Дождливый город

— Не все, — Мира поставила ложку. — Один ушёл. Он нашёл выход. Я не остановила его, потому что... потому что я хотела, чтобы хоть кто-то ушёл живым.

Она снова замолчала, и Макс понял, что дальше она не скажет. Пока — не скажет. Он бережно перевернул второй блин.

— Ладно, — сказал он. — Тогда первый блин съедим вместе. В память о том, кто пел.

— Ты даже не знал его.

— Не знал. Но пел на крыше — значит, хороший человек. Этого хватает.

Мира отвернулась к окну. Дождь за стеклом на миг ослеп — как будто город дословно расслышал фразу и не знал, что с ней делать. Когда она снова повернулась, глаза её сияли ровно, и улыбка была настоящая — без резиновых краёв.

— Первый блин всегда комом, — напомнил Макс, выкладывая его на тарелку.

— Это значит неудачный?

— Это значит наш. По моему семейному кодексу.

Они сидели за тем самым массивным деревянным столом, ели блины, пересыпанные сахаром из найденной банки — сахар был всё ещё сахар, влажный от сырости, но живой. Мира взяла первый блин двумя пальцами, как хрустальную вещь, откусила и замерла.

— Ага, — сказал Макс. — Так и знал.

— Что «ага»?

— Ты впервые ешь настоящую еду.

— Я ела еду, — возразила Мира с достоинством человека, которого застукали за важным секретом. — В каком-то смысле. Энергия города имеет вкус. Дождь на вкус как железо и тополь. Страх — как ржавчина. Надежда — как...

— Как что?

— Как этот блин, — она посмотрела на остаток в руке и вдруг рассмеялась, коротко и непривычно для себя. — Как этот блин, Макс. Первый раз за сто лет.

За окном сгустились сумерки. Где-то в глубине города что-то тяжело лязгнуло — один раз, будто закрыли ставни на всём свете сразу. Макс отодвинул тарелку и посмотрел на кастрюлю, в которой ещё плескались остатки теста. И замер.

На донышке кастрюли, под тонким слоем теста, проступал символ. Он не был нацарапан — он как будто всплывал снизу, проявляясь из чугуна, как фотография в старом проявителе. Завиток, петля, точка.

— Мира, — сказал он очень спокойно, чтобы не испугать сам себя. — У нас тесто пишет язык города.

Она обернулась. Улыбка сошла с её лица медленно, как вода со стекла. Она поднялась, подошла, наклонилась над кастрюлей — и Макс увидел, как сузились её зрачки. Не в гневе. В тоске.

— «Готовь для двоих», — прочитала она вслух и выпрямилась. — Город говорит: готовь для двоих.

— Ну, нас же двое...

— Нас было двое каждую сотню лет, — Мира взяла кастрюлю, и символ на донышке погас, растворился в чугуне. — И каждый раз город заранее знает, сколько будет сидеть за этим столом.

Она поставила кастрюлю в раковину, повернулась к Максу, и впервые за вечер не улыбалась.

— Спокойной ночи, Макс. Завтра изучим гостиную. Только одно правило на будущее: никогда не спрашивай город о том, сколько нас будет. Он считает лучше нас. И реже — ошибается.

В темноте кухни ещё несколько минут пахло блинами. Дождь стучал по подоконнику терпеливо, ровно, как учитель, у которого в запасе вечность.

Глава 3.

Гостиная оказалась самой большой комнатой в квартире — и самой молчаливой.

Макс заметил это не сразу. Сначала просто показалось: звук в этой комнате умирает быстрее, чем в кухне. Он хлопнул дверью на пробу — и хлопок стал коротким, будто обрезали. Он сказал «привет» — и эхо не вернулось. Слова ложились на ковёр и не поднимались обратно.

— Здесь стены толще, — предположил он, стуча костяшками по штукатурке.

— Здесь память толще, — ответила Мира с порога. Она несла подмышкой свёрнутый плед, найденный в спальне, и держала его так, как держат вещь, которая может оказаться дорогой. — В этой комнате кто-то жил долго. И прожил много. Стены вбирают.

— Вбирают что?

— Всё, что не сказано вслух.

Макс огляделся. Гостиная была просторной: широкий диван у стены, кресло с продавленным сиденьем, этажерка с книгами, чьи корешки потемнели от времени, и большой комод у окна. Над комодом висел тот самый гобелен с цветущим садом — единственное яркое пятно во всей квартире. Сад на нём был нарисован с такой подробностью, что хотелось протянуть руку и коснуться травы. И странно: казалось, что трава на гобелене чуть колышется. Макс смотрел на него уже третий день и каждый раз не мог поймать момент движения. Края листьев были всегда чуть иными, чем в предыдущий раз.

— Плед из чужой спальни, — сказала Мира, расправляя его на диване. — Гостиная не любит чужих вещей, но плед тёплый, так что, надеюсь, договоримся.

— С кем договоримся?

— С комнатой, разумеется.

Макс уже научился не переспрашивать. В этом городе «разумеется» было самым частым словом и самым бесполезным объяснением.

Угол для Звёздочки они устроили у окна. Макс вытащил из кладовки старую плетёную корзину, выстелил её свитером, который нашёл в шкафу — серым, крупной вязки, с растянутым воротом. Звёздочка наблюдала за процессом с дивана, подобрав под себя лапы. Кошка с первого дня вела себя как хозяйка, которой показали квартиру и вежливо спросили, согласна ли она жить. Она согласилась — но с оговорками.

— Всё, — Макс отряхнул руки. — Уют по высшему разряду. Корзина, свитер, вид на дождь. Я бы сам в такой жил.

Звёздочка спрыгнула с дивана, обошла корзину кругом, заглянула внутрь, понюхала свитер — и легла не в корзину, а рядом, на доски пола, ровно на границу солнечного пятна, которого в этом городе быть не могло. Пятно было слабым, сероватым, как отражение несуществующего света, но кошка лежала точно в его центре.

— Она всегда так? — тихо спросил Макс.

— Она ложится туда, где раньше было солнце, — Мира стояла у окна и смотрела на кошку снизу, не мигая. — В Дождливом городе много мест, где солнце было когда-то. Память о свете не смывается дождём. Звёздочка её чувствует.

— Откуда ты знаешь про неё так много? Ты же видела её второй раз в жизни.

Мира не ответила сразу. Она провела пальцами по подоконнику, собирая невидимую пыль, и посмотрела на пальцы так, будто ждала, что они что-то напишут.

— Кошки с метками приходят в этот город каждые сто лет, — сказала она наконец. — Всегда. Как попаданцы. Ты первый, кто их здесь увидел живой. Обычно город забирает их раньше.

— Забирает?.. — Макс посмотрел на Звёздочку. Кошка сонно прищурилась, лежала в своём сером пятне и не собиралась никуда забираться. — Куда забирает?

— В стены. В дождь. В то, что внизу, под площадью. — Мира договорила это ровным голосом, каким сообщают расписание поездов. — Поэтому когда она зашипела на меня в первый день — я поняла. Она узнала меня. Кошки с метками узнают хранительницу всегда. И всегда шипят.

— А ты почему не сказала тогда?

— Потому что ты бы спросил, почему она шипит. И я бы начала врать раньше времени, а врать тебе неприятно. — Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на усталую честность. — Вот и всё.

Макс хотел возразить — и не возразил. В этом городе «потом расскажу» было лучшим обещанием из возможных.

— Ладно, — сказал он вместо этого. — Тогда правило: всё, что шипит на тебя, рассказываете мне оба. По очереди. Равные права.

Уголки губ Миры дрогнули.

— Звёздочка не умеет говорить.

— Значит, ты будешь говорить за неё. Как переводчик.

— Она будет врать.

— Отлично, вы уже нашли общий язык.

И вот тут Мира рассмеялась — по-настоящему, запрокинув голову, — и Макс понял, что живёт в этом городе уже достаточно долго, чтобы считать её смех победой. Он записал этот день в блокнот: «Заставил хранительницу смеяться. День не зря».

Потом Мира решила показать магию.

— Ты всё время спрашиваешь, как это работает, — она встала в центре гостиной, отставила посох к стене — нарочно, чтобы показать, что без него тоже может. — Смотри. Это основа основ. Свет.

Она подняла руку, и над её ладонью родился шар. Не тот, что висел под потолком квартиры, а маленький, с яблоко, тёплого медового цвета. Он медленно вращался, и внутри него что-то мерцало, как снежинки в стеклянном шаре на новогодней ёлке, только снежинки были не белые, а золотые.

— Красиво, — честно сказал Макс.

— Это не красота, это нагрузка, — Мира говорила ровно, но Макс видел, как побелели её пальцы. — Смотри. Свет — самое простое. Теперь держим его ровно.

Она медленно повела рукой, и шар поплыл по комнате — мимо этажерки, вдоль потолка, к окну. Кошка проследила за ним глазами. Шар подплыл к плетёной корзине, покружил над свитером и остановился.

— Видишь? Я задала ему путь. Он идёт по моей воле. Магия здесь — это не вспышки и не молнии. Это просьбы, которые...

Шар дрогнул.

Мира замерла. Макс тоже — он успел заметить, что лицо Миры изменилось за долю секунды: не страхом, а чем-то более тонким, как будто она услышала за спиной шаги.

Шар погас. Не рассыпался искрами, не потух плавно — просто исчез, будто кто-то выключил его изнутри.

— Что это было? — спросил Макс.

— Не я, — Мира стояла очень прямо. — Это не я его погасила.

В гостиной стало тише, чем было до этого, а было уже совсем тихо. И тогда Макс услышал то, что не слышал ни разу за все дни в Дождливом городе: тиканье.

Тихое, ровное, размеренное тиканье часов. Оно шло от комода.

— У нас нет часов, — прошептал Макс.

— У нас нет часов, — повторила Мира тем же тоном, и это было хуже любого крика.

Они подошли к комоду вдвоём, как подходят к двери, за которой точно что-то есть. Макс выдвинул ящик — верхний, тот, что был закрыт, когда они заселялись, — и внутри, между пожелтевшими салфетками и мотком бечёвки, лежали наручные часы. Обычные, мужские, со стоптанным кожаным ремешком. Циферблат с трещиной на стекле. И они тикали.

Мира взяла их так, как в первый вечер взяла плед, — осторожно, держа на весу. Посмотрела на время. Макс заглянул через её плечо: часы показывали половину пятого.

— И что? — спросил он.

— Время на них не идёт, — сказала Мира. — Оно возвращается. Я видела эти часы раньше, Макс. В этой квартире. В другой сотне лет.

Она опустила ящик — тихо, аккуратно, как закрывают крышку гроба, — и села на диван рядом со Звёздочкой. Кошка не отреагировала: лежала в своём светлом пятне и смотрела на комод так, будто давно обо всём знала и не собиралась помогать.

— В сотне лет до тебя в этой квартире жил попаданец, который носил такие часы, — продолжала Мира, глядя прямо перед собой. — Он заводил их каждое утро. Это было его правило: пока часы идут — день настоящий. Он боялся, что город остановит время. Мы все здесь немножко боимся.

— А город остановил?

— Нет. Он сделал хуже. — Мира повернулась к Максу. — Он оставил часы идти. А человека — нет. Теперь часы тикают в ящике, а время в этой комнате течёт по кругу. Сегодня полпятого. В следующий цикл — полпятого. И шар я зажгла не зря: город его погасил не потому, что рассердился. Он повторил момент. Здесь это уже было. Кто-то зажигал свет в этой комнате, и кто-то его гасил, и стены запомнили это так крепко, что теперь повторяют сами.

Макс посмотрел на гобелен над комодом. Листья в углу картины были повернуты чуть иначе, чем час назад. Он был почти уверен.

— Комната играет запись, — сказал он медленно. — Как плеер. Мы внутри чужой записи.

— Да. И это ещё не самое страшное. — Мира встала, подобрала посох, который специально отставила к стене, и держала его теперь обеими руками, по-рабочему. — Самое страшное — понять, что в записи есть место для тебя. Город не оставляет пустых кадров. Если комната повторяет чей-то вечер — она повторяет его с кем-то внутри. Она выбрала тебя, Макс. Не выбрала — примерила.

— А тебя?

— Меня она знает наизусть. — Мира улыбнулась, и улыбка вышла кривой. — Я в этой записи играю каждую сотню лет одну и ту же роль. Я хранительница. Я сижу на диване. Я говорю с попаданцем, и попаданец задаёт вопрос про часы, и я отвечаю ровно так же, как сейчас. Ты думаешь, это я сейчас говорю с тобой? Может быть. А может быть, это комната говорит моими словами, потому что так было всегда.

— Мира.

— Что?

— Посмотри на меня.

Она посмотрела. И Макс увидел, что её глаза — обычные, серо-голубые, с теми странными искрами в глубине — сейчас не сверкают. Они просто устали. Так устают люди, которые очень долго держат в руках что-то тяжёлое и не могут положить.

— Мы поменяем запись, — сказал он. — Вот и всё. Если комната играет по нотам — мы сыграем иначе. Пусть крутит чужой вечер, а мы сделаем свой.

— Как?

— Не знаю. — Макс сел рядом со Звёздочкой, на границу серого пятна света. Кошка переместилась и легла, прижавшись к его бедру. — Но я знаю, чего в её записи точно нет. Никто в ней не ел блины. Никто не смеялся над моими шутками — а ты смеялась, я слышал, и это была не запись, потому что я сам был очень удивлён. Значит, новые ноты уже есть. Мы их добавили. Комната просто ещё не выучила.

Мира молчала долго. Дождь за окном сменил ритм — стал чуть гуще, ближе, и в этом новом ритме было что-то похожее на любопытство.

— Ты опасный человек, Макс, — сказала она наконец без всякой улыбки. — Ты только что сказал городу, что его запись можно переписать. Он это услышал. Он всё слышит.

— Пусть слышит, — Макс пожал плечами. — Пусть знает. Я здесь не для того, чтобы играть чужие партии.

И тогда комод снова тикнул. Один раз — отрывисто, сердито, как часы, которым указали на неточность. Светлое пятно на полу дрогнуло и сдвинулось на палец влево. Звёздочка встала, потянулась и легла в новую границу пятна — ровно, буднично, как кошка, которая много раз в жизни переезжала с места на место и ничего не боялась.

— Она приняла, — прошептала Мира и села рядом. — Пятно сдвинулось. Комната приняла новую ноту.

Они сидели втроём на диване — человек, хранительница и кошка с меткой на лбу, — под гобеленом, где цвёл несуществующий сад, и за окном шёл дождь, который никогда не кончался. Было полпятого, потом снова полпятого, потом наконец просто вечер.

— Осталась ванная, — сказал Макс через час, когда мир в комнате устоялся. — Завтра изучим ванную. Надеюсь, там не тикают часы.

— В ванной нет часов, — сказала Мира.

— И это хорошая новость?

— Это новость. Хорошая или нет — узнаем завтра.

Звёздочка мурлыкнула. Где-то в глубине дома, в пустых комнатах, которых они ещё не видели, тихо и терпеливо ждал Дождливый Город.

Глава 4.

Ванная комната оказалась самой маленькой и самой странной комнатой в квартире.

Макс открыл дверь утром — не по плану, просто захотел умыться, — и замер на пороге. За ночь комната изменилась. Вчера, при первом осмотре, здесь была ржавая ванна на чугунных лапах, тумбочка с облупленной дверцей и зеркало в паутине трещин. Теперь ванна блестела белой эмалью, будто её вынули из витрины сантехнического магазина, тумбочка стояла ровно, а зеркало было целым — и в нём отражалась не только ванная, но и полоса окна, которого в этой стене не было.

— Мира, — позвал Макс, не отрывая взгляда от зеркала. — У нас ремонт.

Мира пришла быстро — слишком быстро для человека, который спал в соседней комнате. Она вошла, посмотрела на ванну, на зеркало, на несуществующее окно в отражении — и её лицо прошло путь от спокойствия через настороженность к чему-то очень похожему на тоску.

— Город сделал нам подарок, — сказала она.

— Или намёк, — Макс вошёл внутрь и постучал пальцем по эмали. Ванна звучала глухо, тепло, как живая. — Мне не нравится, когда мне делают подарки с претензией.

— Все подарки этого города — с претензией, — Мира опустилась на краешек ванны и провела ладонью по её бортику. — Но этот... Этот я знаю.

Она замолчала. Макс сел на тумбочку напротив и стал ждать — он уже выучил, что у Миры молчание бывает трёх видов: «не хочу говорить», «не могу говорить» и «собираюсь с силами, сейчас будет что-то важное». Это было третье.

— В прошлую сотню лет здесь жила женщина, — сказала Мира наконец, глядя на зеркальную воду в ванне, которой не было. — Не попаданец. Местная. Она жила в этой квартире до меня, до всех попаданцев, кажется, ещё когда город был живым. Она мыла эту ванну каждое утро. Скрипела щёткой, пела себе под нос, ругалась, если вода шла рывками. Город помнит её привычки. И когда в квартире появляются новые жильцы, он... обслуживает их так, как обслуживало бы её.

— То есть это не подарок. Это заём из чужой жизни.

— Да. — Мира подняла на него глаза. — Город не умеет создавать новое, Макс. Он умеет только повторять. Вся его щедрость — это чья-то старая память, которая ещё не выветрилась.

Макс обвёл взглядом комнату: белая эмаль, ровная тумбочка, отражённое окно, в котором — он присмотрелся — мелькало что-то серое, вроде силуэта, проходящего мимо.

— А окно в зеркале? В реальной стене окна нет.

— Это её окно, — тихо сказала Мира. — Оно выходило во двор. Двор больше не существует, но память о нём — есть. Если встанешь вот здесь, — она указала на место перед раковиной, — и посмотришь в зеркало, увидишь её двор. Так, каким он был.

Макс встал. Осторожно, как встают перед дверью, за которой может ничего не быть. В зеркале за его спиной раскрывался двор: старые тополя, качели на заржавленной цепи, бельё на верёвке, которое колышется, хотя ветра нет. И по двору, спиной к зрителю, шла женщина в выцветшем халате. Она несла таз с бельём. Шла не спеша, привычной дорогой.

Макс смотрел, не дыша. Женщина дошла до качелей, поставила таз, поправила верёвку — и в этот момент в отражении, в углу двора, мелькнула вторая фигура. Серебристая. С меткой на лбу.

Звёздочка.

Макс резко обернулся. Кошка сидела в дверях ванной и смотрела на зеркало, поджав уши. Потом перевела взгляд на Макса — и мяукнула. Один раз, коротко, требовательно, как мяукают не «покорми меня», а «я знаю то, чего ты не знаешь».

— Она была здесь, — сказал Макс. — В этом дворе. С этой женщиной.

— Кошки с метками не привязаны к попаданцам, — Мира встала с ванны и подошла к зеркалу. — Они привязаны к городу. Точнее — к его ранам. Каждый раз, когда в городе случается что-то, что город не может переварить, появляется кошка. Она ходит по тем местам, где горит. Смотрит. Запоминает. Потом уходит — куда, я не знаю. Город стёр от меня и это.

— А эта женщина?

— Она умерла здесь, — Мира сказала это просто, потому что у простого не бывает обходных путей. — За день до того, как город закрылся. Она собиралась в пятницу стирать, в субботу печь пирог, в понедельник идти к врачу. Город взял и заморозил всё это. Ванна помнит её утро. Зеркало помнит её двор. А пирог... пирог так и не испекли. Я не нашла в шкафах ни одной формы для выпечки, хотя кухня явно жила. Город хранит только то, что было прожито до конца.

Макс отошёл от зеркала. Двор за его спиной не исчез — продолжал жить в отражении, маленький и недоступный, как фотография в ржавой коробке.

— Значит, всё, что мы делаем здесь хорошего, — он говорил медленно, подбирая слова, — город не сохранит? Если мы сделаем свой ужин, свой вечер, свою запись — он всё равно отыграет чужие?

— Не всё, — Мира коснулась зеркала кончиками пальцев. В отражении двор дрогнул, как вода от брошенного камешка. — Ты уже доказал, что можно добавить ноту. Ванная просто показывает: чужих нот здесь больше, чем наших. Пока больше. Это не приговор, Макс. Это счёт.

— Счёт надо переигрывать, — сказал Макс.

— Ты это уже говорил.

— Повторение — мать учения. И, судя по этой комнате, единственный способ что-то сделать в вашем городе.

Мира усмехнулась — коротко, в нос, но искренне. Потом вдруг потемнела лицом.

— Есть ещё кое-что. Я не хотела говорить в гостиной, на виду у стен. — Она понизила голос, хотя в пустой ванной и так не было никого, кроме них и отражений. — Комната повторяет не только привычки. Она повторяет последние дни. Женщина не умерла своей смертью, Макс. Она заметила, что город закрывается. Она видела то, чего не должна была видеть, — как и все, кто оказался в ненужное время в нужном месте. И последнюю ночь она провела в этой ванне. Хотела спрятаться от дождя. Вода не спасла.

Макс посмотрел на белую эмаль. Ванна — тёплая, живая, отзывчивая на постукивание — вдруг показалась ему не подарком, а надгробием, которое город поставил с той заботливой жестокостью, с которой в детстве дарят игрушку на похоронах.

— И она повторит эту ночь? — спросил он.

— Она уже готовится. — Мира кивнула на воду в ванне — на ту, которой не было, но которая проступала в эмали призрачной рябью. — Смотри. Уровень воды медленно поднимается. Каждый день чуть выше. Город репетирует. Если мы позволим записи дойти до конца — однажды ночью ванна наполнится сама, и комнату зальёт, и... кто бы ни был в этот момент в квартире — он сыграет роль утопающей.

— Мы не позволим.

— Как?

Макс огляделся. Тумбочка, зеркало, кран. Подошёл к крану, повернул вентиль — вода не пошла, но внутри труб что-то оживлённо загудело, как будто проснулись спящие.

— Если комната репетирует чужую ночь, — сказал он, — значит, у ночи есть сценарий. А у сценария есть сцены, которые можно срезать. Она заметила город в понедельник. Запряталась в ванну во вторник ночью. Значит, между понедельником и вторником были дни, когда она просто жила: стирала, пела, ругалась на воду. Если мы проживём эти дни громко, наполним их собой — у записи не останется времени на финальную сцену. Понимаешь? Мы не будем бороться с водой. Мы будем занять сцену.

Мира смотрела на него долго. Потом медленно улыбнулась — и впервые за всё утро в её глазах не было ни тревоги, ни звёздных искр. Просто улыбка.

— Ты только что предложил городу главную роль вместо статиста, — сказала она. — Он может обидеться.

— Пусть обижается. Я разносчик. У нас в Екатеринбурге это значит: всегда занят, всегда по расписанию, всегда приносишь то, что заказали. — Макс повернул вентиль обратно. Гул в трубах затих нехотя, как засыпающий ребёнок. — Так. Начинаем с самого простого. Она любила мыть ванну по утрам. Значит, будем мыть ванну по утрам. Оба. С песней.

— Я не умею петь.

— Научишься. У тебя есть сто лет практики и очень мотивированный учитель.

И в этот момент из коридора донёсся звук: мягкий, похожий на падение подушки. Они выглянули. Звёздочка лежала на пороге гостиной на спине, раскидав лапы, и смотрела на них снизу вверх с выражением бесконечного кошачьего достоинства. Возле её правой лапы, на полу, лежала щётка для ванны. Старая, деревянная, с жёсткой натуральной щетиной. Та самая, которой женщина скрипела по эмали каждое утро.

Кошка легла так, чтобы щётка оказалась в пределах вытянутой лапы. И легла — не случайно. Она её принесла.

— Она даёт нам реквизит, — прошептала Мира.

— Она даёт нам работу, — поправил Макс и присел, чтобы взять щётку. — Ладно, хранительница. Договорились. Начиная с завтрашнего утра эта ванна будет жить. Каждый день. Громко. С песней. А город подождёт со своими сценариями.

В зеркале, за их спинами, двор дрогнул ещё раз. Качели качнулись — и в отражении, у края двора, на секунду появился силуэт женщины. Она стояла и смотрела на них. Не с угрозой. С чем-то похожим на облегчение — как смотрят на людей, которые наконец зашли в квартиру, где очень долго было пусто.

Потом силуэт растворился, и в зеркале остался только двор с качелями и бельё, которое колышется без ветра.

Глава 5.

Спальня была единственной комнатой, в которую Мира не заходила.

Макс заметил это не сразу, а потом, когда заметил, не смог перестать. Она входила на кухню, в гостиную, в ванную, даже в кладовку — но дверь спальни обходила по дуге, как обходят лужу глубиной по колено. Однажды Макс поймал её взгляд: она стояла в коридоре, смотрела на приоткрытую дверь спальни — и смотрела не как на комнату, а как на могилу, о которой не принято говорить вслух.

— Ты в неё вообще заходила? — спросил он за ужином, накладывая ей вторую порцию блинов — она ела их теперь каждый вечер, и город, кажется, следил за этим с тревогой привыкания.

— Нет, — ответила Мира просто. — И не буду.

— Почему?

— Потому что в этой комнате спали все попаданцы. Все, кто был до тебя. Каждый. Первую ночь каждый из них провёл там, потому что я предлагала: «Вот твоя комната, вот кровать, вот одеяло». И они ложились. А утром я... — она подняла ложку, повертела, опустила. — Иногда утром я приходила будить их, а они не просыпались. Город разобрал их за ночь — тихо, аккуратно, без крови. А комната запомнила каждого.