Звёздные сигналы. Искупление

Члены Совета, находящиеся под охраной, в тайных письмах уже заверили сайеда в поддержке — они понимали, что его отречение означает крах Империи. Те же, кто продался Ман Шику, сменили страх на пренебрежение. Они смотрели на поникшего, задумчивого Миёна, решив, что от его былой надменности и уверенности ничего не осталось.

Миён закончил совещание, отдал последние приказы и ушёл в свои покои. Там его ждал До Кан.

— До Кан, — позвал сайед.

— Да, мой сайед, — старик склонил голову.

— Распорядись принести мой белый китель… Пожалуйста.

Слуга испуганно вскинул глаза. Всегда отстранённый, отдающий только сухие приказы владыка впервые попросил. До Кан отвернулся, пряча слёзы, и вышел.

Миён разделся и встал под душ. Упругие, горячие струи с обжигающей болью впивались в кожу, но он почти не чувствовал этого.

Выйдя из душа, сайед надел белоснежный парадный мундир. Каждую из боевых наград на его груди он добыл кровью и потом, в боях бок о бок с теми самыми офицерами, чьи спины прикрывал, с кем делил еду и воду. Мысль об их предательстве жгла сильнее всего.

Миён застегнул воротник и вышел. Шаги гулко разносились по коридорам. Встречные слуги расходились в стороны и склоняли головы — никто не смел поднять глаз. Тяжёлая, давящая сила сайеда заполняла пространство.

У входа его ждал хлут. Машина сорвалась с места и помчала правителя к уединённому острову, где располагался ресторан для высших чинов.

За лобовым стеклом хлута стремительно проносились огни ночной столицы, сливаясь в сплошные полосы. На бешеной скорости Миён сидел неподвижно, уставившись в темноту перед собой. Ощущение полёта над бездной только обостряло ледяной холод в груди. За годы войны он привык к опасности, но сейчас его несло не к открытым врагам, а к тем, ради кого он рисковал жизнью. Города, которые они вместе отбивали у иштов, стёртые в пыль планеты, общие ранения — всё это теперь казалось иллюзией. Осознание того, что боевые соратники спокойно продали Империю ради обещаний Ман Шика, оставляло внутри лишь ледяную, мертвенную пустоту. Он летел на ужин, ставший для них капканом, но вместо злости чувствовал только глухую, тяжёлую усталость.

Когда хлут заложил крутой вираж, заходя на посадку над островом, Миён поправил манжеты мундира. На его лице не осталось ни одной живой эмоции.

В вестибюле замерли по стойке «смирно» те, кто ещё недавно держал кинжалы за его спиной. При виде повелителя зал слаженно выдохнул:

— Слава Великому сайеду! Слава роду Тан!

— Вольно, — кивнул Миён. — Благодарю, что пришли попрощаться.

Офицеры молчали.

— Прошу к столу. Посидим, как в былые времена, когда всего этого ещё не случилось.

Миён указал на распахнувшиеся створки. За ними открылся роскошный зал, изнутри доносилась музыка. Сайед никогда не скупился на содержание своих войск: оплачивал госпитальные счета, давал подъёмные на свадьбы, спонсировал отпуска и не поскупился на прощальный приём. Офицеры уверенно перешагнули порог, и тяжёлые двери за ними закрылись.

Они не знали, что глушилки уже отсекли здание от внешней сети. Именно в эти минуты верные лайеры, которых заговорщики годами задвигали по службе, занимали их кабинеты. В штабах шла молчаливая смена верховного командования.

За столами царила расслабленная трезвость, быстро перешедшая в хмель. Офицеры вспоминали Миёна молодым принцем, сбежавшим на фронт, потом командором, адмиралом. Громко пили за его здоровье и победы — а их хватало. Затем перешли на тосты друг за друга, вспоминая, как вытаскивали раненых под шквальными обстрелами.

Хмурый от усталости Миён к пайку не прикоснулся. Он цедил багровое, как кровь, куюнэ и наблюдал, как некогда бравые воины превращаются в гьётов. За этим столом под вывеской прощального вечера они праздновали его низложение — свою личную победу и выгодную сделку с Тан Ман Шиком.

В разгар застолья сайед поднялся и поднял бокал:

— Сегодня я пью это куюнэ за верность. За верность присяге и народу. До самого конца. Выпьем!

Офицеры слаженно встали, вскидывая кубки:

— За верность до самого конца!

Они пили, выкрикивая слова, которые давно перестали для них что-то значить. Совесть, честь, присяга — Миён разглядывал их лица и гадал, когда именно каждый из них продался.

Один из гвардейцев, сменивших персонал ресторана, медленно прикрыл и открыл глаза. Знак. Всё готово. Перестановка сил шла строго по плану, а Миён не привык проигрывать. Ошибиться нельзя — за его плечами стояла не просто семья, а миллионы тех, за кого он отвечал как Великий сайед. Багровое куюнэ не хмелило, тупая боль от предательства не уходила.

Внимание сайеда привлёк неестественно громкий смех Адмирала Чхве Хо. Миён откинулся на спинку стула, приняв расслабленный, слегка нетрезвый вид, и прищурился.

Адмирал пил много, быстро и то и дело косился на запястье, где темнел экран комма. Его шутки балансировали на грани приличия. Чхве Хо то и дело оттягивал воротник парадного мундира, словно тот его душил. Когда Миён вскользь упомянул их общие фронтовые шрамы, адмирал сжал металлические палочки для еды с такой силой, что побелели пальцы. Опомнившись, он стыдливо накрыл их салфеткой. Взгляд, который Чхве Хо изредка бросал на владыку, был тяжёлым, налитым кровью. В нём мешались трусость и затаённая злоба — адмирал лихорадочно искал в Миёне хоть какой-то изъян, чтобы оправдать самого себя.

Миён ухмыльнулся и снова отпил из бокала. Глядя на Чхве Хо, сайед понимал: адмиралу больно смотреть на того, кто шёл с ним в атаку, а не отсиживался на троне. Тот отчаянно пытался заглушить остатки чести, возненавидеть своего правителя, чтобы послезавтра было легче его убить. И каждый раз, сталкиваясь с Миёном глазами, спешно отводил взгляд. Потому что видел в них не Великого сайеда, а мальчишку, который когда-то не струсил, не убежал и закрыл его собой под обстрелом.

Напротив адмирала сидел командор Ли Чён Тэ. Его пальцы слишком быстро порхали над сенсором комма на запястье. Когда официант наклонился, чтобы обновить напиток, командор вздрогнул, едва не опрокинув кубок. Бегающий взгляд Ли Чён Тэ метнулся к Чхве Хо, затем — на часы. Нервничает. Ждут указаний и прибытия флота иштов, чтобы тайно провести врага к самому сердцу Империи. Ждите.

Глубокой ночью, когда со столов убрали приборы после основных блюд, Миён снова поднялся. Разговоры мгновенно стихли. Сайед обвёл присутствующих тяжёлым взглядом. Официанты беззвучно разнесли закрытые глубокими крышками блюда, а в распахнувшиеся двери зала вошли тагды и гвардейцы-лайеры.

Офицеры дёрнулись, пытаясь встать, но гвардейцы накрыли их плечи тяжёлыми ладонями.

— Я собрал вас здесь, чтобы увидеть ваши лица, — негромко произнёс Миён. — Хотел разглядеть в ваших глазах хотя бы каплю раскаяния. Не увидел. Откройте тарелки. Там ваш десерт.

Никто не пошевелился. Тогда сайед применил силу, подчиняя зал своей воле:

— Откройте и читайте.

Офицеры, подчиняясь приказу, потянулись к крышкам. На тарелках перед каждым лежали распечатки доказательств: перехваченные шифровки, переписки с Тан Ман Шиком и продажными членами Совета. У заговорщиков задрожали руки. Они затравленно смотрели на своего правителя.

— Империи и её армии не нужны те, кто продаёт честь.

Прозвучал короткий приказ — и зал озарила яркая вспышка. Заговорщиков распылили мгновенно, стёрли, чтобы не осталось даже памяти. На шёлковых подушках, где только что сидели высшие чины, осели лишь горстки серого пепла. На накрытых столах остались лежать листы обвинительных приговоров. Новые командиры, занявшие места казнённых, молча смотрели через трансляцию на этот пепел, понимая: сайед не прощает предательства Империи.

Миён допил куюнэ, с глухим стуком поставил бокал на стол и молча вышел. Оставшиеся в зале гвардейцы принялись уничтожать следы этого вечера.

Вернувшись во дворец, Тан Миён шёл по спящим коридорам. На пути к покоям его встретил па.

— Как ты? — спросил дедушка.

— Я казнил тех, кого считал братьями и наставниками.

— Оставь ты их в живых, они стали бы вечной причиной смут, — па качнул головой. — На завтрашнем балу они спровоцировали бы бойню среди народа, чтобы выставить тебя тираном. Ты всё сделал правильно.

Дедушка обнял внучатого зятя, похлопал по плечу и ушёл.

В своих покоях Миён на ходу срывал одежду. В ванной он сразу упал в бассейн, пытаясь смыть остатки этой ночи. Вода остывала. Сайед пролежал так почти до рассвета. Когда выбрался, его шатало от недосыпа. До кровати он дошёл на автопилоте и рухнул прямо на покрывало.

Утром на запястье настойчиво завибрировал комм. Пора вставать. Сегодня нужно завершить игру.

Миён поднялся. Разбросанных с вечера вещей на полу не было — старик До Кан по-прежнему незаметно приглядывал за ним. В ванной тоже царил идеальный порядок. Миён быстро принял душ, надел рубашку, брюки, сапоги и отправился проверять за́мок.

Тронный зал изменился до неузнаваемости. Повсюду пестрели яркие ленты, вокруг колонн вились живые растения, купол проецировал глубокое звёздное небо, а пол превратился в шахматную доску, которую накануне показывал па. Кругом стояли цветы. Зал дышал праздником, в нём не осталось и следа увядания Империи. На стенах и под потолком уже монтировали камеры для вечерней трансляции.

Миён оглядывал гвардейцев. Те при его появлении кланялись, но выглядели непривычно: пёстрые наряды, карнавальные маски.

— Яхонтовый, хочешь маску? — раздался смех за спиной.

Бабушка Киры держала в руках расписную личину.

— Нет, спасибо, — Миён едва заметно улыбнулся. — Слишком ярко.

— Это же карнавал!

Сайед прошёлся по залу, всматриваясь в декорации, а затем направился в кабинет. Там его ждал финальный текст речи об отречении от трона.

Ближе к вечеру Тан Миён вернулся в покои, чтобы переодеться к бою.

Старик До Кан сидел в кресле, сжимая в руках его чёрный военный китель. Когда слуга попытался подняться, Миён удержал его за плечо и присел рядом на корточки.

— До Кан, сколько тебе пришлось со мной вытерпеть.

— Что Вы, Великий сайед. Я счастлив, что нужен Вам.

— Ты заменил мне отца и мать, когда меня сослали на Тайтэ. Прощал проказы, укладывал спать после попоек, убирал за мной и никому не позволял увидеть меня слабым. Я благодарен тебе. Пожалуйста, поезжай сегодня к дочери. Побудь с внуками и правнуками.

— Мой повелитель, я не уеду, — старик упрямо качнул головой. — Я видел Вас ребёнком, видел, как Вы брали власть. Позвольте мне дождаться Вашей победы и услышать, как Вы снова произнесёте клятву верности Империи. Другого счастья мне не надо.

Миён открыто улыбнулся — так, как улыбался только Кире, ма и па.

— Мой До Кан, — сайед обнял старика. — Прости, если бывал бессердечен или глуп.

До Кан беззвучно заплакал, обнимая его в ответ. Позже слуга помогал своему повелителю надевать чёрный парадный китель. Дрожащие узловатые пальцы старика бережно застёгивали серебряные пуговицы, поправляли тяжёлые погоны. Он смахнул несуществующие пылинки с вышитого серебром воротника-стойки, разгладил плотную ткань на могучей, широкой спине. До Кан одевал сильного, рослого мужчину, но из-за подступающих слёз видел перед собой маленького мальчика, который когда-то испуганно бежал ночью по коридору к матери, а До Кан смолчал и никого не выдал.

Миён отпустил слугу, пожелав остаться одному. Тяжёлая дверь закрылась, отсекая его от замка и внешнего мира.

У зеркала сайед замер. За три дня чистки армии он сильно изменился. Карие глаза казались выцветшими от бессонных ночей, карт и бесконечных списков на мониторах. Прежний юношеский блеск исчез, уступив место глухому безразличию. Заострившиеся скулы и тёмные тени добавили возраста — Миён выглядел старше и снаружи, и изнутри. Ни одна военная кампания не оставляла на нём таких отметин.

В отражении застыл тот самый враг, которого Кира когда-то ненавидела и чьи чувства отвергала. Теперь этот же мужчина слышал от неё «люблю» — и ради него она ввязалась в смертельную игру Ман Шика.

Миён усмехнулся собственному отражению и принялся поправлять манжеты. Пальцы едва заметно подрагивали — не от страха перед будущим, а от остаточного адреналина после ужина с предателями. Сайед всмотрелся в зеркало. Черты лица заострились, взгляд потемнел. Врагам это не сулило ничего хорошего. Он закрыл глаза. Нет, так нельзя — собравшиеся не должны прочесть в его лице предвкушение победы.

Миён прижался лбом к прохладному стеклу, заставил себя расслабить мышцы и примерил маску убитого горем, раздавленного правителя. Только после этого он направился к дверям.

Коридоры замка больше не пустовали. Верные гвардейцы слаженно вытягивались по стойке «смирно» при его появлении. Ближе к тронному залу стали попадаться дамы в пышных карнавальных нарядах — жёны членов Совета, приглашённые на праздник. Они переговаривались, смеялись и склонялись перед проходящим сайедом. Кто-то делал это из искреннего уважения, а кто-то — в надежде, что гнёт спину в последний раз.

Перед высокими створками тронного зала Миён на миг остановился, опустил голову, и двери распахнулись. В глубине, на возвышении, темнел чёрный трон. За всю историю Империи это сиденье ещё ни разу не слышало слов отречения. Слева от него застыли отец и мать, справа — бабушка Вероника и дедушка Николай.

Миён дошёл до возвышения, поднялся по ступеням и повернулся спиной к трону, лицом к аристократам, Совету и членам рода Тан.

Шум в зале мгновенно стих. Объективы камер беззвучно мигнули — трансляция началась. Сайед замер, всматриваясь в лица. Напротив него, разделяя зал надвое, застыли те, от кого сейчас зависело всё.

Продажные члены Совета и часть аристократов уже не скрывали торжества. Они подались вперёд, их пальцы нетерпеливо перебирали складки парадных одежд, а взгляды были намертво прикованы к бездействующему трону. Другие, из числа верных союзников, сжались, бледнея под масками — в их глазах застыл глухой ужас перед наступающим хаосом.

И лишь члены рода Тан стояли монолитной стеной. Мужчины, женщины, дети — ни один из них не надел карнавальную маску. В знак безмолвного уважения к сайеду они держали расписные личины в руках, открыв бледные, словно высеченные из камня лица. Ни один мускул не дрогнул, ни один взгляд не опустился. Они держали осанку с безупречным достоинством, до последней секунды цепляясь за призрачную надежду: Миён не произнесёт этих слов, игра переломится, и сайед останется на своём месте.

Миён обвёл притихшую толпу тяжёлым взглядом и начал говорить:

— Я, Великий сайед Империи Лайер Тан Миён, перед лицом светлой Мижи и перед глазами всех собравшихся отрекаюсь от трона, что был дан нашему роду тысячелетия назад. Я больше не закон для звёзд и не судья для миров. Моя власть исчерпана. Отрекаюсь. Да будет так.

Зал оцепенел. На площадях столицы замерли миллионы граждан, до последнего мгновения не веривших в происходящее.

Вперёд вышел сайед-хвангэй Тан Сон. Его голос разнёсся под куполом:

— Есть ли среди собравшихся из древнего рода Тан те, кто обладает силой сайеда и готов заявить права на трон?

Молчание. Никто в зале не обладал нужной силой, никто не осмелился сделать шаг вперёд.

— В таком случае… — продолжил Тан Сон.

Высокие створки распахнулись. Все повернулись на звук — в дверях стояла… она.

Девушка шла к трону уверенно, чеканя каждый шаг. Пышное чёрное платье мерцало, словно соткано из ночной темноты, искажая очертания фигуры и создавая ощущение нереальности. Казалось, сама Тьма посетила тронный зал и самого Тан Миёна. На шаг позади следовали двое.

Миён мгновенно оценил мужчину. Тан Ман Шик. Блондин с холодными голубыми глазами, высокий, плотно сбитый, с выправкой профессионального, хорошо тренированного бойца. Алый китель на его плечах выглядел как вызов — символ крови лайеров, которую этот ишт готовился пролить сразу после восхождения Киры на престол.

Рядом с ним шла его сестра — в том же самом платье, в котором Миён видел её в ресторане, с теми же распущенными волосами. Но теперь морозийка осталась для него лишь блёклым пятном на периферии зрения. Сайед смотрел мимо неё. Его взгляд был прикован только к одной— его маленькой, отважной жене, его долгожданной кэлаае.