Дождливый город

Пролог

Туман окутывает улицы Дождливого города. Капли стучат по мостовой в безумном ритме, словно отбивая приговор. Этот ритм не менялся сто лет — и это была не погода. Это был счёт. Город отсчитывал что-то своё, тайное, и отсчитывал всегда ровно, как отсчитывают те, кому больше нечем заняться: не жизнью, а ожиданием.

На вершине покосившегося фонаря появляется фигура — Мира. Её фиолетовые волосы сливаются с сумерками, а посох с мерцающей звездой кажется продолжением её руки. Она стоит так уже — сколько? Минуту? Год? Время здесь не имеет значения, и она давно перестала проверять. Сто лет она стояла на вершинах фонарей, на краях крыш, на перекрёстках пустых улиц — и ждала.

Она шепчет, будто обращаясь к самому городу:

— Сцена одна и та же, приступаем…

Её голос эхом разносится по пустынным улицам. Тени шевелятся, откликаясь на её слова. Мира закрывает глаза, и дождь усиливается, превращаясь в кислотную пелену. Она знает: цикл начинается заново.

Цикл. Она ненавидела это слово и произносила его чаще всего. Сто лет назад этот город был обычным — дождливым, тесным, живым, с булочной на углу и кассиром, который ругался на покупателей за мятые купюры. Сто лет назад здесь жили люди, которые уходили: на поезда, на войны, просто в большие города. И город — город не выдержал этого. Ему не хватило сильных слов, смелости, и он сделал то, что умел только он: удержал. Всё. Навсегда.

И теперь раз в сто лет — а может, чаще, она сбилась со счёта после первой сотни, — в город приходил кто-то новый. Чужой. Живой. Тот, чьё сердце ещё билось в мире, где дождь умеет кончаться. Город ловил таких, как рыбак ловит светящихся рыб: с осторожной, почти нежной жадностью. А она — она записывала.

В кармане её дорожного плаща лежала тетрадь. Старая, пожелтевшая, с потрёпанным переплётом. На первой странице — номер один. На последней начатой — чёрнильная капля, засохшая овалом. Она знала тетрадь наизусть: пятнадцать тысяч страниц имён, дат, процентов выживания. Она знала каждую строку — потому что каждую писала сама.

Вдруг среди шума дождя она улавливает чужой ритм — шаги.

Она замирает.

Такое случалось девять раз за сто лет — и каждый раз её сердце, старое, столетнее, изношенное ожиданием, делало одно и то же: падало. Не от страха. От завидущей жалости к тому, кто сейчас идёт по мокрым улицам и ещё не знает, что шаги его уже считаются.

Кто-то чужой вошёл в её игру.

Мира улыбается, но улыбка эта не несёт тепла. Она опускает взгляд вниз и видит его — Макса, попаданца, который ещё не понимает, в какой ад попал. Парень в промокшей куртке, с дорожной сумкой на плече — и с какой-то нелепой, отчаянно живой осанкой человека, который привык опаздывать на заказы и всё равно успевать. Рядом с ним — серая кошка, идущая след в след, с белой меткой во лбу. Звёздочка. Старая, как сам город. Проводник, который не приносил сюда ещё никого живого — и который всегда приходил сам.

Город под ней вздрогнул — весь, до последней трубы. Она почувствовала его голод: тусклый, тянущий, страшный. Он смотрел на новичка сотней окон и не мог отвернуться, как не может отвернуться умирающий от жажды, которому налили стакан.

— Ты опоздал на представление, — шепчет она, исчезая в тумане. — Но роль для тебя уже написана.

Она знала это представление наизусть. Она поставила его сама — сто лет назад, в первую ночь, когда город вцепился в землю мёртвыми руками и спросил её одним стуком дождя: «Ты останешься?»

Она тогда ответила: «Останусь».

И вот она здесь. Сто лет спустя. На вершине покосившегося фонаря. Под ней — город, который помнил всё и не умел отпускать. Перед ней — новый попаданец, который ещё смеет задавать вопросы.

А в её кармане, старая и терпеливая, ждёт чистая страница.

Под номером двенадцать.

Глава 1.

Последнее, что Макс помнил из мира, где есть солнце, — это приказ диспетчера:

«Заказ на Ленина, сорок восемь. Клиент пишет, что остывает. Макс, ну ты же бог скорости».

Он был богом скорости. Тридцать минут — и пицца с треснувшей корочкой сыра должна была лежать на девятом этаже, а клиент — извиняться за то, что усомнился. Макс вышел из подъезда, раскрыл капюшон над сумкой-термосом, шагнул под начинающийся дождь и...

Тишина.

Не та тишина, когда вокруг тихо. Другая — когда исчезает всё, что шумело. Транспорт. Люди. Свой же собственный пульс в наушниках. Он сделал шаг — и асфальт кончился. Не оборвался — просто стал другим: старым, тёмным, в трещинах, в которых застоялась вода столетней давности.

Макс стоял посреди пустынной улицы и не понимал одной простой вещи: куда делся город. Его город. С запахом выпечки от «Пекара» на углу, с неоновыми вывесками кафе, со светофором, который всегда горел красным ровно на секунду дольше, чем нужно, чтобы бесить.

Вместо этого — высотки. Тёмные, с потухшими окнами, они стояли вдоль улицы, как призраки в серой пелене. Машины у обочин — будто забытые игрушки, оставленные посреди игры. Ни фар. Ни огней. Ни единого звука — только дождь.

И дождь был странный.

Он барабанил по асфальту уже несколько часов — Макс не знал, откуда взялась эта уверенность, но она была, как уверенность, что ты проспал будильник, — и барабанил не просто так. С ритмом. С намерением. Капли падали не хаотично: они выстукивали что-то. Счёт. Монотонный, терпеливый, всё тот же и всё новый, — как будто город дышал через воду и считал свои вдохи.

«Где я?» — эта мысль билась в голове, как птица о стекло.

Он огляделся. Ни вывесок. Ни указателей. Ни людей. Только бесконечный дождь и тишина, от которой звенело в ушах, — тишина, в которой дождь был не погодой, а единственным голосом на планете.

Макс сделал шаг вперёд. Ещё один. Ноги вязли в лужах, и каждая лужа словно не хотела выпускать его из себя, — он чувствовал это буквально: вода тянула его вниз с тихой, почти нежной жадностью. По спине пробежал холодок.

Это было не просто странное место. Это было место, которое хранило свои тайны и не спешило ими делиться.

И тогда он увидел кошку.

Она сидела посреди улицы — прямо на разметке, которой здесь не было, — серая, невидимых очертаний, с белой меткой во лбу, которая светилась в сумерках тускло и ровно, как ночник в детской. Она смотрела на него. Не как смотрят животные — как смотрят сторожа: давно, внимательно, с накопившимся за столетие терпением.

— Эй, — сказал Макс. Голос прозвучал в тишине оглушительно, как выстрел. — Ты тоже потерялась?

Кошка моргнула. Медленно. Потом встала, потянулась — по-кошачьи, до дрожи, с выражением существа, которое сто лет ждало, чтобы кого-то встретить, и теперь не собиралось торопиться, — и пошла. Не от него. Вдоль. Оглянулась.

«За мной», — сказал этот взгляд без слов, на всех языках мира сразу.

— Думаешь, я просто пойду за незнакомой светящейся кошкой в городе из кошмара? — спросил Макс.

Кошка села. Ждала.

— Ладно. Куда нести — я всегда узнаю по маршруту.

И он пошёл за ней.

Улицы складывались в лабиринт, который не имел права существовать: повороты вели не туда, куда ведут повороты, дома повторялись с интервалом ровно в один квартал, и Макс — человек, который помнил наизусть схемы всех дворов своего района, — почувствовал, как под ногами уходит почва логики. Этот город был начерчен кем-то, кто никогда не ходил пешком. Кто знал только, как выглядят улицы, но не знал, зачем они.

Кошка привела его на перекрёсток.

И там, на вершине покосившегося фонаря, сидела она.

Девушка. Ноги свисали вниз, за спиной — посох с изогнутым концом, украшенным звёздами, которые мерцали в темноте, как маленькие живые светлячки. Фиолетовые волосы падали на плечи, и в них, в переплетении, алели розы — настоящие, живые, единственное цветное пятно на всей серой улице. Она смотрела вниз, на него, — и не удивилась. Ни на каплю. Так смотрят, когда ждут гостя к чаю, а не когда на перекрёстке из ниоткуда вырастает живой человек.

— Привет, — её голос прозвучал как звон колокольчиков — неожиданно чистый, живой, слишком живой для этого места. — Ты откуда?

Макс вздрогнул, будто вынырнул из кошмара. Не от испуга — от нормальности. Впервые за весь этот кошмар кто-то звучал как человек.

— Я... я из Екатеринбурга, — выпалил он, с трудом подбирая слова. — А где я вообще? Что это за место? Почему тут так тихо?

Девушка слегка наклонила голову, будто изучая его. Её взгляд был одновременно любопытным и холодным, как зимний ветер, — и Максу почудилось, что в глубине этих глаз что-то мерцает. Мелкие искры. Звёзды. Он моргнул — и решил, что померещилось. Промок насквозь, тут любому померещится.

— Ты в Дождливом городе, — произнесла она наконец. — Я тут одна... ну, почти одна.

— Одна? — Макс почувствовал, как сердце сжалось от тревоги. — Но как это возможно? Где все люди? Почему тут так пусто?

— Люди... — девушка вздохнула, будто эта тема причиняла ей боль — старую, затёртую боль, которую проговаривают сотый раз и которая от этого не становится легче. — Здесь почти не осталось людей. Город изменился. Он... он стал другим.

Она окинула взглядом пустынную улицу, и на её лице промелькнула тень грусти — и не просто грусти. Вины. Мгновенной, спрятанной, но Макс её заметил: он годами смотрел в лица людей, открывающих двери, и умел видеть то, что прячут.

— А ты... ты как сюда попал? — спросила она, снова посмотрев на Макса.

— Я не знаю! — он всплеснул руками. — Я просто шёл по улице в Екатеринбурге, а потом — бац! И я уже здесь. Как это возможно? Это какой-то сон?

Девушка покачала головой.

— Это не сон. Это реальность. И она гораздо страшнее любых снов.

Она спрыгнула с фонаря — легко, бесшумно, как спрыгивают те, кто делал это тысячи раз, — и подошла ближе. И Макс увидел то, чего не видел с земли: её глаза отражали свет дождя, будто в них спрятаны маленькие молнии. Не отблески. Настоящие — тонкие, холодные, живые.

— Меня зовут Мира, — сказала она, протягивая руку. — Я... хранительница этого города.

Макс осторожно пожал её руку — и почувствовал, как по коже пробегает лёгкий электрический разряд. Не больно. Как от дверной ручки зимой. Как от прикосновения к тому, что заряжено чем-то большим, чем должно быть заряжено.

— Хранительница? — он нахмурился. — Но что это значит? И почему ты говоришь, что ты тут одна?

Мира отвела взгляд — впервые. Быстро, почти зло, как отводят взгляд от зеркала.

— Я... я не могу рассказать всё сразу. Это слишком сложно. Но я могу показать тебе город. Если хочешь, конечно.

Макс колебался. С одной стороны — бежать. Куда бежать, вопрос открытый, но желание бежать было честным и горячим. С другой — любопытство, и оно пересиливало. Что скрывал этот город? Почему он был пустым? И почему кошка со светящейся меткой привела его именно сюда, именно к ней?

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Покажи мне этот город. Но сначала ответь — есть ли выход отсюда? Могу ли я вернуться в Екатеринбург?

Мира улыбнулась, но её улыбка не достигла глаз.

— Выход есть всегда, — сказала она загадочно. — Но найдёшь ли ты его — зависит только от тебя.

Она повернулась и пошла вперёд, жестом приглашая следовать за ней. Звёздочка — Макс узнал это слово откуда-то изнутри себя, как узнают имена, которых никогда не слышал, — побежала рядом, между ними, и её белая метка светилась ровнее.

Они шли по пустынным улицам, и город раскрывался перед Максом с новой стороны с каждым шагом. Здания казались живыми — они наклонялись, будто прислушивались к разговору, и Макс ловил себя на том, что понижает голос. Окна мерцали — не отражая, а глядя. Дождь усиливался, но Мира, казалось, не замечала его. Её посох светился мягким светом, освещая путь, и капли, попадая в этот свет, замедлялись — на долю секунды, не более, — и падали уже мимо.

— Этот город живёт по своим правилам, — начала Мира, не оборачиваясь. — Время здесь течёт иначе. Пространство искажается по воле города. И... по моей воле тоже.

— По твоей воле? — Макс нахмурился. — Ты говоришь так, будто ты здесь главная.

— Я не главная, — поправила его Мира. — Я просто... часть этого места. Я связана с ним сильнее, чем ты можешь представить.

Она остановилась у высокого здания, фасад которого был покрыт странными символами, будто выгравированными дождём. Макс наклонился ближе — и снова почувствовал то же, что на трамвайной остановке: знакомость без воспоминания. Как будто он когда-то знал этот язык и выучил его забыв.

— Что они означают? — спросил он.

— Разные вещи, — ответила Мира с лёгкой улыбкой. — Предупреждения, истории, даже мечты. Но большинство людей не могут их прочитать. Они просто проходят мимо, не замечая красоты и ужаса этого места.

— Ужаса? — по спине Макса пробежал холодок. — Ты говоришь так, будто этот город... опасен.

Мира повернулась к нему, и в её глазах мелькнула тень.

— Он не опасен, — сказала она медленно. — Он просто... не прощает ошибок. Здесь нельзя заблуждаться. Здесь нельзя терять надежду. И здесь нельзя забывать, кто ты есть.

Она подняла посох, и символы на фасаде засияли ярче, будто отвечая на её слова. Макс почувствовал, как воздух становится тяжелее, а дождь бьёт по крыше с удвоенной силой — и по этому стуку, на какую-то долю секунды, ему почудилось слово. Своё имя. Он отряхнул капли с лица и не стал спрашивать.

— Но как же ты живёшь здесь? — спросил он, стараясь не показывать страх. — Ты сказала, ты тут одна. Что ты ешь? Где ты спишь?

Мира усмехнулась.

— Я не выживаю. Я существую. Здесь время не имеет значения. Я могу спать сто лет, а могу не спать вовсе. Я питаюсь энергией города, его эмоциями, его историей.

— Историей? — Максу стало холодно. — Ты хочешь сказать, что ты питаешься чужими жизнями?

Мира покачала головой.

— Не жизнями. Воспоминаниями. Страхом. Надеждой. Радостью. Грустью. Всё это — часть энергии, которая поддерживает этот город. И меня тоже.

Макс огляделся, пытаясь найти хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом, — но улицы казались бесконечными, а дождь вечным.

— Но зачем? — прошептал он. — Зачем ты это делаешь?

— Я не делаю этого по своей воле, — ответила Мира. — Это часть моего проклятия. Я хранительница. Я должна поддерживать баланс. Я должна... защищать этот город.

Она опустила посох, и символы на здании погасли. Дождь стал тише, будто прислушивался к её словам.

— Но ты можешь мне помочь, — добавила она неожиданно. — Ты — чужой здесь. Ты не связан с этим местом. Ты можешь увидеть то, что не вижу я. Ты можешь найти то, что я потеряла.

— Что ты потеряла? — в груди Макса загорелась искра — знакомая, курьерская, та самая, которая загорается, когда диспетчер говорит «адрес сложный, но только ты справишься».

Мира посмотрела на него долгим взглядом, будто взвешивая свои слова.

— Я потеряла себя, — наконец произнесла она. — И я потеряла выход из этого города. Но если ты найдёшь его... возможно, мы оба сможем выбраться.

С этими словами она повернулась и пошла дальше, оставив Макса стоять посреди пустынной улицы. Дождь снова усиливался, ветер завывал — и где-то в его завывании, если вслушаться, был ритм. Всё тот же. Счёт.

А на вершине покосившегося фонаря, за их спинами, — там, где она только что сидела, — на мокром камне остался тёплый след. Фонарь под ним тихо, едва слышно, загудел — и погас.

Он зажёгся снова, когда Макс, догнав Миру, поравнялся с ней.

Не для света.

Чтобы никто не остался один в темноте, пока есть тот, кто держит.

Глава 2.

Макс решил не терять времени и сразу взяться за поиски жилья. Мира пошла вместе с ним — то ли чтобы помочь, то ли из любопытства, а может, просто потому, что в этом городе «одна» уже давно стала её второй натурой.

Они бродили по пустынным улицам, заглядывая в заброшенные дома. Двери открывались с протяжным скрипом, словно нехотя впуская незваных гостей. Пыль клубилась в лучах тусклого света, просачивающегося сквозь грязные окна. В некоторых квартирах время будто остановилось: на кухне стояли нетронутые завтраки, на диванах лежали раскрытые книги, а на стенах висели фотографии улыбающихся людей, которые, возможно, уже никогда не вернутся.

— Вот эта подойдёт, — наконец сказал Макс, остановившись перед трёхкомнатной квартирой на третьем этаже. — Окна выходят на площадь, много света… по крайней мере, насколько это возможно в этом городе.

Квартира встретила их затхлым запахом и слоем пыли в несколько сантиметров. Мебель выглядела старинной, но крепкой: массивный деревянный стол, резные шкафы, диван с выцветшей обивкой. На стене висел гобелен с изображением цветущего сада — резкий контраст с серой реальностью Дождливого города.

Мира усмехнулась:

— Ну что ж, начинай обживать своё новое пристанище. Только не удивляйся, если вещи начнут шептаться с тобой. Этот город любит напоминать о себе.

Они взялись за уборку вдвоём. Макс с остервенением тёр полы, будто хотел стереть не только пыль, но и ощущение чуждости этого места. Мира помогала… по-своему. Вместо тряпки она использовала магию: взмах посоха — и пыль взлетала в воздух, формируя причудливые узоры, взмах ещё раз — и всё исчезало без следа.

— Почему ты не используешь магию для всего? — спросил Макс, вытирая пот со лба.

— Магия — это энергия, — ответила Мира, не отрываясь от своего занятия. — Она берётся не из ниоткуда. Чем больше я использую силы, тем сильнее чувствую… пустоту внутри. Это как рана, которая не заживает.

Макс промолчал, но про себя отметил, что за лёгкой улыбкой Миры скрывается нечто гораздо более мрачное.

Когда с пылью было покончено, пришло время придать квартире хоть немного уюта. Макс нашёл стопку старых газет и сделал из них закладки для книг, которые обнаружил на полке. Мира создала несколько светящихся шаров, которые зависли под потолком, заменяя люстры.

— А это что за штука? — Макс поднял с пола старую лампу с треснутым абажуром.

— Попробуй подключить к сети, — предложила Мира. — В этом городе электричество работает по странным законам.

К удивлению Макса, лампа зажглась! Тёплый жёлтый свет наполнил комнату, и на мгновение показалось, что они находятся в обычном доме, а не в месте, где дождь никогда не прекращается.

Следующим этапом стало приготовление еды.

Кухня встретила их запахом пыли и чего-то давно скисшего — запахом дома, в котором люди исчезли не вчера и даже не в прошлом году.

Макс открыл окно, и дождь сразу потянулся в комнату, как будто ждал приглашения. Капли легли на подоконник ровным рядом, будто кто-то расставил их нарочно — по одной, аккуратно, чтобы никто не заметил.

— Лучше не так широко, — сказала Мира с порога. — Дождь здесь любопытный. Откроешь окно — он придёт с мыслями.

— С мыслями? — Макс оглянулся.

— У тебя же есть слова, которые ты говоришь сам с собой. У него есть капли. Это одно и то же.

Макс не ответил, но окно прикрыл — оставил узкую щель, не больше пальца. Почему-то казалось, что задрать его совсем — значит обидеть город.

— Плита, — он подошёл к старой чугунной плите в углу, слегка ржавой по краям, с четырьмя конфорками и духовкой, скрипучей на вид. — Газ есть?

Мира подняла бровь.

— Здесь нет труб. И здесь нет газа.

— Тогда как это работает?

— Никак. Точнее — так, как захочет дом. Тебе лучше не задавать этот вопрос слишком всерьёз. Начнёшь разбираться — город начнёт разбираться с тобой.

Макс сел перед плитой на корточки и заглянул под неё. Ни шланга, ни баллона. Внутри — сухо и чисто, как в новой витрине магазина. Даже пыли нет. Только тонкая гравировка на чугунном дне — знакомый уже язык города, сплошные завитки, похожие на волны.

Он повернул вентиль. Щёлк. Ничего. Щёлк-щёлк. Ничего. На третий раз Макс замер и, сам не понимая зачем, произнёс:

— Огонь.

Конфорка загорелась. Синим, абсолютно нормальным, честным огнём.

Макс отшатнулся так резко, что стукнулся затылком о ручку духовки. Мира прыснула — она сидела на табурете у стола, подтянув под себя одну ногу, и смотрела на него с нескрываемым удовольствием.

— Ты... — Макс смотрел на ровное синее пламя. — Оно меня просто слушается?!

— Ты попросил вежливо, — сказала Мира.

— Я попросил «огонь». Одно слово!

— Именно. Одно слово — и всё. Город сделает почти всё, если ты попросишь правильно. А вот если потребуешь — не сделает ничего. Никогда.

— И это не мне? Мне, чужаку?

Мира пожала плечами и повела рукой — светящийся шар над столом опустился ниже, до уровня её лица, и она заглянула в него, как в маленькую луну.

— Город не делит на своих и чужих, Макс. Он делит на тех, кто с ним разговаривает, и тех, кто с ним воюет. Вторые здесь заканчиваются быстрее.

Он не стал спрашивать, как именно заканчиваются. Он уже знал, что узнает это позже — и, возможно, пожалеет.

В шкафах нашлось то, что и должно было найтись в домах, куда люди ушли внезапно: банки с консервами, стеклянные бутыли с чем-то мутным, пакеты макарон, которые почему-то не отсырели. На нижней полке Макс обнаружил муку — настоящую, в запечатанном бумажном пакете, будто кто-то купил её в пятницу и не успел испечь пирог в субботу.

— Вот это да, — он повертел пакет в руках. — Настоящая мука. Держи.

— Зачем?

— Сейчас сделаем лепёшки. Или блины. Что-нибудь из муки, воды и соли. Это вообще самый простой вид еды, если нет мяса, масла, яиц и отчаяния.

Мира наклонила голову набок.

— Ты готовишь для меня? Но я тебе ничего не могу дать взамен.

— Так это не сделка, — Макс уже искал кастрюлю. — Это ужин.

— В моём... в моём мире, — Мира замялась на слове «мир», будто произносила его впервые, — никто ничего не делает просто так. Город учит сначала. Взаимность здесь не выгодна.

— Плохой у тебя город-учитель.

— Мой, — она поправила его тихо, но твёрдо. — Мой город.

Мешать тесто в тишине оказалось удобно: миска в руках Макса гудела почти как улей, и стук дождя за окном ложился в такт. Мира спустилась с табурета, подошла ближе и заглянула в миску сверху — так, что её фиолетовые волосы упали Максу на плечо. Он не отодвинулся. Она не убрала. В какой-то момент оба заметили, что стоят слишком близко, и разошлись одновременно, нарочито занятые каждый своим: он — сковородой, она — светящимся шаром, который зачем-то переставила обратно под потолок.

— Расскажи про лепёшки, — сказала Мира. — Откуда ты их знаешь?

— Бабушка, — Макс вылил первое тесто на сухую раскалённую сковороду, и по кухне разлился запах жареного теста — простой, живой, несовместимый с дождём. — У неё в деревне они всегда были к чаю. Толстые такие, с зажаренной корочкой. Она ещё приговаривала: «Максик, еда любит, чтобы её ждали». Я тогда не понял, а теперь понимаю. Тесто нельзя спешить. Оно настаивается — и становится другим.

— Настаивается... — Мира повторила слово так, будто пробовала его на вкус. — У нас всё настаивается. Дождь настаивается в пустых домах. Тишина настаивается на площадях. А люди...

Она осеклась. Макс не повернулся — только на секунду задержал руку с лопаткой в воздухе.

— Люди настаиваются? — спросил он спокойно.

— Люди здесь не настаиваются, — тихо ответила Мира. — Они выстаиваются. Как солдаты. А потом падают.

— И сколько их пало до меня?

Мира молчала так долго, что первый блин едва не сгорел. Макс перевёл его на тарелку и начал второй.

— Несколько, — сказала она наконец. — Каждые сто лет — новые. Я видела многих. Они приходят разными: кто смеётся, кто плачет, кто бежит сразу к мосту. Но все они начинают одинаково — с вопроса «где я?».

— А заканчивают?

— По-разному. — Она взяла со стола чистую ложку и повертела в пальцах. — Один любил петь. Мы пели вместе на крыше. Ещё один собирал зонты — здесь, представляешь, у некоторых домов остались зонты. Складывал их у стены, как деревья. Третий рисовал дождь, потому что больше нечего было рисовать.

— И все умерли?