали следом за двигателем: я, Костович и Мотя, которую я взяла с собой блюстительницей приличий.
За Невской заставой город поменялся. Особняки закончились, вдоль Шлиссельбургского тракта потянулись заборы, штабеля леса, кирпичные корпуса с закопчёнными окнами. Пахнуло гарью и рекой. Костович молча смотрел в окно на проплывающие мимо постройки.
- Приехали, - сказала я, когда сани свернули к воротам с вывеской, читавшейся через одну букву: «Мѣднолитейное и механическое заведенiе А. Т. Ерофѣева». - Хозяин умер пять лет назад, а наследники так и не смогли продать здание, - прокомментировала я.
Сторож отворил ворота, и мы въехали во двор.
Заведение было невелико: кирпичный главный корпус в один этаж, с высокими окнами; сбоку литейный двор под навесом; в глубине сарай и сторожка с дымящей трубой. Сын Ерофеева, не дождавшись покупателя, решился на арендное содержание - со всеми машинами, с правом пользования горнами, за настолько адекватную плату, что моя вторая помощница, увидев контракт, одобрительно поджала губы.
Костович выбрался из саней и прошёл вперёд, цепко осматриваясь, и выражение глубочайшего сомнения на его лице вскоре сменилось удивлением, складка меж бровей разгладилась.
- Это… что же это? - спросил он, оглянувшись на меня.
- Это наш маленький завод, Огнеслав Степанович. Идёмте, я вам всё здесь покажу.
В главном корпусе было холодно, наши шаги отдавались эхом под тёмным потолком. Я вела изобретателя вперёд, а он смотрел и никак не мог насмотреться, поверить, что это вовсе не сон.
- Вот станочное отделение: токарный станок, сверлильный, строгальный и наждачное точило, всё на трансмиссии от паровичка, ремни целые, паровичок проверен, работает исправно; вот кузница о двух горнах, мехи новые, наковальни; это комната под модельную, окнами на юг, тут встанут верстаки для деревянных форм. Дальше литейный двор и вагранка, - перечисляла я, следуя впереди.
У вагранки Костович притормозил. Обошёл её кругом, заглянул в лётку, постучал по кожуху костяшкой указательного пальца, прислушался к звуку. Потом положил на кирпичную кладку обе ладони и постоял так, будто грел руки, хотя вагранка была ледяная.
- Своя плавка, - медленно проговорил он. - Александра Николаевна, вы понимаете, что это? - оглянулся он на меня, глаза его горели звёздами от восторга. - Двенадцать лет я кланялся чужим литейщикам. Приносил модели, платил вперёд, ждал очереди, получал брак и кланялся снова, потому что идти было некуда. А тут… - он ещё раз стукнул по кожуху. - Футеровку перебрать надо. И желоб я бы переложил. А так… Работать можно!
Он двинулся по литейному двору, на глазах молодея, и принялся распоряжаться пустотой: сюда опоки, тут сушить стержни, модельщика посадим к свету, а формовку - вон туда, подальше от ворот, чтобы не студило… Мотя, замёрзшая, ушла к сторожке - я слышала, как она через двор выговаривает сторожу за копоть на стёклах.
Я дала Костовичу ещё минуту, а потом позвала:
- Огнеслав Степанович! Есть разговор, и он не из простых, давайте сядем.
Сели в конторке, где от печки, протопленной к нашему приезду, держалось какое-никакое тепло. Я выложила всё по порядку: Сычёв, контора Клейста, французские деньги. Кому-то по ту сторону границы его двигатель понадобился настолько, что этот кто-то потратил девять тысяч на скупку долгов и нанял лучших петербургских крючкотворов. И всё ради того, чтобы мотор Костовича работал на них, а не на нас.
Костович слушал, и с каждым моим словом темнел лицом.
- Полагаю, шевелиться они начали давно, просто не спешили, а наш с вами союз стал для них неожиданностью, так совпало, и противник ускорился…
Когда я дошла до Клейста, Костович встал и нервно заходил по конторке.
- Я чувствовал! - и в сердцах ударил кулаком в раскрытую ладонь. - Нутром знал, что дело нечисто! Иностранцы… Двенадцать лет никому не был нужен ни я, ни мотор, ни дирижабль мой, комиссия похоронила - своя, русская! А тут на тебе!
- Всё так. Теперь слушайте, что я предлагаю, - я подождала, пока он снова сядет. - Большой мотор в машину не встанет, и вы это сами прекрасно понимаете. Предлагаю взять его за образец. Мастера снимут с него мерки, модельная переведёт кривые в формы. Когда последний шаблон ляжет в шкаф, а прошения о привилегиях на младшего уйдут в департамент… - я поймала взгляд собеседника и договорила: - Мы продадим большой мотор взыскателю. Дорого. Пусть заплатят по нашей цене. Их деньгами мы отольём младшего и погасим ваши векселя.
Продать арестованное имущество самому взыскателю мы вполне могли, и суд от такого исхода будет счастлив. Мотор ведь не заложен, он описан в обеспечение долга, и запрет у нас один: нельзя сбыть его тайком на сторону. А мировая с взыскателем - исход образцовый: спор погашен, все довольны, дело закрыто. Аренский сам напрашивался на это полушёпотом. Из цены зачтутся векселя, разницу доплатят живыми деньгами, пристав снимет арест. Наём наш помехой не станет - прекратим его тем же днём. А главный узел этой конструкции затянул сам Аренский, ещё при описи и понятых, а значит, покупатель письменно уведомлён, что мотор Костовича в разобранном виде и даже позеленел местами, поэтому в будущем с нас взятки гладки, если вдруг мотор не заведётся, а он не заведётся, уж я об этом позабочусь…
От нас же требуется одно-единственное: никогда, нигде, ни при ком не назвать этот мотор исправным. Одна хвастливая фраза - и у них появится иск об обмане. Поэтому будем молчать.
Воцарившуюся после моих слов тишину нарушало ворчание сторожа за стеной да дробный стук лома по льду у крыльца.
- Продать, - повторил Костович севшим голосом. - Отдать врагам своё?.. Александра Николаевна, вы понимаете, что предлагаете? Это же дитя моё. Я, пока его строил, всю душу вложил, я при нём восемь лет жил, жену свою из-за него потерял… - он осёкся, махнул рукой и отвернулся к окну.
Я молчала. Утешать его сейчас значило врать, а торопить - потерять.
- Вы торгуете моим сердцем, - глухо донеслось до меня.
- Вовсе нет, Огнеслав Степанович, - я подошла к нему и встала рядом. - Ответьте мне на один вопрос, только честно. Что вам важнее: чтобы этот мотор остался при вас или чтобы машина с железным сердцем поехала?
Он молчал долго. Смотрел на двор, где под навесом, укрытый рогожами, лежал его зверь, разобранный на узлы.
- Машина, - выговорил он наконец. - Что вы спрашиваете, будто не знаете?.. Конечно, машина.
- Тогда ваш мотор не умрёт. Он весь, до последней кривой, перейдёт в шаблоны и воплотится в другой своей версии, кто знает, вероятно, она будет лучше прежней, меньше, но мощнее? А им достанется полтораста пудов мёртвого чугуна и меди… В любом случае, если вы скажете нет, я его не продам. Решать вам.
Огнеслав Степанович поглядел на меня искоса, тяжело вздохнул.
- Мёртвого? - подловил он меня. - Хитрая вы, Александра Николаевна, - покосился он на меня, и в уголках его глаз собрались смешливые морщины. Затем он вернулся к столу, сел, положил ладони на столешницу и пальцами простучал какой-то незатейливый мотив.
- Ладно, барышня. Ваша правда: цепляться за старика глупо. Будет вам мотор меньше и мощнее.
***
Интерлюдия
Санкт-Петербург
Особняк на Миллионной
Клейста приняли без доклада: лакей молча взял у него шубу и повёл в кабинет с горящим камином, в воздухе витал запах дорогого табака.
Хозяин дома, Люсьен Вернье, состоял при французском посольстве по торговой части и по бумагам; обязанности его были необременительны: выставки да переписка о коммерческих договорах. Было ему сорок пять лет; красив, умён и опасен. По-русски говорил прекрасно, но с Клейстом всегда общался только по-французски.
- Садитесь. Порадуйте меня, месье Клейст. Когда мотор Костовича будет у меня?
Клейст сел, положил свой портфель на колени и спокойно ответил:
- Положение таково, месье Вернье: векселя собраны, опись наложена, двигатель, как мы того и хотели, под арестом. Далее… Появились непредвиденные обстоятельства. Имущество обременено наймом, договор заявлен нотариально прежде предъявления взысканий, и оспорить его скоро нельзя: иск о заключении найма во вред кредиторам суд станет слушать не раньше осени. Вчера двигатель перевезли на другой адрес, за Невскую заставу, в арендованное литейное заведение. Перевезли с письменным уведомлением пристава. Придраться не к чему, люди графини не делают ошибок, - Роберт прочистил горло и договорил: - Месье Вернье, забрать мотор силой бумаг сейчас невозможно. Остаётся лишь ждать.
Люсьен соединил пальцы домиком и холодно посмотрел поверх них на собеседника:
- Ждать… Как же не вовремя появилась эта графиня со своим товариществом! Ещё месяц назад мы бы купили мотор Костовича без помех!
- Месяц назад ваши доверители изволили совещаться, - заметил Клейст. - Я писал в декабре, что медлить не следует. Ответ пришёл в конце января. Нет ничего удивительного, что нас кто-то обогнал. Месье Вернье, - примирительным тоном сказал Роберт, - уверен, со временем мы убедим Оболенскую расстаться с мотором, наберитесь терпения.
- «Со временем» меня не устраивает, - Вернье откинулся на спинку кресла. - Слушайте внимательно, месье Клейст. В апреле мотор должен уйти морем с первой навигацией. Ускоряйтесь. Как вы этого добьётесь, меня не волнует. Хоть угрозами.
- «Угрозами» моя контора не занимается, - возразил Клейст, вставая и перехватывая портфель за ручку. - Мы работаем законно, об этом было условлено с самого начала. И осмелюсь напомнить то, о чём вы осведомлены лучше моего: нынче, когда Париж и Петербург обнимаются на всех парадах, человеку вашего положения скандал обойдётся дороже любого мотора. Моя медлительность - это ваша безопасность. Всё, что можно сделать законом до навигации, будет сделано. Честь имею, месье Вернье.
Оставшись один, Люсьен встал и подошёл к окну.
- А если закона не хватит… - Вернье, глядя на огни ночной столицы, изогнул губы в хищной улыбке, - подберём контору посговорчивее, без правил и условий. В этом городе находится всё, были бы деньги.
Глава 11
К Зине я поехала на три дня позже, заранее извинившись перед девушкой, потому что мне нужен был Лидваль, а он был занят на обмерах морозовской лечебницы.
Лидваля я всё же дождалась, и сегодняшним утром мы наконец-то выехали к Сухово-Кобылиным. Мотя устроилась рядом со мной, держа на коленях корзину, где под полотенцем остывали пироги Прасковьи. Фёдор Иванович сел напротив и поставил в ноги кожаную сумку с инструментом.
День выдался ясный. С крыш капало, на солнечной стороне снег осел и потемнел, и дворники лениво сгребали его в рыхлые кучи вдоль тротуаров. У съезда с Николаевского моста мальчишка торговал вербой с пушистыми почками, не иначе выгнал ветки в тепле, и, несмотря на то что до Вербного ещё жить и жить, люди всё равно покупали. Нева лежала во льду, но у быков уже чернели промоины.
Дом Сухово-Кобылиных стоял на Английской набережной, старый, в два этажа с антресолями и фасадом на Неву. Я внимательно его оглядела. Штукатурка по цоколю облупилась, из-под неё проглядывал тёмный кирпич, а над окнами второго этажа по стене веером расходились широкие рыжие потёки. Я тронула Лидваля за рукав и указала подбородком наверх. Он посмотрел в ту сторону и, прищурившись, понятливо кивнул.
Лакей принял шубы и повёл нас наверх. Вера Платоновна, невысокая, полная дама в кружевной наколке, из-под которой выбивались седые колечки, встретила нас в дверях гостиной.
- Графинюшка, голубушка, наконец-то! - она расцеловала меня в обе щёки, отступила и растерянно уставилась на Лидваля с его сумкой.
- Вера Платоновна, это мой инженер, Фёдор Иванович Лидваль, - представила я. - Мы к вам не только обедать. Прежде я хочу осмотреть Зинину спальню.
- Спальню? - часто заморгала она. - Помилуйте, зачем же? Зина ничего мне не сказала…
- Затем, что в ней сырость, которая губит вашу дочь. Мы с Фёдором Ивановичем найдём, откуда мокнет, и подскажем вам, как всё поправить.
Вера Платоновна прижала ладонь к кружевам на груди.
- Батюшки! Да разве же графини таким занимаются…
- Александра Николаевна занимается, - донеслось с лестницы. Зина спускалась к нам, придерживая подол, и я отметила про себя перемены к лучшему: на щеках лёгкий румянец, тени под глазами посветлели, и держалась она прямее.
- Маменька, Саша руководит целым архитектурным бюро. Ей по званию положено, - она обняла меня и шепнула в ухо: - Гуляю. Молоко пью. Окна отворяю всякий день, маменька в ужасе. Сплю теперь в бывшей классной, окнами во двор, и представь - кашляю вдвое меньше.
- Вот и славно, - улыбнулась я в ответ, - а теперь покажи мне свою спальню.
Мотя осталась с хозяйкой - вручать пироги и вести разговоры, на которые она была великая мастерица. Мы втроём поднялись на второй этаж.
Спальня стояла нежилой и не протопленной уже третьи сутки - внутри было жутко холодно. Кровать под чехлом, у окна туалетный столик, в простенке между окнами зеркало в бронзовой раме. Окна глядели на Неву, на лёд в синих полыньях у разводья.
Лидваль поставил сумку на пол и достал складной аршин, отвес и длинное шило.
- С вашего позволения, Александра Николаевна, начну с угла.
- Хорошо, Фёдор Иванович.
Работал он молча и аккуратно. Простучал костяшками наружную стену от угла до окна - звук вышел глухой. У подоконника обои вздулись пузырём; Лидваль поддел кромку шилом, отвернул, и под бумагой открылась штукатурка в тёмных разводах.
- До кирпича промокла, - заметил он. - И давно. По кромке плесень пошла.
В наружном углу от потолка тянулась вниз серая полоса, к плинтусу она расширялась. Я приложила ладонь к простенку между окнами - камень тянул холод так, что заломило пальцы. Для сравнения приложила руку к внутренней стене, у двери: она оказалась просто прохладной.
Лидваль тем временем перебрался к изразцовой печи, старой кладки, с медными дверцами. Открыл вьюшку, присел, чиркнул спичкой и поднёс огонёк к устью топки. Пламя стояло ровно, едва подрагивая.
- Тяги нет, - заключил он. - Дымоход забит, либо сажа, или галка гнездо свила. Печь топят, а жар в комнату не отдаётся, весь труд впустую, оттого здесь и не просыхает.
Затем Фёдор занялся окном: подёргал створки, провёл ладонью вдоль притвора и поднёс к щели зажжённую свечу, и пламя легло набок.
- Рамы рассохлись, дует, - отметил он. - Но это мелочь, столяр за день подгонит и промажет. - Записал что-то в свою книжечку, смерил аршином простенок, откос, высоту от пола до подоконника.
За дверью послышались быстрые шаги, и в спальню вплыла Вера Платоновна, а следом Мотя с виноватым лицом человека, который не смог удержать периметр.
Хозяйка дома увидела отвёрнутые обои, исковырянную штукатурку, инженера на корточках перед её печью - и ахнула, широко раскрыв глаза.
- Стену!.. Стену ковыряют! Фёдор Иванович, голубчик, да что же это?..
- Маменька, - Зина взяла её под локоть, - Фёдор Иванович ничего не ломает. Он, как доктор, ищет проблему этого дома, чтобы её устранить.
- Вера Платоновна, - вздохнула я, теперь понимая, почему Зина не предупредила мать заранее, - мы сейчас сходим вниз, надобно поглядеть на дом снаружи, а после я всё вам подробно расскажу.
На набережную вышли втроём: я, Лидваль и Зина, с горлом, закутанным в два оборота тёплым шерстяным шарфом. Дворник Кузьма, вызванный лакеем, топтался рядом и косился на нас с опаской. Солнце стояло уже высоко, в его лучах наст на мостовой блестел полированной гладью. Мимо проехали дровни, гружённые сеном, лошадь шумно фыркала, без задора везя свою ношу.
- Извольте сюда, - Лидваль отвёл нас на десяток шагов от фасада и указал вверх.
«Отсюда» всё читалось как по писаному. Водосточная труба шла по стене правее Зининых окон, и на высоте второго этажа её колено разошлось на стыке - между звеньями чернела щель в два пальца. Рыжие потёки начинались ровно от этой щели и расходились по стене так, что накрывали простенок и оба окна. Выше, над карнизом, провис жёлоб, край его оторвался и торчал в сторону.
- Кузьма, - обернулась я к дворнику, - давно труба худая?
Дворник помялся, зачем-то стянул шапку и, скомкав её в руках, ответил:
- Годов пять, барыня. Я управляющему докладывал, ей-богу, докладывал. Он говорит: по осени справим. А по осени то одно, то другое…
- Пять лет, - повторила Зина медленно. - Столько лет я кашляю. А этот… управляющий всё твердил: все старые дома сырые, чего вы от меня хотите?
- Чего хотите? - нахмурилась я, недовольно поджав губы. - Уволить его хотим… Ладно, идёмте в тепло.
Мы зашагали обратно, и я, посмотрев на задумчивую Зину, поделилась мыслями:
- Считай, вода бежит не по трубе, а по стене. Кирпич воду впитывает, к морозам она в нём замерзает и буквально рвёт штукатурку, летом же стена не успевает просохнуть из-за тех же дождей. Изнутри топи не топи - без толку, пока снаружи поливает. Твоей комнате досталось сполна: и худая труба, и северная сторона, и глухой дымоход, и рассохшиеся рамы.
Зина остановилась и снова посмотрела вверх, на рыжину во всю стену, и плотно поджала губы.
В гостиной нас ждал накрытый к чаю стол. Вера Платоновна усадила всех, сама примостилась на краешке кресла и сложила руки, приготовившись слушать мои выводы.
- Дело поправимое, - начала я, и она облегчённо выдохнула. - Первое, что нужно сделать сейчас же, не откладывая: комнату топить и проветривать ежедневно, мебель от наружной стены отставить на аршин, зеркало перевесить, а к рамам позвать столяра. Жить там никому нельзя до самой осени. Второе: как сойдёт снег, пустить кровельщиков: жёлоб и трубу перебрать заново, колено заменить, кровлю над этим крылом проверить. Третье… Штукатурку в спальне отбить до кирпича, и не меньше трёх недель сушить стену жаровнями, и лишь потом штукатурить заново. И последнее - печник. Дымоход прочистить, вьюшки перебрать, под (прим. автора: это дно топки, нижняя кирпичная площадка, на которой горят дрова, отсюда «подовый хлеб», значит, испечённый прямо на поду) переложить. Если после всего этого углы зимой всё же будут стынуть, обошьём стену изнутри по рейкам, с воздушным зазором, но сдаётся мне, до этого не дойдёт.
- Смету составлю к четвергу, - вставил Лидваль. - По первому прикиду работа встанет рублей в четыреста, с материалом.
- Четыреста… - Вера Платоновна прижала дрожащие пальцы к губам. - Дорого больно… Что же, - она тряхнула головой и спокойнее добавила: - Пусть так, здоровье важнее. Александра Николаевна, - она повернулась ко мне, - голубушка, делайте, как считаете нужным.
- Дом у вас крепкий, Вера Платоновна, - улыбнулась я мягко. - Ему нужен уход, только и всего. Мастеров пришлю своих, проверенных, сделают всё отлично.
Лидваль откланялся - ему предстояло много работы, и я отпустила его в бюро. За столом стало по-домашнему: привезённые пироги пошли в ход, Вера Платоновна потчевала и рассказывала, какова Зиночка была в детстве. Зина закатывала глаза и просила маменьку пощадить гостей.
Посыльный явился, когда подали второй самовар. Лакей внёс на подносе узкий конверт:
- Из Клинического института, барышне Зинаиде Модестовне. Ответа ждут-с.
За столом стало тихо. Зина взяла конверт, я увидела, как побелели её губы от переживаний, представляю, какая буря взметнулась внутри неё! У меня самой сердце забилось чаще. Девушка, явно сдерживая нетерпение, сломала печать, развернула листок и быстро пробежала строчки глазами, затем аккуратно положила бумагу на стол, разгладив сгиб ногтем.
- Зиночка, - не выдержала Вера Платоновна, - да не томи же!
Зина перевела взгляд с натюрморта, висевшего на стене, на свою матушку, затем на записку и негромко зачитала:
- «Сударыня, мокрота ваша исследована. В трёх препаратах, окрашенных по способу Коха, туберкулёзных палочек не найдено ни единой. Чахотку отклоняю с чистой совестью. Наличествует застарелый катар бронхов, каковой лечению поддаётся. Жду вас завтра к девяти часам утра для повторного осмотра и назначений. Прошу не опаздывать: в десять у меня обход. Верещагин».
Вера Платоновна повернулась к образам в углу, перекрестилась и тихо заплакала, ссутулившись, не обращая внимания на нас. Мотя поднялась, обняла её за плечи и запричитала что-то утешительное. Зина же смотрела на скатерть немигающим взором.
- Пять лет, - едва слышно прошептала она. - Пять лет я гадала, доживу ли до тридцати. Приданое просила не шить… - она осеклась, коротко выдохнула и подняла на меня блестящие от слёз глаза. - Не буду плакать… Реветь не буду, вот ещё, - и смахнула слезу, крупной жемчужиной скатившуюся по бледной щеке. - Саша, т-ты поедешь завтра со мной к доктору?
- Заеду в половине девятого, - кивнула я.
- Хорошо, - Зина быстро встала, подошла к матери и поцеловала её в мокрую щёку. - Маменька, будет вам. И велите подать наливки, что ли. А я нынче же напишу Василию. Всё как есть напишу: и про катар, и про сырую стену. Пусть знает, какое сокровище берёт - с починенными лёгкими и с починенным домом!
Наливку принесли, и все выпили за здоровье, за доктора Верещагина, за скорую свадьбу и даже за водосточную трубу, чем рассмешили заплаканную Веру Платоновну. Посыльному Зина черкнула короткий ответ: буду к девяти.
В передней, пока лакей подавал нам шубы, она задержала мою руку в своей.
- Спасибо, Сашенька. Я… я не знаю, как тебя благодарить…
- Твоей счастливой улыбки будет более чем достаточно, - порывисто обняла её я.
***
Завезя Мотю домой, поехала дальше, на Тринадцатую.
Солнце к трём часам ещё держалось над крышами, с карнизов звенела капель. Крыльцо бюро я увидела издали: у самых дверей стояли двое господ, один прохаживался туда-сюда, второй грелся на солнце, привалившись к перилам, и оба явно чего-то ждали.
В приёмной было не протолкнуться. На лавке вдоль стены сидели заказчики, все стулья заняты, у конторки Куницына выдерживала натиск подрядчика, доказывавшего, что ему было обещано на вторник.
- Обещано вам на четверг, вот и запись, - Куницына развернула к нему журнал. - Придёте в четверг и получите свой документ, ни днём ранее.
Подрядчик крякнул, но более спорить не стал. Из-за двери чертёжной доносился голос Щусева, жарко с кем-то спорящего.
Степанида перехватила меня в сенях и увела в угловую.
- Видала? - она прикрыла дверь и опустилась на стул. - И так с утра до вечера, всякий божий день. Вчера двое не дождались, ушли. Дожили: заказчики на улице стоят, хорошо хоть солнышко, а зарядит дождь - что, зонты им выдавать? Тесно нам, Сашенька. Со всех сторон зажимают.
- Нашла что-нибудь?
- Нашла, - она придвинула ко мне исписанный лист. - На Среднем, близ Четвёртой линии. Каменный дом, в два этажа, окна большие, зала внизу такая, что хоть сейчас ставь чертёжные столы в два ряда. Прежде страховое общество сидело, съехали в собственный дом. Печи я смотрела, исправные, сухо везде. Одна беда - хозяин, купец Гущин, цену заломил: сто шестьдесят в месяц! - Степанида возмущённо пристукнула ладонью по столу. - Красная цена такому дому сто двадцать, ну сто тридцать, я ему в лицо так и сказала. А он мне: не нравится, матушка, - другие возьмут. И ведь возьмут, ироды, вот что обидно.