Чернокапище. Ядвига-чародейка
— Кто там у тебя поет? — спросила она, мурашками покрываясь по всему телу.
Голос отозвался не так, как прочие, не тихим шепотом, а ясной, спокойной речью, в которой звучало свое, отдельное достоинство:
— А ты кто, девица, что по погосту ходишь, ровно по своему подворью, да еще к каждому холму ухо прикладываешь? Не просто же дочь людская, коли тебя все шепоты за живое берут.
— Я — Ядвига. Тут от роду, тут расту, с этой землей связана, что узлом. Уже и воду вашу, и корень ваш пробовала, теперь вот к тем и пришла, кто под этой землей лежит, но слов своих не унес. И ты — один из таких, как я разумею.
— Один, да не простой, — голос усмехнулся не зло, а с горькой усмешкой над собой. — Меня, покуда тело цело водилось, по-разному звали. В одних краях — волхвом, в других — черным монахом, в третьих — колдуном. Кому служил? Скажу тьме, древним богам или своему уму — правды в каждом по малости. Книгу черную читал, письма разные знал, с теми же самыми местами совет держал, с которыми нынче ты заигрываешь. Только кончилось у меня все не тихо: не в постели лег, не под вечер задремал, а на этом самом холме петлю мне накинули да к столбу притянули. Много крови в свое время мешал, много нитей перерезал, не диво, что и мне веревку сплели.
Ядвига насторожилась: такого сказа она от попа не слыхивала. Поп, когда говорил о древних грехах, всегда обходил стороной подробности. Не любил он по именам называть тех, кто прежде по этим местам ходил. Примечала, правда, следы старых мест силы, где кресты ставили поверх камней и углублений, но о человеке, которого повесили прямо на этом столбе, еще не знала.
— Значит, ты тот самый, кого потомки зовут «волхвом на каменном столбе», — проговорила она. — Слыхивала о тебе краем уха: мол, жил в наших местах некто, кто книги темные читал, людей от церкви уводил, кровь проливал, да его, по грехам своим, и повесили. Только сказок в этом столько, что где правда — никто не разберет.
— Сказки… — повторил голос с легкой презрительной ноткой. — Сказки… Это то, что вы теперь попами да бабами по лавкам пересказываете, не вникая в то, что за ними стояло. А я еще помню, как слово шло через три мира: верхний, средний и нижний. Помню, как один зарок мог разом и жизнь спасти, и род под корень выжечь. Ты не сборные сказки ищешь, девица. Ты, по глазам твоим вижу, ищешь правила.
Она сглотнула. Ему даже в мертвом виде видно ее насквозь.
— Да, ищу, — призналась Ядвига. — Раз уж меня сюда такими привязками приволокли, хочу знать, где у этих сил пределы лежат. Какие платы положены? Какие меры? Не хочу я слепой быть да в каждую яму падать. Вижу, что ты при всей твоей петле кое-что знаешь такого, чего живые нынче не помнят. Но зла в твоих словах чую немало. Вся твоя дорога через кровь прошла.
— Через кровь и прошла… — не стал он отпираться. — И через слово. И через тройные узлы, что вы нынче едва ли вяжете. Ты не зря сюда подошла и не зря я заговорил. Другим я молчал, а к тебе язык потянулся. Есть у меня к тебе уговор.
— А разве я сговариваться с тобой пришла?
— А зачем ты пришла — глазками покрасоваться?
Ядвига промолчала, насупившись недовольно.
Он тоже помолчал немного, потом изрек:
— Дам я тебе то знание о границах и платах…
— Задаром что ль?
— Да уж размечталась! Отдашь мне взамен то же самое: будешь слушать мои песни и записывать их для меня на свой лад. Чтобы хоть так мой голос в мире живых остался звучать и память о том времени не истлела до конца.
— И все?
— Нет, не все. Ты сейчас ходишь меж могил, слушаешь, кто кого обидел, кто чего не доделал, кому памяти не хватает. Все это — пустяки. Поле мелких долгов. Ты уже знаешь, как их трогать, ниточку перекусить и крошкой хлеба замазать мелкую трещину в судьбе. Но есть и большие узлы, не одного людского рода, а целых мест. Там, где тройная прореха сходится — между миром нашим, миром верхним и миром нижним. Там, где Зыбуны и овраги твои, где колодцы черные, и кости старые лежат не кость к кости, а что столбы, на которых все держится. Ты чуешь уже, что Чернокапище ваше — не просто село, а стоит как раз на такой прорехе, только еще не до конца расползшейся. Я могу тебе рассказать про него больше. Показать могу, как три мира в одном месте сходятся и расходятся, где их прорывы и щели, где можно пройти, а где нельзя. Это веданье у меня осталось еще с тех пор, когда меня вешать только собирались, а я думал, что успею еще кое-что закрутить. Не успел. Так вот, если ты…
Он на миг запнулся, слова подбирая, хотя, по всему видать, давно уже все решил.
— Если отвяжешь меня от этого камня, — сказал наконец, — отпустишь мою память от этого пня, дашь мне ход по земле, воздуху, воде, как и прочим твоим знакомцам, я тебе расскажу все, что знаю о тройной прорехе. Ты станешь не просто девкой, которая слышит шепот, а хранительницей Чернокапища с разумением. Не будешь больше тыкаться туда-сюда, а увидишь устройство, научишься править им по-своему. Ну, что скажешь, тебе ли не сгодится мой уговор?
Слова его звучали сладко, заманчиво, медком с горчинкой разливались. Ядвига слушала и молчала. Сразу уразумела, что уговор этот любому жадному ученику подарком покажется: сам древний, бывалый колдун, повидавший много смертей и уговоров, предлагает веданье о самой сердцевине Чернокапища. С другой стороны, от этого голоса тянуло холодом, не схожим с покойной стынью костей под землей. Таким холодом несло от волка, которому открыли ворота во двор: может, месяц будет ходить вокруг сарая, с детьми играть, а потом вдруг схватит кого-то, потому что суть у него такая.
Она задумалась надолго, держа ладонь на сырой каменной плите. Могла ли она пойти на такой уговор? Если отвяжет, если даст этому духу волю, он не станет жить тихо. Сколько бы он ни сулил, каких бы клятв ни давал, природа его уже ясна: кровь, узлы, петля на столбе. Ей ли, уже принесшей одну тяжелую жертву ради людей, пускать в тот же мир силу, которая может привести к новым казням?
Ветер прошел по кладбищу, качнул сухую былинку у столба.
— Заманчиво говоришь, — вымолвила она тихо, почти ласково, — ровно пирог с медом под нос подсовываешь. Только мед твой на волчьей шкуре лежит. Ты много знал при жизни, но и много порушил. Не просто так тебя сюда припечатали да еще так крепко, что сам из-под этого камня выйти не можешь. Я не судья тебе, не мне решать, по заслугам ли ты тут лежишь или нет. Только о своем селе я уже знаю: если пущу на волю злую силу, потом все равно вернется это ко мне через детские крики да стариковы вздохи. Ты мне за знание обещаешь тройную прореху показать, а сам, может, через эту же прореху шмыгнешь, куда тебе надобно. Сильный ты, да дурной.
Голос снизу стал жестче:
— Думаешь, что, раз ногами по меже ходишь, так уж всех умней? Всякий раз, когда кто от моего веданья отказывался, потом жалел, когда сам в ту же яму падал, только уж без лестницы. Ты сейчас можешь взять ступеньку, а выбираешь карабкаться по сырой стене. Не переоцениваешь ли ты себя, девка?
— Может, и переоцениваю. Только одно знаю: если я сейчас тебя развяжу, потом, когда ты кого-то через свою волю в петлю проведешь, хоть прямую, хоть кривую, придут не к тебе — ко мне. Потому что мы с тобой руку через этот уговор друг другу пожмем. А я пока не готова целым селом за твою волю платить. Да, учиться мне надобно, не спорю. Но не любой ценой. Я лучше медленней сама через каждую ямку могильную пройду, чем по твоей лестнице быстро взберусь, потому что только там, наверху, узнаю, что это не лестница вовсе, а петля. Но поздно будет.
С этими словами она отняла руку от камня. Столб не шевельнулся, только иголочки мха на его боках чуть дрогнули от ночного воздуха. Огонек над холмиком на миг потемнел, словно на него чья-то тень легла, потом вернулся к прежнему сиянию.
— Значит, отказываешься, — голос стал тише, но не исчез. — Неразумная, ох, неразумная. Я тебе один раз предложил, второй раз просить не стану. Когда в следующий раз перед тройной прорехой стоять будешь, не говори, что я тебя не упреждал.
— А ты не говори, что я тебя не слышала, — ответила она. — Мы с тобой еще, может, встретимся, но уже не на таких условиях. Ты мне знание хотел продать ценой чужой крови, я не купила. А вот если захочешь когда-нибудь просто говорить, без торга — послушаю.
От этого подземный смех, сухой и безрадостный, поднялся до самого горла:
— Без торга, девка, в этих местах никто ничего не скажет. Ты сама уж об этом знаешь.
Ядвига перекрестилась, сама того не заметив.
— Это потому, что не всякий свое знание товаром считает, как ты, — бросила она и отступила от камня.
Глава 16. Шрамы
После разговора с волхвом Ядвига возвращалась с кладбища опустошенная до донышка. Холод изнутри шел, не снаружи — тот, что оставляет после себя чужая злая воля, даже когда ты скажешь ей «нет». Ноги сами несли ее по тропкам и улочкам темным, и каждый шаг по земле гулким, тупым набатом в виски бил.
Голова гудела, точно колокол после удара. А внутри — пусто: ни мыслей, ни страха, только звон.
Село спало. Ни огонька в окнах, ни собачьего бреха. Только луна висела низко над крышами, заливала дорогу светом белым, и в этом освещении все казалось чужим: и плетни, и колодцы, и собственная тень, что по земле скользила. Внутри еще саднило от последних слов волхва — не угрозы, а обещания встречи. Правильно ли, что отказалась? Этот вопрос Ядвига гнала прочь, но он возвращался, стучал в грудной клетке вместе с ударами сердца.
Отказалась и будто дверь захлопнула. А за дверью той осталось что-то важное. Не поймешь.
У избы, в которой Лихай жил, невольно шаг замедлила.
Дверь распахнута, хотя ночь перевалила за середину. Желтый свет лучины сочился изнутри, падал на порог, на траву, на босые ступни парня. Он стоял в проеме, плечом к косяку прислонившись.
Без рубахи.
Ядвига замерла. Воздух в груди кончился, и новый не шел.
Лунный свет лежал на смуглой коже, обводил ключицы, стекал по груди к темной дорожке волос, уходящей под ремень. Смоляные пряди падали на широкие плечи, и одна — влажная, прилипшая к виску — темнела у самого глаза. Поперек левого ребра белел старый шрам — длинный, рваный, память о чем-то тупом и безжалостном.
От Лихая веяло не опасностью — нет, опасность она чуяла за версту, с детства научена. От него шло другое: странная, темная красота, как от зазубренного ножа, что давно привык к руке хозяина, к ладони его прикипел, к размаху приноровился. Глянешь, и сердце екает, а отвести взгляда нет сил.
Ядвига смотрела на этот рубец и уразумела вдруг, что носит его Лихай не как память о боли, не как шрам от драки пьяной. Носит как знак того, что живой остался, выжил назло кому-то или чему-то.
При ее появлении Лихай не шелохнулся. Не ухмыльнулся, не одернулся, плечом не повел — не попытался прикрыться, спрятаться за привычной усмешкой или грубым словом. Просто стоял и смотрел. Спокойно, открыто, без той маски, что днем на людях носил. И в этой открытости больше обнаженного, чем само тело.
Вот он — настоящий. Без брони и ухмылки. Стоит и ждет.
Тишина между ними загустела, и Ядвига вдруг осознала до дрожи: он ждал ее. Не случайно дверь настежь распахнута, не случайно лучина горит огнем ясным в такой час. Он знал наперед, сердцем чуял, что она мимо пройдет, и теперь стоял, не таясь, и взгляд не отводил.
От догадки этой жар прилил к ее щекам, к шее. Потом ниже спустился — теплой волной по груди, к солнечному сплетению, и еще ниже, туда, где прежде ничего не тревожило. В висках застучало часто. Ладони стали мокрыми, и она сжала их в кулаки, чтобы дрожь невольную унять. Сердце колотилось так, что дышать мешало. Страх смешался с чем-то безымянным и горячим, а ноги сами к земле приросли.
Хотела шагнуть и не смогла. Не земля держала — сама себя.
Лихай отлепился от косяка. Движение медленное, ленивое, на звериное похоже. Шагнул к ней — не вплотную, но так, что дыхание его она на лице ощутила. От кожи его пахло ночной прохладой, полынью и терпкой мужской силой — тем запахом, что чуешь не носом, а низом живота, и от этого запаха слабеют колени.
Вдохнула, и поплыло перед глазами. Моргнула — не помогло.
Взял он ее ладонь, перевернул.
Большим пальцем провел по свежей царапине — медленно, с нажимом ровно в ту грань, где боль переходит в тепло и хочется зажмуриться. Потом по другой, вдоль линии жизни, испачканной землей кладбищенской. По запястью, где под тонкой кожей билась жилка — часто, испуганно, выбивая неровный ритм. Каждое касание отзывалось внутри нее глухим эхом, и она вдруг поняла, что не его боится, а себя. Того, что тело больше не слушается, тянется к нему помимо воли.
Палец по царапине прошел, и боль ушла. Осталось только тепло. И страх, что сейчас остановится.
Ядвига стояла почти не дыша, слушая прикосновения. От его пальцев вверх по руке жар по ее телу усилился, растекся по плечу, нырнул под ключицу и застрял глубоко, где прежде все молчало. И там, в этой глубине, что-то отозвалось — сжалось и отпустило, как струна, по которой давно не водили смычком. Чужое тепло проникало под кожу, сливалось с ее собственным, и в груди разрасталась тянущая, сладкая боль.
Струна та — по ней не играли никогда. А сейчас тронули, и запела.
Она подняла глаза. Встретилась с его взглядом и не отвела. В его зрачках плясали отблески лучины, и в этой пляске ей почудилось что-то древнее — то, что сама ощущала в себе темными ночами.
— Что ты с ними делаешь? — спросил он хрипловато, без насмешки.
— Слушаю, — выдохнула она. Собственный голос чужим ей показался, слишком слабым для того, что сейчас происходило. В горле пересохло, губы приоткрылись сами собой, но звук выходил с трудом.
Он помолчал. Провел пальцем поперек ладони, задержался на миг дольше, чем следовало. В этом промедлении ей почудился невысказанный вопрос.
— А со мной что делаешь?
Она вздрогнула. Вопрос прозвучал тихо, почти интимно. Он не наступал, не требовал — спрашивал так, будто сам хотел ответ знать. И где-то под этой тихостью пряталась уязвимость, какой она в нем еще не видела.
Уязвимость! У кого — у Лихая? У того, что ножом играет, как ложкой?
— С тобой — ничего, — ответила, но голос дрогнул, и он это услышал.
— Врешь.
Он все еще держал ее ладонь. Большой палец гладил запястье — легко, почти невесомо, и от этой легкости мурашки бежали вверх, к плечу, к затылку. Внутри нее что-то подалось, треснуло — то, что она годами держала на запоре от чужого мира, мужского тепла и самой себя.
— Ты меня давно слушаешь. Я знаю. С детства. Думаешь, не чую?
Она молчала. Ладонь в его руке повлажнела, но он не отпускал.
— И что ты слышишь? — спросил. — Сейчас. Что слышишь сейчас?
Пауза затянулась. Лунный свет скользил по его лицу, шраму на ребре, темной дорожке волос, что вниз ускользала. Грудь его поднималась и опускалась ровно, глубоко. Он ждал. И в ожидании том напряжение тетивы, натянутой туго.
— Кровь, — сказала она тихо. — Слышу, как кровь у тебя бежит. Горячая. Густая. Быстрее, чем ты хочешь показать. Так ты девушек заманиваешь, да? По ладошке пальчиком гладишь, а потом… что?
Сказала и пожалела тут же. Но слово не воробей.
Он усмехнулся уголком губ, но не нахально, а как-то по-новому, почти нежно. Усмешка вышла короткой, больше на выдох похожая, но тут же пропала — уступила место прежней развязности.
— А потом то, что всегда в таких случаях.
Она высвободила руку — не резко, но с усилием, потому что отпускать он не спешил. Кончики пальцев скользнули по его коже напоследок, и от этого скольжения низ живота свело сладкой судорогой. Ноги сделались ватными, в голове — туман, и только где-то глубоко, под сердцем, билась мысль: «Беги».
Но не побежала. Перевела дыхание и шагнула назад. Он сделал движение вперед, к ней, но Ядвига выставила перед ним ладонь.
— Ты сделал и сказал больше, чем нужно, — проговорила она с улыбкой, которую Лихай боялся в ней сильнее всего.
— Тебе уж восемнадцать минуло, а ты…
— А я — что?
— Ничего.
— Тогда посторонись или уйди туда, откуда пришел.
Он не шелохнулся. Лунный свет обводил плечи, скользил по шраму, запутывался в смоляных волосах. Глаза его смотрели на нее — не на ведьму, не на межу. На женщину, которую он желал сейчас сильнее жизни. Смотрели так, словно знал, какой отклик найдет в ней, и ждал этого отклика с терпением зверя перед прыжком.
Она видела: ждет. И боится, что не дождется.
Ядвига судорожно вздохнула. В глубине его глаз увидела не только желание, которого Лихай уже не скрывал, — оно стояло в нем остро и прямо, готовое выстрелить хоть сейчас, горячее, мужское, отлагательств не терпящее. А что-то еще, темное и тоскливое, чего он и сам в себе пока не разгадал.
— Спокойной ночи, — холодно проговорила Ядвига и кивнула ему ниже пояса. — Правда думал, что пальчиком погладишь и я вмиг твоей стану?
Лихай ничего не ответил. Уголок его рта дернулся в кривой усмешке, невеселой, почти болезненной.
Удар достиг цели. Ядвига поняла, но не обрадовалась.
Она шагнула в сторону, обойдя его, и пошла своей дорогой. Каждый шаг давался с трудом — тело и ноги непослушными сделались, и где-то внизу живота еще тянуло сладкой, ноющей пустотой. Спиной чуяла его взгляд горячий, что меж лопаток ей упирался. Этот взгляд жег даже сквозь ткань.
Ядвига знала, что Лихай будет стоять так, пока она не скроется за поворотом. Но даже головы в его сторону не повернула.
Дома она прижалась спиной к двери, глаза закрыла. Сердце колотилось не только в груди — в кончиках пальцев, висках, животе. Ладонь и запястье еще помнили его прикосновение, а она — шрам через левое ребро, влажная прядь у виска. Закусила губу, когда вспомнила, какой красивый, без рубахи, стоял он в лунном свете, открытый и незащищенный, но от этого еще более опасный.
Красивый и опасный. Опасный и красивый. Одно от другого не отделить.
Ядвига тряхнула головой. Нет, нельзя подчиняться плотскому влечению, потому что…
— Почему же? — всхлипнула она в подушку.
…не принадлежала сама себе.
Глава 17. Уроки силы
Наутро Ядвига в баньке водой прохладной облилась, и думать перестала о Лихае.
Желания отступили, мысли прояснились. И вспомнился ей тогда тот разговор с волхвом на кладбище, что стал для нее первым, когда заманчивый уговор она отвергла с ясным разумением. Понимала, что любая сила, которой дашь ход, обернется против нее же. И хотя на душе осталась заноза — дескать, упустила веданье, могла бы нынче принять, — рядом проступала другая мысль: «Не впустила его в село и правильно сделала».
После этого она еще не раз возвращалась к тому столбу, но голос волхва откликался то молчанием, то короткими колкими словами. В них больше сквозило холодом да глухой насмешкой, нежели охотой что-то дать. Ядвига не жалела. Знала уже, что не всякий, кто предлагает веданье, делает это по доброй воле, и сама возможность вымолвить «нет» — тоже часть ее силы.
Покуда училась слушать мертвых на кладбище, в ней самой начала помаленьку отрастать еще одна странная способность.
Сперва и не поняла. Снится сон, и думает: мало ли что ночью в голову лезет. Чужие слова, клятвы налетят, закружатся и уйдут к рассвету. За обычные ночные видения их принимала и ничего особого не примечала. Но мало-помалу уловила разницу. Одни сны лились потоком, заливали ее и уносили без воли, а другие открывались иначе. В них она оказывалась внутри чужой головы, видела все чужими глазами. Даже могла сделать малое движение — изменить что-то, толкнуть чью-то руку в сторону, шепнуть слово, какое наяву не решилась бы.
Первым, кого ощутила так ясно, стал тот самый немой малец из оврага.
В ту ночь, утомленная дневными обходами, она заснула на печи. Сжалась клубком, и привиделось ей странное.
Луна висела тусклая, от слез мутная, трава вокруг Проклятого оврага серым отливала. На краю стоял он — не тот маленький, с которого голос сняли, а уже подросший, вытянувшийся, с жилистой шеей и широкими ладонями. Губы все те же молчаливые, глаза полны крика, что наружу выйти не может.
Ядвига угадала этот сон еще до того, как увидела его самого. Сперва до нее донесся запах — сырой глины пополам с прелой листвой, запах овражьего нутра, который с детства помнила. Потом потянуло холодом от кромки. Овраг не спал — дышал, хотел и ждал. Видел парня и тянулся к нему снизу языком ненасытным, силясь забрать последнее, что осталось, — не голос, так разум, не разум, так надежду.
Парень тот, кого Антошкой звали, смотрел вниз, в темноту. Глаза его стекленели, пальцы дергались, ловили воздух — никак не могли слово ускользающее ухватить. Он что-то шептал без звука — повторял одно и то же, раз за разом, и Ядвига, приглядевшись, разобрала по движению губ его: «Верни. Забери что хочешь, только верни».
Овраг слушал и готовился принять то, что предлагали ему. От кромки отделилась тень — длинная, без плеч и головы, одно только жадное брюхо и пасть, алчно чавкающая, — и поползла вверх по склону.
Ядвигу осенило: это сон. И в нем малец видит свое немое будущее, обиду и страх, запертые внутри. Она стояла рядом, но не телом, а бесплотным доглядчиком, и могла либо уйти, оставив его наедине с видением, либо вмешаться.
На миг заколебалась. Кто она ему? Не сестра, не мать, не ведунья, правом помогать ему наделенная. Девчонка, что когда-то держала его за руку у той же кромки. Вправе ли лезть в чужой сон, в чужую беду, которую он сам выбрал и носит?
Тень от оврага подползла уже к самым пяткам. Парень не видел ее — смотрел в глубину. Плакал без слез, всем нутром дрожал, но шагнуть не решался.
Ядвига протянула руку и дотронулась до его плеча. Не как тогда, в детстве, а осторожнее. Потому как догадалась, что любое касание в таком видении может обжечь, напугать до смерти.
Плечо оказалось теплым, дрожащим и до странности живым, не призрачным. Малец резко обернулся, впервые за столько лет почуяв чужое присутствие не ушами, а нутром. В его глазах плеснулся страх пополам с узнаванием. Дернулся всем телом, словно ждал подвоха, морока, новой насмешки от оврага.
— Это сон, не бойся, Антошка, — вымолвила Ядвига внятно, чтобы каждое слово в нем отозвалось. — Ты уже отдал свою песню и прожил все, что после этого случилось. Овраг свое взял. Он не вернет голоса, как ни проси, чего ни обещай, но и больше не возьмет. Не надо тебе сюда возвращаться, не то сам провалишься и назад вернуться не сможешь.
Он глядел на нее, и в его взгляде — вопрос, что годами точил его изнутри, не находя выхода: «Правда ли это? Или ты тоже его посланница, тоже меня манишь?»
Ядвига выдержала этот взгляд спокойно, глаз не отвела, и в ее лице парень прочел ответ быстрее, чем она успела вымолвить слово.
Слезы, каких он наяву не мог выплакать голосом, потекли по его щекам — беззвучно, обильно, с соленым вкусом на губах, — точь-в-точь как наяву. Всхлипнул громко, и всхлип этот прозвучал не в ушах, а где-то под сердцем, как лопается долго натянутая струна.
Он глянул вниз, на черную пасть оврага, потом на нее и в ее глазах узнал ту самую девочку, что когда-то держала его за руку.
— Это… правда? — спросил не губами, не языком, а всем своим изболевшимся взглядом.
— Правда, — кивнула она. — Ты жил, живешь и дальше станешь жить. Голоса не вернуть, но и овраг больше с тебя ничего не возьмет. Не ходи к нему ни ногами, ни во сне. Тогда и опасаться нечего будет, — повторила так, будто неразумному младенцу втолковывала.
От ее слов окрест начало меняться. Кромка оврага чуть отступила, тень стала короче, трава у края налилась зеленью — робко, неуверенно, но все же налилась.
Парень сделал шаг назад, дыхание выровнялось, плечи, судорогой стянутые, опустились.
И тут случилось то, чего Ядвига не ждала. Он посмотрел на нее, и губы его дрогнули в улыбке. Не в той кривой ухмылке, какой немые иногда прикрывают свою беду от зрячих, а в настоящей, теплой, почти детской. От нее у Ядвиги защипало в носу.
А потом он поднял руку и показал пальцем сперва на нее, потом себе на грудь, потом в сторону села. Жест вышел корявым, но понятным: «Ты — там? Ты — вправду там, а не только во сне?»
— Там, — сказала она. — Утром увидишь.
Картинка перед глазами начала расползаться туманом. Овраг отступал, ворча, утягивая свою тень обратно в нутро, а она уже просыпалась — гулко стучало сердце, и печное тепло возвращалось к бокам.
В избе пахло остывшей печью и сушеной мятой — Марфа, видать, веник вчера вязала. Слабый сквозняк шевелил заслонку, и та легонько постукивала — ну, точно сверчок в углу.
Наутро, выйдя из дома по делам насущным, Ядвига увидела Антошку у колодца. Сразу поймала на себе его взгляд и приметила, что взор его сделался чуть теплее, меньше в нем осталось пустого блеска.
Голоса парнишка по-прежнему не обрел, но страх, что сидел в нем с тех пор, как овраг тянулся к нему, отступил. Теперь он мог жить не только подле своего немого несчастья, но и хоть немного дальше, за его край.