Развод с драконом. Хозяйка его проклятой лавки

Глава 2. Лавка, которая выбирает хозяйку

Колокольчик качнулся ещё раз.

На этот раз не прозвенел. Василиса стояла посреди тёмной лавки, глядя на маленький медный кругляш на прилавке, и пыталась убедить себя, что старые дома скрипят, металл иногда двигается от сквозняка, а слова, произнесённые стенами, вполне могут быть следствием усталости. Последнее объяснение продержалось секунд пять.

— Хорошо, — сказала она. — Допустим, мы познакомились.

Никакого ответа.

— Ты знаешь моё имя. Я пока не знаю твоего. Это невежливо.

Слева тихо щёлкнула половица.

— Считаю это признанием вины.

Василиса сняла промокший плащ и повесила его на крючок возле двери. Потом вспомнила кое-что гораздо важнее разговоров с недвижимостью. Она резко развернулась и взялась за ручку. Тёплая. Как и несколько минут назад. Василиса нажала. Дверь открылась без сопротивления. Снаружи лежала улица Старых Фонарей — мокрая, синяя от странного света, пустая.

Она закрыла дверь. Снова открыла. Улица осталась на месте.

— Вот так значительно лучше.

Замок щёлкнул. Василиса замерла. Потянула ручку. Дверь распахнулась. Она медленно посмотрела на замок.

— Ты сейчас демонстрируешь, что не запираешь меня?

— Если да, запомни. Это единственная причина, по которой я пока не выбежала наружу с криком.

Колокольчик не шевельнулся. Василиса закрыла дверь в третий раз. Только теперь позволила себе осмотреться как следует. Лавка была заметно больше, чем казалась с улицы. Узкий фасад должен был вмещать одно небольшое помещение, но пространство уходило далеко в глубину, ломалось нишами и поворотами и будто не очень интересовалось правилами городской архитектуры.

Слева поднимались высокие резные полки. Справа тянулась грязная витрина. Под потолком висела тяжёлая латунная люстра без свечей. В дальнем конце помещения начиналась лестница на второй этаж. А под лестницей находилась маленькая закрытая дверь. Василиса подошла ближе. На ней висела металлическая табличка. «Не обещать вслух».

Она перечитала.

— Это совет или угроза?

Где-то наверху глухо стукнуло. Будто кто-то переставил стул. Василиса медленно сунула руку в сумку и нащупала перламутровую рукоять ножа для бумаги. Потом посмотрела на лестницу.

— Нет.

Она вытащила руку.

— Сначала правила. Потом чудовища.

Собственный голос немного помогал. За три недели в новом мире Василиса уже выяснила: если достаточно долго говорить уверенно, часть страха начинает верить. Она поставила сумку на прилавок и начала выкладывать вещи. Книги законов. Кошель. Щётку для волос. Перчатки. Свёрток белья. Нож. Ключ от лавки она положила последним.

Металл коснулся дерева — и по прилавку пробежала золотая искра. Василиса отдёрнула пальцы.

— Не драматизируй.

Лавка словно обдумала замечание. И ничего не сделала.

— Спасибо.

Сундук оставался у двери. Тащить его наверх сейчас не хотелось настолько, что Василиса была готова объявить первый этаж спальней и решить проблему вертикальных перемещений законодательным запретом. Она нашла за стойкой огарок свечи. Стоило поднять его, как люстра над головой ожила. Один тёплый огонёк. Второй.

Потом ещё четыре сразу. Василиса подняла голову.

— Это можно было сделать до того, как я полезла за ножом.

Свет дрогнул. Не в ответ. Наверное. Она решила именно так. Теперь помещение выглядело меньше похожим на склеп и больше — на давно закрытую лавку. Пыль лежала везде. На полках. На полу. На витрине. На маленьких деревянных ящиках за прилавком. На резных балках. На старой лестнице.

Пыль была настолько основательной, что имела почти имущественные права. Василиса провела пальцем по ближайшей полке. Под серым слоем оказалось тёплое медовое дерево.

— Значит, завтра уборка.

Что-то покатилось у неё за спиной. Она обернулась. Из тёмного прохода возле лестницы медленно выехало ведро. Пустое. Остановилось ровно посреди пола. Потом вверх.

— Сегодня?

Рядом с ведром упала щётка.

— Прекрасно.

Она подошла к ведру.

— А вода тоже сама?

— Так и знала.

Василиса подняла его. Ведро оказалось полным. Она едва не выронила. Вода внутри была чистой и тёплой.

— Начинаю понимать, почему тебя прокляли. Характер отвратительный.

Люстра горела совершенно невинно.

* * *

Через час Василиса уже ненавидела пыль лично. Лавка, судя по всему, ненавидела её ещё сильнее. Стоило Василисе очистить одну полку, как золотая прожилка в дереве становилась заметнее. После третьей полки откуда-то появилась чистая тряпка. После пятой ведро самостоятельно переместилось ближе.

— Даже не думай, что я считаю это помощью.

Ведро больше не двигалось.

— Обиделась?

Ничего. Василиса усмехнулась и выжала тряпку. Усталость после суда, дороги и всей ненормальности последних недель постепенно менялась. Тело ныло, волосы выбились из причёски, ногти стали серыми от грязи, зато с каждым очищенным куском дерева ей становилось легче дышать. В замке она почти ничего не могла изменить.

Там всё уже было решено до неё. Какой должна быть спальня. Во сколько подают завтрак. Какие платья уместны. С кем разговаривать. Куда не ходить. Чего не спрашивать. Даже развод устроили так, чтобы ей оставалось только правильно пережить собственное изгнание. Здесь была грязь. Много грязи.

Но эту грязь она могла убрать. Василиса тёрла витрину до тех пор, пока снаружи не проявился первый синий фонарь. А затем стекло изменилось. Витрина не вспыхнула и не задрожала — просто отражение перестало совпадать с комнатой. Василиса замерла с тряпкой в руке. В стекле за её спиной полки были чистыми.

На них стояли книги, шкатулки, ключи и десятки странных вещей. Над дверью висела вывеска. Прочитать слова она не успела. В отражении появилась сама Василиса. Без чёрного платья. Без кольца. В простой одежде, с закатанными рукавами. Она стояла за прилавком и с кем-то разговаривала. Рядом мелькнул рыжеватый детский затылок.

Потом изображение исчезло. В стекле снова была только мокрая улица.

— Нет.

Василиса положила тряпку.

— Будущее показывать без предупреждения запрещаю.

Никакого ответа.

— Я серьёзно.

Стекло оставалось обычным. Она потерла виски. Может, это вообще не было будущим. Может, лавка показывала возможное. Или желаемое. Или страх. Или просто издевалась. Последний вариант уже казался наиболее правдоподобным. Василиса отступила от витрины и заметила, что на первой очищенной полке теперь лежат вещи. Раньше она была уверена, что там ничего не было.

Маленький ключ без бородки. Треснувшая сургучная печать. Серебряная пуговица. Перо с обломанным концом. Никакого сияния. Просто предметы. Но каждый почему-то выглядел так, будто его положили здесь не на хранение. А до ответа.

— У меня нет денег, нет защиты, нет понимания местных законов, — сказала Василиса, — зато теперь есть полка чужих проблем.

На этот раз даже ей самой шутка показалась слабой. Усталость наконец догнала. Она поставила тряпку на край ведра.

— Всё. Хватит.

Лавка не возразила. Это насторожило. Василиса взяла свечу — скорее по привычке, потому что люстра продолжала гореть, — и подошла к лестнице. На первой ступени доски скрипнули. На второй — промолчали. На третьей в стене сам собой зажёгся маленький светильник.

— Прекрати пытаться мне понравиться.

Ещё один светильник загорелся выше.

— Бесполезно.

Наверху оказался короткий коридор. Первая дверь вела в спальню. Простую. Узкая кровать. Шкаф. Небольшой стол. Умывальник. Никаких драконов на балдахине. Никаких серебряных гербов. Никаких портретов предков, неодобрительно наблюдающих за тем, как человек дышит.

— Уже лучше.

Шкаф оказался пустым. На кровати лежало чистое покрывало. Василиса провела пальцами по ткани. Мягкая. Пахнет солнцем. Это было невозможно, учитывая погоду и годы закрытия лавки. Она решила отложить вопрос. За второй дверью обнаружилась небольшая кухня. На полках — посуда. В шкафу — сухая мята, соль, крупа и банка мёда, которая выглядела подозрительно свежей.

— Если завтра я отравлюсь, это будет очень глупый конец.

Лавка не прокомментировала. Третья дверь открылась не в комнату. Василиса ожидала кладовую. Увидела сад. Она застыла на пороге. За дверью лежал маленький двор, залитый мягким дневным светом. Дневным. Хотя за окнами лавки давно наступила ночь. Посреди двора росла яблоня. Белые цветы покрывали ветви так густо, будто дерево попало в собственную весну и отказывалось признавать остальной календарь.

За невысокой стеной не было соседних крыш. Только светлое небо. Василиса закрыла дверь. Открыла снова. Яблоня осталась.

— Нет.

Закрыла.

— Сегодня нет.

Лавка всё-таки скрипнула.

— Завтра.

Скрип повторился.

— Это не обещание.

— Ты специально повесила табличку, да?

Василиса вернулась в спальню, сняла платье и легла поверх покрывала. Сон не приходил. Перед глазами снова возникал суд. Рука Райнера. Синяя нить между ними. Его «нет». Потом серый документ. Пустой серебристый круг внизу. Нотариус, прикрывший знак ладонью. Ключ, который оказался тёплым. Лавка, написавшая: «Хозяйка вернулась».

Вернулась. Слово не нравилось Василисе. Вернуться можно туда, где уже была. Она здесь не была. По крайней мере — эта она. Василиса перевернулась на бок. Чужая память молчала. Что было почти хуже.

— Разберёмся завтра, — пробормотала она.

Где-то внизу один раз прозвенел колокольчик. Василиса открыла глаза.

— Это тоже не обещание.

Больше лавка её не тревожила.

* * *

Проснулась она от запаха яблок. Первой мыслью было, что вчерашняя дверь всё-таки открылась сама. Второй — что она не помнит, где находится. Третьей: разведена. Последняя мысль оказалась неожиданно спокойной. Василиса лежала несколько секунд, глядя на незнакомый потолок. Никакого тяжёлого балдахина. Никакой служанки, которая сейчас войдёт и спросит, какое платье угодно миледи, уже зная, какое платье совет считает подходящим.

Тишина. Она села. За окном шёл дождь. Значит, яблоневый двор по-прежнему нарушал минимум три известных ей закона природы. Хорошо. Пусть встаёт в очередь. Внизу стало светлее. За ночь лавка не убила её, не съела сундук и, судя по звукам, не принимала посетителей без ведома хозяйки.

Уже успех. Сундук обнаружился возле лестницы. Василиса остановилась. Вчера она оставила его у двери.

— Ты перенесла?

Никакого ответа.

— Спасибо.

Пол скрипнул. В этот раз она решила не спорить. На прилавке лежала чистая тряпка. Рядом — ведро.

— Нет. Сначала завтрак.

Ведро осталось стоять.

— Видишь? Можно договариваться.

После чашки горячей воды с мёдом и куска сухого хлеба, найденного в сумке, Василиса продолжила уборку. Она открывала ящики постепенно. Первый оказался набит чистыми карточками. Во втором лежали мотки нитей. Обычные белые. Красные. Синие. И одна золотая, завязанная на узлы. Василиса не тронула её.

Третий ящик не открылся вообще.

— Твоё право.

Четвёртый был пуст. В пятом лежал старый латунный ножик. Она закрыла ящик. Ножа для бумаги у неё уже хватало. К полудню лавка выглядела почти пригодной для человеческого существования. И именно тогда Василиса поняла, что ей нужна вывеска. Пустое место над дверью начинало раздражать. Дом без имени слишком легко продолжать считать чужим.

Она вымыла руки, поправила простое платье и вышла на улицу. Старые Фонари днём выглядели совсем иначе. Не менее странно. Просто странность переставала прятаться в темноте. Невысокие дома стояли тесно, почти плечом к плечу. У нескольких окон висели связки трав. На крыльце напротив спал полосатый кот. Синие фонари всё ещё горели, хотя солнечного света хватало.

Пекарня через дорогу была заколочена. И всё равно от неё пахло мукой. На соседнем крыльце полная женщина в коричневом переднике очень старательно вытряхивала скатерть. Уже минуту. Одну и ту же. Женщина посмотрела в ответ. Скатерть перестала даже изображать полезное занятие.

— Добрый день.

Женщина вздрогнула.

— И вам не хворать, госпожа.

Тут же прикусила язык. Василиса решила не обижаться на отсутствие придворного этикета. Особенно учитывая, что именно отсутствие придворного этикета начинало нравиться ей в этой улице.

— Не подскажете, где заказать вывеску?

— Вам?

— Надеюсь. Соседям я пока вывески не оплачиваю.

Женщина посмотрела на лавку.

— Для дома семь?

— Для него.

— Вы… правда там ночевали?

— Если это способ спросить, жива ли я, пока да.

Любопытство на лице соседки победило страх. Ненадолго.

— Тогда к Орну. Кузнец, за поворотом. Он и дерево крепит, и буквы куёт. Только может отказаться.

— Почему?

Женщина понизила голос:

— Люди не любят прибивать своё железо к тому, что потом может вспомнить их имя.

Василиса оглянулась. Лавка выглядела совершенно невинно. Даже слишком.

— Разумная предосторожность. А вас как зовут?

Соседка шагнула назад. Резко. Будто Василиса попросила не имя, а доступ к банковскому счёту.

— Мара.

— Пекарня моя была.

Она кивнула на заколоченный дом.

— Раньше.

Василиса посмотрела туда.

— Была?

Лицо Мары сразу закрылось.

— Всякое бывает.

Тон был понятнее слов. Не сейчас. Василиса кивнула.

— Хорошо.

Мара явно ожидала следующего вопроса. Не дождалась.

— И всё?

— А что ещё?

— Обычно люди начинают спрашивать.

— Обычно я тоже.

— А сейчас?

Василиса посмотрела на закрытую пекарню.

— Сейчас вы не хотите рассказывать.

Мара несколько секунд молчала. Потом поправила скатерть, которой давно уже нечего было терять.

— Вы правда собираетесь остаться?

Вопрос вырвался неожиданно. Василиса оглянулась на лавку. Тёмная. Кривоватая. С грязным верхним окном. Странная до неприличия. И всё-таки утром она проснулась там без ощущения, что находится в комнате, которую ей позволили занимать.

— Пока она меня не выгнала.

Василиса подумала.

— И пока я её.

Мара фыркнула, едва не рассмеявшись.

— Тогда к Орну. И не говорите, что я послала.

— Почему?

— Он терпеть не может, когда я оказываюсь права раньше него.

— В чём?

— Что вы не сбежите после первой ночи.

— Вы спорили?

— Старые Фонари скучное место.

— Верю безоговорочно.

Мара уже откровенно улыбнулась.

* * *

Кузница находилась за вторым поворотом. Не третьим. Василиса отметила это отдельно. Улица либо сегодня была в хорошем настроении, либо возница вчера просто хотел избавиться от пассажирки. Из открытых ворот кузницы шёл жар. Пахло углём, маслом и раскалённым железом. У наковальни стоял широкоплечий мужчина лет сорока.

Он поднял молот. Ударил. И только после этого посмотрел на Василису.

— Мастер Орн?

— Смотря кто спрашивает.

— Василиса Арден.

Молот остановился.

— Дом семь?

— Именно.

Орн положил молот.

— Значит, правда.

— Что именно?

— Вальдгоры всё-таки спихнули лавку.

Слово «спихнули» понравилось Василисе гораздо больше официального «послебрачного обеспечения». В нём хотя бы не пытались притворяться благородными.

— Спихнули.

Орн вытер руки.

— И вы пришли заказать гроб?

— Вывеску.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Для лавки?

— Нет, для гроба. Люблю заранее подписывать имущество.

Орн хмыкнул.

— Мара послала?

— Нет.

— Значит, Мара послала.

— Очень тонко.

Он вышел к воротам. Отсюда лавку было видно через два дома. Орн смотрел долго.

— Она вас впустила.

— И пока выпускает.

— Важнее второе.

— Уже заметила.

Он почесал щетину на подбородке.

— Вы знаете, что с ней было?

— Судя по тому, сколько людей задают этот вопрос, вы сейчас расскажете разные версии.

— Большинство врут.

— А ваша?

— Моя тоже может.

Василиса оценила честность.

— Тогда говорите.

Орн прислонился плечом к воротам.

— Лавка принадлежала разным людям. Одни жили долго. Другие исчезали. Один торговал чужими клятвами. Потом семь лет не мог соврать ни на один вопрос.

Василиса вспомнила табличку: «Не обещать вслух».

— Почему?

— Потому что решил, будто раз лавка показывает чужую правду, значит, можно продавать её тем, кто больше платит.

— И?

— Дом не согласился.

Это уже было полезно.

— Значит, правила существуют.

— Существуют.

— Но нигде не записаны.

— Если бы были записаны, великие дома давно нашли бы способ переписать мелкий шрифт.

— Вы их не любите.

— Я кузнец. Я не люблю всё, что ломается и потом обвиняет металл.

Хороший ответ.

— Значит, вывеска.

Орн скрестил руки.

— Я внутрь не зайду.

— Не просила.

— И крепить буду снаружи.

— Прекрасно.

— Если стена начнёт разговаривать, работа станет дороже.

— Логично.

Он всё-таки улыбнулся. Совсем немного.

— Что писать?

Василиса повернулась к лавке. Утром она думала об этом, пока оттирала витрину. Сначала хотела просто: «Лавка Арден». Потом: «Ключ». Потом вообще ничего. Но два слова упрямо возвращались.

— «Клятва и ключ».

Орн перестал улыбаться.

— Уверены?

— Нет.

— Хорошее начало.

— В последнее время всё важное начинается именно так.

Он достал плоскую деревянную дощечку и мел.

— Клятва и ключ.

Записал.

— Размер?

— Чтобы было видно с улицы.

— Это улица Старых Фонарей. Иногда с другой стороны улицы не видно саму улицу.

— Тогда ориентируйтесь на обычный день.

— Здесь их нет.

— Мастер Орн.

— Хорошо.

Он назвал цену. Василиса мысленно пересчитала деньги. После вывески останется мало. Очень мало. Настолько мало, что выражение «финансовая независимость» начинало звучать как издевательство. Но вывеска была нужна. Не магии. Ей.

— Согласна.

Орн заметил паузу. Не предложил скидку. И Василиса неожиданно была ему благодарна. Она не хотела, чтобы весь новый мир начинался с чужой жалости.

— К вечеру.

— Договорились.

Василиса уже развернулась.

— Леди Арден.

Она оглянулась. Орн кивнул в сторону лавки.

— Если увидите внутри что-нибудь, что просит обещать вслух, сначала спросите цену.

— А если оно не отвечает?

— Тогда тем более не обещайте.

— Наконец полезная инструкция.

— Бесплатная. Не привыкайте.

* * *

Когда Василиса вернулась, входная дверь лавки была открыта. Она остановилась на крыльце.

— Я закрывала.

Дверь чуть качнулась. Внутри сундук стоял уже возле лестницы. На прилавке лежала аккуратно сложенная тряпка. Ведро было убрано. Даже мусор исчез. Василиса вошла.

— Без меня уборку закончила?