Дождливый город

— Так это не спальня. Это склад, — Макс отодвинул тарелку.

— Это спальня, — возразила Мира. — Просто спят в ней по-разному.

Макс встал из-за стола, прошёл в коридор и толкнул дверь до упора. Мира не окликнула его, не пошла следом — только слушала, как он внутри ходит, что-то двигает, что-то стучит. Потом раздался звук, которого она не ожидала: Макс перетащил кровать.

Грохнуло так, что Звёздочка с дивана взлетела на этажерку. Мира вскочила, кинулась к спальне — и застыла на пороге.

Макс отодвигал кровать от стены. Толкал её плечом, пыхтел, двигал сантиметр за сантиметром — старую, тяжёлую, на чугунных ножках, ту самую, на которой, по словам Миры, спали и умирали все попаданцы.

— Что ты делаешь? — спросила она с порога.

— Разбираю склад, — Макс вытер лоб рукавом. — Кровать уезжает от стены. Стена остаётся — а кровать уезжает. Пусть комната помнит, как хочет. Спать я буду на новом месте.

— Она догонит.

— Пусть догоняет по моему расписанию, а не по своему.

Мира шагнула внутрь — впервые за сотню лет. Половицы под ней крякнули, и по комнате прошла волна — как сквозняк, только тёплый. Обои в дальнем углу вздрогнули. Зеркало в стиле — да, здесь было и трюно — на миг помутнело и снова стало прозрачным.

— Она нас заметила, — прошептала Мира.

— Она нас услышала. Это разное, — Макс наконец дотащил кровать до середины комнаты и сел на неё, отдуваясь. — Всё. Смотри. Ни одна доска не касается стены. Спать буду посреди комнаты, как на острове. Если город придёт ночью — подойдёт со всех сторон, будет сложнее.

— Ты серьёзно собираешься так жить?

— Неделю-другую. Пока не пойму её ритм. — Он похлопал по одеялу рядом с собой. — Садись. Раз уж ты сюда зашла — осмотрись. Плачь, если надо. Здесь все плакали.

Мира села. Осторожно, на самый краешек, будто кровать могла быть заряжена. Потом, помедлив, сдвинулась ближе к центру — туда, где только что была работа Макса.

— Здесь нет окна, — сказала она, оглядываясь. — Окно в этой комнате заколотили ещё до меня. Изнутри. Доски приколочены так, что не сорвешь.

— Значит, ночь здесь своя. Не городская.

— Да. Здесь ночь не наступает. Она всегда. И когда человек в темноте, где время не идёт, он начинает видеть то, что город вкладывает ему в голову. Я предлагала эту комнату не из жестокости, Макс. Я предлагала её, потому что так было заведено: попаданцу нужна спальня, а у меня есть только эта. Я не знала, что комната забирает. Она... начинала с хороших снов.

— С хороших?

— Город умеет быть щедрым перед тем, как забрать. Он показывает человеку всё, чего тот хочет: дом, который он потерял, людей, которых он любит, солнце, которого здесь нет. Человек привык, утонул в этом. А потом город поменял один сон на другой — и человек уже не смог отличить. Он лежал в кровати, улыбался, видел свою жизнь — и не просыпался. Тело здесь, а он там. Тогда тело... переставало быть нужным.

Макс молчал. Потом он сделал то, чего Мира не ожидала: лёг на спину, раскинул руки, как на пляже, и уставился в потолок.

— Хорошо, что я не умею мечтать, — сказал он.

— Все умеют мечтать.

— Я не про сны. Я про мечту. У меня в Екатеринбурге мечты были простые: доплыть до конца смены, накопить на зимние колёса, не опоздать к бабушке на чай в воскресенье. Это не то, что город может мне показать. Здесь нечего мне обещать.

— Ты уверен? — Мира посмотрела на него снизу вверх, с потолка — с той стороны, куда он смотрел. — А если он покажет мне?

Макс не ответил. Потому что понял, о чём она.

— Ладно, — сказал он наконец, садясь. — Новый план. Спим не в этой комнате, спим в гостиной. Кровать переезжает в гостиную. А эту превращаем в... кабинет. Рабочее место. Карты, заметки, чепуха. Комната, которая ничего не помнит о смерти, должна получить новую профессию.

— Ты хочешь выгнать комнату из её же истории?

— Я хочу занять сцену. Ты сама говорила: у города есть счёт — так пусть наши дела идут в плюс.

И той же ночью — не дождавшись утра, потому что Макс не умел ждать — они перетаскивали кровать в гостиную вдвоём. Чугунные ножки скребли по полу, Звёздочка бегала вокруг, в панике и восторге от процесса, а комната-спальня позади них медленно глохла, как аппарат, из которого вынули музыку. Когда они закрывали её дверь, Мира задержала на ней руку.

— Спасибо, — сказала она тихо, не глядя на Макса.

— За что?

— За то, что не спросил, почему я не заходила. А потом вошёл и всё понял.

— Я не всё понял, — честно сказал Макс. — Я понял главное: эта комната собиралась съесть меня так же, как съела их. А я не продукт. Я разносчик. Меня нельзя съесть, я слишком быстрый.

Мира фыркнула. И они пошли спать в гостиную, под гобеленом, где цвёл несуществующий сад.

Ночь первая прошла спокойно.

Ночь вторая — тоже.

На третью ночь Макс увидел солнце.

Он понял это не сразу. Сначала он просто стоял на какой-то улице — не дожливой, обычной: асфальт, кроссовки под ногами, летняя жара, от которой плавится асфальт в тени. Кто-то звал его по имени. Голос был знакомый, но он не мог вспомнить, чей. Он пошёл на голос — и попал во двор. Во двор с качелями и бельём на верёвке. Во двор из зеркала в ванной.

Женщина в выцветшем халате сидела на лавочке и пила чай из блюдца. Она подняла на него глаза — и Макс понял, что во сне она может говорить.

— Ты тот, кто занял мой дом, — сказала она.

— Я тот, кто его отмыл, — ответил Макс. — Простите за самозванство.

— Не извиняйся. Давно никто не заходил. — Она подвинула ему блюдце. — Садись, если хочешь. Только не засиживайся. Здесь солнце уже по расписанию, а не по желанию.

— Это сон? — спросил Макс, садясь.

— Это память, — сказала женщина. — Разница в том, что сон тебе показывает город, а память я отдала сама. Мне не жалко. Пей. Ты ведь не спишь, верно? Ты ждёшь, когда я закончу.

— Я жду, когда вы скажете то, что хотите сказать.

Женщина усмехнулась — коротко, по-деревенски. Она была старая, с добрыми глазами и руками в муке.

— Этот город берёт не смертью, — сказала она. — Он берёт отчаянием. Человек падает духом — и комната его доедает. Пока ты улыбаешься, пока ты печёшь блины, пока ты переезжаете мебель — город будет только смотреть. Он не умеет брать тех, кто живёт. Он умеет брать тех, кто перестал.

— А ты перестала?

— В последний день, — она кивнула, и в её лице было что-то от усталости, а не от боли. — Устала. Хотела спать. Закрылась в ванной, чтобы никто не беспокоил. Только город не беспокоил. Это я беспокоилась — о том, что мне нечем было больше тревожиться. А город просто протянул руку и забрал то, что уже лежало на краю.

— Значит, он не монстр?

— Он садовник, — сказала женщина. — Он ухаживает за тем, что уже растёт. Но не растит того, чего нет. Ты с Мирой растёте — потому он пока смотрит. Но у него есть план и срок. И твоя Мира... — она осеклась, будто прислушалась к чему-то за спиной. — Солнце садится. Иди. Не засиживайся.

— Подождите! Как вас звали?

— Меня звали мамой, — сказала женщина и улыбнулась. — Больше не запоминай ничего. Сны должны быть короткими.

Макс открыл глаза. Потолок гостиной, гобелен, звёздочка, тёплая от кошачьего тепла, лежавшая у него под боком. Была глубокая ночь, и в комнате не тикало ничего — даже часов не было, они остались в спальне, которая теперь была кабинетом.

Он лежал и думал. Думал о том, что «садовник» — это самое спокойное слово, которым можно назвать существо, забирающее людей. Думал о том, что женщина из двора знала про Миру что-то, что не договорила. И о том, что если у города есть план и срок — он, Макс, стоит в самом начале этого срока, и таймер, возможно, уже тикает, просто он его не слышит.

— Ты не спишь, — голос Миры был тихим. Она сидела в кресле у окна, обхватив колени, и смотрела на дождь.

— Не сплю.

— Я слышала, как ты видел сон. Дыхание меняется. У тебя было быстрое дыхание, а потом очень медленное — так дышат, когда что-то решают.

— Мира. — Макс сел. — А тебе город показывает сны?

Мира молчала долго. Дождь за окном перестал барабанить и стал падать тяжёлыми редкими каплями — так падает дождь, когда город слушает.

— Иногда, — сказала она наконец. — Реже, чем раньше. Город даёт сны тем, у кого есть что-то, чего он хочет. Раньше я хотела быть свободной — и он давал мне сны о свободе. Потом я хотела, чтобы кто-то пришёл — и он давал мне сны о тебе ещё до того, как ты появился. Я думала, это предчувствие. А теперь я думаю, что это была доставка. Он знал, что я скучаю, и выслал мне тебя, как посылку. И теперь он ждёт расписки.

— А ты подпишешь?

— Не знаю, — Мира посмотрела на него в темноте. — Ты первый попаданец, который не умер. Ты первый, кто переезжает мебель и печёт блины и зовёт город «вашим городом», хотя имеет в виду мой. Ты первый, кто спит в гостиной, потому что спальня опасна. Ты так много первых, что я начинаю бояться, что ты последний.

— Почему?

— Потому что если город не сможет забрать тебя по-старому... — она не договорила. И это молчание было хуже любого «потом расскажу».

В эту ночь оба не спали. Сидели втроём — с кошкой, которая время от времени переставляла хвост, — и ждали рассвета, которого в Дождливом городе не было. Но ровно в пять утра — Макс проверил по часам на руке, которые теперь жил на его запястье, а не в ящике комода, — дождь за окном на целую минуту умолк. Полная, звенящая, невозможная тишина. А потом снова закапал — ровно, спокойно, по-новому.

— Он передохнул, — прошептала Мира. — Он не делал этого сто лет. Никогда.

— Может, устал?

— Может, думает.

— О нас?

— О тебе, — сказала Мира, и в её голосе не было ни страха, ни радости. Только осторожность человека, который много раз видел, как город думает о попаданце, — и знает, чем обычно заканчиваются такие мысли.

Макс подтянул колени к груди и посмотрел на гобелен. Листья в углу гобелена — тот самый угол, который он подмечал уже несколько раз, — колыхались чуть заметнее обычного. Сад на ткани просыпался. Сад на ткани помнил солнце так же, как пол в гостиной помнил светлое пятно, как комната-спальня помнила чужие сны.

— Знаешь, что я подумал? — сказал Макс. — Когда-нибудь в этом гобелене зацветёт наш сад. С нашими деревьями. И это будет уже не запись, а новая ветка.

Мира посмотрела на него — и впервые за все ночи, за все разговоры, за все «потом расскажу» она по-настоящему улыбнулась. Не для города. Не для стен. Для него.

— Тогда давай не будем спать, — сказала она. — Давай подождём рассвет. Хотя его нет. Всё равно подождём. Просто чтобы он знал, что мы ждали.

И они ждали. Втроём на диване, до самого «утра», которое в этом городе наступало только по договорённости. И когда серость неба едва-едва посветлела, дождь за окном на секунду изменился: одна-единственная капля сорвалась с карниза, упала на подоконник — и от неё пошло тонкое кольцо света, как от брошенного в воду камня. Одно. Единственное. Потом всё вернулось.

— Это он, — прошептала Мира, не отрывая взгляда от подоконника. — Он услышал про сад.

— И что думает?

— Думаю, — сказала Мира, и её голос дрогнул, — он впервые за сотню лет боится, что сад может быть настоящим.

Глава 6.

Стук в дверь был неправильным.

Макс понял это раньше, чем открыл глаза. Дождь в Дождливом городе стучал по-разному — по подоконнику, по карнизу, по жестяной вывеске аптеки через дорогу, — но он никогда не стучал по дверям. Двери здесь не заслуживали внимания города. А по их двери стучали. Три удара, пауза, ещё два — по-человечески неловко, костяшками пальцев, как стучат те, кто не уверен, откроют ли вообще.

Он лежал на диване в гостиной и слушал. Звёздочка уже стояла на подоконнике — во весь рост, вытянувшись, глядя в сторону прихожей так пристально, что между её ушами, казалось, можно было натянуть струну.

— Мира, — прошептал Макс в полутьме. — Ты слышишь?

Шаги в коридоре ответили ему раньше голоса. Мира шла к двери — и шла так, как не ходила ни разу за все недели их совместной жизни: быстро и почти бесшумно, как ходят не к двери, а к угрозе. Макс сел. Посох её был уже в руке — она не брала его со стены, она держала его постоянно с той ночи, когда дождь умолкал на минуту.

— Не открывай, — сказал Макс тихо.

— Уже слушаю, — ответила Мира, приложив ладонь к дверному косяку. Пальцы её слегка подрагивали. — За дверью один человек. Девушка. Двадцать с чем-то. Она мокрая насквозь и... — Мира замолчала.

— И что?

— И она боится. Но не двери. Она боится чего-то внутри себя. Это странно. Люди боятся города, дождя, темноты. Она боится — того, что она сама может здесь оказаться.

За дверью снова постучали. Тонко, три раза.

— Эй! — голос был молодой, надтреснутый от воды и напряжения. — Я знаю, что там кто-то есть. Я видела свет в окне. Прошу вас... мне некуда больше идти. Всё остальное пустое.

Мира посмотрела на Макса через коридор. В её глазах — серо-голубых, со своими звёздами в глубине — читался вопрос, который она не собиралась задавать вслух: «Она, да? Ты понимаешь, кто это?»

Макс кивнул. Потом, уже громче, чем следовало для раннего утра, сказал:

— Открывай. Мокрая — значит, замёрзнет. А всё живое в этом городе мы в дом пускаем. Это у нас правило.

— У нас одно правило в этом доме, — Мира повернула ключ. — И оно про блины.

Дверь распахнулась, и на пороге, на границе тёплого коридора и холодного дождя, стояла девушка. Длинные шоколадные волосы прилипли к плечам, красная куртка потемнела от воды и висела на ней, как вторая кожа, джинсы ниже колен были насквозь мокрыми. Голубые глаза — яркие, почти дерзкие даже сквозь усталость — обежали прихожую, задержались на Мире, на посохе, на Максе, и остановились на Звёздочке, которая с подоконника смотрела вниз с выражением судьи, оглашающего приговор.

— Вы настоящие, — сказала девушка с облегчением, от которого голос сел. — Я уже начала думать, что все окна в этом городе рисуют мне одного и того же человека в разных окнах.

— Мы настоящие, — Макс встал с дивана. — Заходи. Только ботинки можешь снять — пол я вчера мыл, буду обижаться.

Девушка шагнула внутрь — и в этот момент произошло то, чего не заметил бы никто, кто не смотрел бы в упор. Дождь за спиной у неё, падавший всю ночь ровно, как метроном, на один вздох сбился. Запнулся. И возобновился уже другим ритмом — более редким, более внимательным. Город внес нового жильца в свой список. Макс не услышал бы этого месяц назад. Сейчас — услышал.

— Меня зовут Элина, — девушка стянула куртку, и вода потекла с неё на линолеум ручьями. — Мне двадцать один. Я шла по своей улице в своём городе — по дороге на работу, представьте, в восемь утра, с кофе, — а потом асфальт кончился. Не оборвался, нет — кончился, как будто его нарисовали только до определённого места. Я стояла на границе, а дальше был этот... — она махнула рукой в сторону окна, — ...этот вечный ливень и пустые дома.

— Ты повезло, что стучала к нам, — Мира поставила посох к стене — жест, который раньше означал «никакой угрозы», а теперь означал что-то ещё, что Макс не мог разобрать. — В пустые дома города не советую заходить даже для того, чтобы переждать.

— Я заходила, — Элина поёжилась, вспоминая. — В первом был школьный класс, и все парты стояли по кругу, лицом внутрь. Я развернула одну — просто развернула, чтобы сесть — а когда обернулась, они уже опять по кругу. Я выбежала. Второй дом был нормальный, но в нём на полу в детской был нарисован мелом круг, а внутри круга — слово. Я не знаю, что за слово. Я его не прочла. Я даже не могла на него смотреть.

— Умная девочка, — сказала Мира, и в её голосе не было ни иронии, ни похвалы — только констатация. — Что читается в этом городе, то читает и тебя в ответ. Особенно вслух.

— Язык города, — сказал Макс. — Тут им всё исписано. Стены, мостовые, кастрюли, если не смотреть.

— Кастрюли? — Элина перевела на него взгляд, и впервые за разговор в её глазах блеснуло что-то живое, не истерзанное. — Вы шутите?

— Он никогда не шутит, — Мира вздохнула. — Это его проклятие. Идите на кухню, у меня кипит чайник. Макс, разогрей то, что осталось. Наша гостья в наши блинчики ещё не верила.

Кухня приняла Элину тем, чем обычно принимает кухня замёрзшего человека: теплом, запахом вчерашней выпечки и видом еды, которая не выглядит подозрительной. Элина села за стол, обхватила чашку двумя руками и долго просто держала её — не пила, а грелась, — а потом, когда чайник снова закипел, заговорила уже связнее.

— Я была в этом городе трое суток, — сказала она. — Пока. Двое — бродила, третью — сидела в подвале старого кинотеатра, потому что дождь стал бить так, что казалось, он вышибает из меня мысли. Я слушала там дождь и думала... — она запнулась. — Знаете, о чём я думала? Что если я не выберусь, то не хочу, чтобы обо мне забыли. Что где-то должен остаться кто-то, кто помнит, что Элина существовала. Мама, друзья, хоть кто-то. А потом я поняла страшное: я не уверена, что помню их сама. Их лица. Я помню, что у меня есть мама, я помню, что она работает в поликлинике, я помню её голос по телефону — «Элинка, ты поела?» — а вот лица... лица расплываются. Как будто кто-то стирает их медленно, аккуратно, снизу вверх, чтобы я не заметила сразу.

Стало тихо. Звёздочка, сидевшая на подоконнике кухни, повернула голову и посмотрела на Элину долгим, нечеловечески внимательным взглядом.

— Город забирает лица первыми, — тихо сказала Мира. — Из всех воспоминаний — первыми уходят лица. Он начинает с того, что тебе дороже всего, и бережёт это напоследок, чтобы ты дольше держалась. Он не жесток, этот город. Он экономен.

— А что потом? — Элина не свела глаз с Миры. — Когда всё заберёт?

Мира ответила не сразу. Она посмотрела на Макса — коротко, на полсекунды, — и Макс успел прочесть в этом взгляде просьбу, которую раньше не видел: «Не сейчас. Не при ней».

— Потом человек остаётся, — сказала Мира ровно. — Тело остаётся. Ходит по улицам, повторяет маршруты. Но внутри уже никого нет. Таких я называю повторителями. Они не опасны. Они просто больше не гости.

Элина побледнела — так бледнеют не от страха, а от того, что страх уже был съеден и осталась только пустая тарелка от него.

— Значит, у меня есть срок, — сказала она. — Как долго он... стирает?

— Это зависит от тебя, — Макс поставил перед ней тарелку с блинами — последними, вчерашними, разогретыми на живом огне плиты. — Ешь. Потом поговорим о сроках. На пустой желудок разговоры о сроках только пугают.

Элина посмотрела на блины, потом на Макса, потом снова на блины — и вдруг рассмеялась. Коротко, удивлённо, сквозь подступившие слёзы.

— Блины, — сказала она. — Я три дня боялась этого города, а он выдал мне блины. Простите. Это просто... это самая нормальная вещь, которую я видела за трое суток.

— Это самая нормальная вещь, которую я сделал за последние сто лет, — сказал Макс, и Мира, стоявшая у плиты, издала тот самый звук — смешок в нос, — который Макс уже начал коллекционировать.

За завтраком разговор пошёл легче. Элина рассказывала о своём городе — она назвала его не сразу, только махнула рукой: «там, где у нас есть метро и пробки», — и Макс понимал её молчание лучше, чем она думала. Пока не произнесёшь название своего города вслух — он ещё существует. Пока держишь его на языке — он не уходит окончательно. Макс и сам не называл Екатеринбург вслух уже несколько дней. Не потому что забыл — потому что боялся, что вслед за лицом бабушки в его памяти уйдёт и то, из чего город состоит.

— А вы как здесь? — спросила Элина, отставив чашку. — Вы давно? Вы... вместе?

Вопрос повис в воздухе в абсолютно неправильном месте, между абсолютно неправильными людьми, и Макс успел заметить, как Мира — которая в последние дни почти не отступала от него ни на шаг — чуть заметно выпрямилась. Не от радости. От готовности.

— Мы живём в одной квартире, — осторожно сказал Макс. — Мира здесь живёт давно. Она хранительница этого города. Я — попаданец. Как ты. Я пришёл... — он взвесил слова, — около двух недель назад. По местному счёту.

— Хранительница, — Элина повторила слово, пробуя его на вес. — Это как?

— Это долгая история, — Мира улыбнулась — и улыбка её вышла гладкой, отполированной, как дверная ручка, к которой все прикасались. — Когда-нибудь расскажу. Не сегодня.

И Макс заметил то, чего не должна была заметить Элина, но заметила — потому что три дня в городе, где стирают лица, обостряют зрение до предела: Миры, сидевшая на табурете, положила ладонь на стол не рядом с собой, а по центру. Между собой и Максом. Ровно посередине. Маленький, почти невидимый заборчик из ладони.

А ещё Макс вспомнил — резко, как вспоминают забытое важное, — слова из тетради, которые он читал прошлой ночью: «новый попаданец... надежда... но если они сблизятся...» и ниже — зачёркнутое. Он тогда не дочитал. Теперь зачёркнутое гудело в голове, как непогашенный маячок.

— Скажи, — Элина повернулась к Мире, и голос её вдруг стал прямым, без обиняков — таким, каким бывает голос у людей, которым уже нечего терять и потому нечего скрывать. — Ты можешь нас вывести отсюда? Обоих? Ты же хранительница. Значит, знаешь, как устроен город. Значит, знаешь, где выход.

Мира медленно сняла ладонь со стола. Положила её на колено. Посмотрела на Элину — и Макс увидел, как в её глазах звёзды сузились. Не до щелей, как описывала потом Элина в своих рассказах, но заметно — с монет до булавочных головок.

— Знаю, где выход, — сказала Мира.

— И?

— И я не уверена, что хочу тебе его показывать.

Тишина на кухне стала звенящей. Звёздочка спрыгнула с подоконника, подошла к Мире — и, к удивлению Макса, не зашипела. Потёрлась о её ногу. Мира машинально опустила руку и почесала кошку за ухом — и Макс понял, что кошка не то чтобы примирилась с хранительницей. Кошка держала руку на пульсе. Так, как держат палец на запястье больного.

— Почему? — спросила Элина. Голос её дрогнул ровно один раз и выровнялся.

— Потому что выход в этом городе стоит, — Мира говорила медленно, подбирая слова, как подбирают камни на берегу — не всякий держит вес. — Каждый, кто уходил через него, оставлял здесь что-то. Я не выбирала, что оставить. Город выбирал. Иногда — память. Иногда — свет. Один раз... один раз человек оставил всю себя и ушёл в теле, которое уже никем не управляло. Поэтому я не спешу открывать двери. Дверь я могу открыть когда угодно. Вопрос — что унесёт каждый из вас на ту сторону.

— А что унёс Макс? — спросила Элина неожиданно. — Он же ещё здесь.

— Он пока не ушёл, — поправила Мира. — И потому ещё ничего не отдал.

— Или уже отдал, — сказал Макс, не удержавшись.

Мира посмотрела на него — быстро, остро, — и что-то в её лице дрогнуло. Макс не понял, что именно: страх или ответ. Возможно, и то и другое. Возможно, ответ был страхом.

— Ладно, — Элина встала, отодвинув стул. В её движениях появилась собранность — та самая уверенная походка, которую Макс заметил ещё на улице, вернулась, как возвращается вещь, которую город забрал временно. — Тогда договоримся так. Я не прошу вас рисковать. Я прошу честности. Если у выхода есть цена — скажите мне её в лицо. Я взрослая. Я выберу сама. А если вы мне не скажете... — она посмотрела на Миру, и голубые глаза её стали почти белыми, — я найду сама. Я умею искать. Я по профессии — археолог-стажёр. Я привыкла читать то, что другие прошли мимо.

— Археолог, — повторила Мира. И впервые за утро в её голосе прозвучало что-то, кроме настороженности, — что-то тонкое, похожее на печаль. — Он любит археологов. Он с ними играет дольше всего. Потому что они сами лезут в слои.

— Кто — он? — Элина обернулась.

— Город, — сказали Макс и Мира одновременно. И в этой одновременности было что-то, что заставило обоих замолчать.

Звёздочка мяукнула — коротко, деловито — и направилась к двери спальни, которая теперь была кабинетом. У самой двери она села, оглянулась на людей и замурлыкала требовательно, как делают кошки, которым некуда спешить, но которые точно знают, что вы должны идти за ними.

— Она хочет в кабинет, — сказал Макс.