Синяк 1-го уровня

Глава 1. Среда обитания

Проснулся я от «мелодичных» звуков перфоратора.

Сосед дядя Вова решил, что пятница — лучший день, чтобы вспомнить, где у него дрель. А заодно и то, зачем она нужна. Судя по звуку, он сверлил не стену, а само основание мироздания.

— Задницу себе просверли! — крикнул я, и слова мои утонули в адском вибрирующем жужжании.

Я накрыл подушкой голову. Ну и хрен с ним, все равно, наверное, надо уже вставать да ползти на работу. Я глянул на экран телефона. Половина одиннадцатого утра. Работа у меня с восьми. Опять Сан Саныч орать будет как потерпевший.

Десять пропущенных от Сан Саныча недвусмысленно намекали, что он не в восторге. Звонил он с восьми до девяти. Дальше забил, наверное. Понятия не имею, хорошо это или плохо, но скоро узнаю. Путем нехитрых размышлений пришел к выводу, что перезванивать не стоит. Приду на работу, а там уж видно будет.

Голова трещала по швам. Пора бы привыкнуть к этому «замечательному и ни с чем не сравнимому» ощущению похмелья, но разве к такому привыкнешь? Еще и похмеляться сегодня нельзя. На проходной проверить могут, и если заподозрят что-то неладное, то все, хана. А Сан Саныч и так злой.

С тяжелым вздохом я сел на диван. Под тяжестью моего веса он издал протяжный, скорбный звук. Его некогда насыщенный коричневый цвет выгорел со временем до грязно-серого, став символом вселенской усталости. Обнаженные пружины напоминали скелет, а проглядывающий сквозь прорехи поролон навевал тоску. Но все это было уже неважно. Я смирился с этим, как и с прочими реалиями своей жизни.

В моем крошечном городке Угрюмове — да, да, такая вот ирония, — солнце уже во всю светило. Собачий лай доносился с улицы через открытую форточку, дрель соседа продолжала омерзительно дребезжать, заставляя вибрировать стены и все мои внутренности заодно.

— Да твою-то мать! — пробурчал я, заставляя себя окончательно проснуться.

Еле нашел джинсы, которые валялись под диваном. На коленке там давно зияла дыра, в которую свободно палец мог пролезть. Для работы сойдет. Не на бал же идти.

Да где эти гребанные носки? Вечно они теряются где-то. Один говнюк спрятался под батареей, в то время как второй затаился в кроссовке. Приложив массу титанических усилий, я почти собрался на работу. Вот сейчас только натяну обувь и можно бежать. Нормальные кроссы, че Натаха вечно пилила меня? «Алек, купи новые, ходишь как бомж!» А я не зарабатываю, как миллионер, чтобы кроссы каждый год покупать! Подумаешь, посерели, подошва отклеивается, а правый протекает. Подклеил и как новые. Любил я свои «адики», и все тут.

Голова болела, но мысли не останавливались. Оккупировали мою голову и перетекали там вязко, медленно, как прошлогодний кетчуп. Как я докатился до этой унылой жизни?

Не то чтобы я был сильно нормальным раньше. Нормальных вообще не бывает, как я считаю. Такая у меня философия.

Но все же жизнь у меня была получше, чем сейчас. В какой-то момент я даже подумал, будто человеком стал, расслабиться можно, но не тут-то было. Посыпались проблемы, а я не железный. Запил, ясен красен. А кто б не запил на моем месте? Родился я здесь, в Угрюмове. Это мы его городом величаем, а так это поселок городского типа. Большая деревня, все друг друга знают. О моих запоях тоже.

Короче, батя у меня работал слесарем на лифтостроительном, а мать учительницей трудилась. Да обычная семья, миллион таких. Батя, правда, закладывал периодами за воротник, но так, маленько. Мать не в восторге была и орала периодами так, что в ушах звенело. Но это она по делу. Так матушка у меня женщина справедливая. Влетало мне не сильно-то часто. Могло прилететь за прогулы и плохие оценки. За хорошие хвалили.

Но с учебой как-то все равно не задалось, поэтому после девятого я решил сворачивать удочки и отправился в машиностроительное ПТУ. Там было неплохо, по крайней мере весело и моментами интересно. Учился я посредственно, но старался не прогуливать.

Потом забрали в армию. Служба в армейке запомнилась мне менее радужной, чем обучение в ПТУ, но все равно не сказать, что было как-то сложно. Зато заматерел и настоящей жизни нюхнул, вроде курения дешевых сигарет без фильтра и употребления разного рода спиртных напитков, которые в здравом уме пить не будешь. А еще я там отлично научился засыпать в любых условиях, хоть на ходу, и обзавелся железобетонным терпением.

После армии я поверил в себя и решил поступить в универ на менеджмент. Зачем поступил? Понятия не имею, потому что учиться я точно не собирался. Наверное, хотелось порадовать мать. Так она хоть могла похвастаться сыном перед подружками. Проучился я там всего пару лет, пока меня не отчислили после зимней сессии. Да я как-то и не расстроился, если честно. Надо было сразу после армии работать идти, а не в нудистике этой разбираться.

После неудавшейся учебы в универе я пошел работать. Устроился в местный магазинчик продавцом стройматериалов. И пошло все очень даже неплохо. Начальство меня уважало, покупатели тоже считали толковым. Работа мне нравилась.

В инструментах я с батиной руки всегда был дока, мог посоветовать покупателям, что действительно стоит брать, а что нет, честно говоря о качестве и долговечности. За это меня ценили, и я даже получал премии.

А в двадцать пять женился на Натахе. Отхватил так отхватил.

Красивая была, чертяга. Фигуристая такая, глаза с искрой, волосы каштановые до плеч, всегда пахла чем-то вкусным. Ела, зараза, за двоих и не толстела, смеялась в полный голос и долбануть могла кого угодно. При этом выглядела как ангелок, и голосок у нее такой же. Я пропал капитально, как увидел впервые. Все говорили: «Алек, она не для тебя». А я не слушал.

И все бы ничего, но характер у нее был… В общем, настоящая пила. И пилила за все. «Мало зарабатываешь. Много пьешь. Не амбициозный. Посмотри на мужа Ленки — он уже на своей "тойоте". А ты? Продавец — тьфу. Да и то, ты так много бухаешь, что дальше лучше не будет. Куда ты катишься?»

Я не спорил. Я мстил молча — бутылкой. Уходил в себя и закрывал дверь изнутри. Она орала — я пил. Она плакала — я пил.

Через три года брака меня уволили.

Тогда я еще думал, что только с работы, но в скором времени выяснилось, что из брака тоже. Помню, тогда я запил крепко после очередной ссоры, Натаха все кричала и кричала. Что-то вроде: «Ты мне всю жизнь испоганил!». Ну что обычно бабы орут в такие моменты. Я забухал и перестал выходить на работу. Три дня прогулов без предупреждения — и вот, нет у меня больше работы. Надо отдать им должное, в магазине меня терпели до последнего. Терпели, пока могли.

Натаха решила, что это последняя капля, будто мне мало было, и ушла через месяц. Забрала телек, хорошую микроволновку и кота. За кота, блин, обиднее всего. Он один друган у меня был. Такой большой пушистый рыжий кот, мурлыкал вечно и спал у меня под боком. А это стерва, еще и матери его своей сбагрила. Нет бы мне оставить! Нашла же как подгадить напоследок.

А я ж парень неплохой, просто пилить меня не надо!

Я пытался сопротивляться. И было время, повторял себе как мантру, что с очередного понедельника — стоп-кран. Хотел начать бегать по утрам, накачать себе пресс, иными словами — начать жизнь с чистого листа. В итоге держался я таким образом день, ну максимум два. Ну если уж совсем везло — то неделю. А потом слетал с катушек и срывался, да так сильно, что сознание возвращалось только через несколько суток. И вот я сижу в какой-то неизвестной хате и вообще не помню, как там оказался. С каждым таким кругом мои обещания самому себе звучали все глупее. Знал, что просираю жизнь, да только че ж она такая сложная?

Когда наливался — люто себя презирал. А потом и презирать перестал. Принял как данность. А кто не закладывает за воротник нынче?

Родители, кстати, разбежались, когда мне стукнуло двадцать.

Отец стал работать на вахтах. Укатил на север, к вечной мерзлоте, и поминай как звали. Мы с ним никогда не были особенно близки, а уж с тех пор и подавно. Звонит мне раз в полгода, пьяный в дугу, хрипит в трубку: «Ты же сын мой, Алек, давай там, не бухай». А я ему: «Так ты и сам же бухаешь, в чем логика, бать?» А он мне: «Ты с отцом уважительно разговаривай и старших слушай». В общем, забил я на его наставления. Чья бы корова мычала.

Мать вот осталась в их с батей квартире. Старенькая хрущевка-двушка. Я с ней не жил принципиально. Ну а как я к ней приду? С этими синяками под глазами, выхлопом за версту, без бабы и с работой так себе. Даже без плана на будущее. Как ни приду к ней — она все смотрит и молчит. А молчание матери похуже любого крика будет. Лучше уж слушать, как Сан Саныч матом кроет. Там хоть честность, прямая, как лом. Поэтому я снимал комнату у бабы Гали. Пять тысяч в месяц. Копейки. И можно никому не смотреть в глаза.

На работу я плелся вечность. Пришел на завод только к обеду. На проходной вахтерша Зинка сочувствующе покачала головой.

— Алек, Алек, опять ты за свое?

— Опять, Зин. Куда деваться? — кивнул я.

— Сан Саныч в бешенстве. Лучше не отсвечивай.

— Ага. Спасибо.

Прошел на склад, «наслаждаясь» запахами масла, металла и вечного перегара — и чужого, и своего. Сан Саныч стоял у входа в цех. Красный как свекла, с выпученными глазами и в засаленной спецовке, почему-то она на два размера меньше нужного. Пузо у него росло быстро, вещи, вон, менять не успевал.

Сан Саныч, как только меня увидел, так сразу завелся. Ждал, видимо, на кого можно всех собак спустить. Начал вопить, как резаный.

— Никитин, ты где шляешься? Если б не твой батя, который здесь отпахал тридцать лет, я б вышвырнул тебя еще вчера!

Я молча стоял, рассматривал пол. Так, а чего мне говорить-то? Говорить нечего. Он прав, я размазня и ничтожество, бесхребетный слизняк. Мы оба это знаем. Я опоздал и виноват в этом. Крыть здесь нечем.

Сан Саныч тяжело вздохнул и махнул на меня рукой. Оба знали, что это дохлый номер. А потом он ушел в свою каморку. Дверь за ним грохнула так, что штукатурка вокруг косяка посыпалась.

Смена поперла. Лифтовые двери — по восемьдесят кэгэ каждая, двадцать створок. Таскать с первого этажа на третий, потому что лифт сдох, а чинить некому. Руки ходили ходуном после вчерашнего. Спина выла так, что каждое движение отдавалось в позвонки молнией. В башке гудело. Но я терпел. А куда деваться?

В обед вышел в курилку. Мой одноклассник, Колян, такой же синяк, уже сидел на ящике, покуривал и цедил кофе из пластикового стакана. Увидел меня, ухмыльнулся.

— Надо пиваса тебе бахнуть, попустит.

Мысленно я уже представил себе банку. Холодная такая, капли соблазнительно выступают на жести. Рука аж дернулась к ней, пальцы почти сжались. На секунду закралась мысль: «А, может, ну его?».

— Ну тебя, Колян, не соблазняй. И без того тошно, — ответил я.

Колян хмыкнул. Затянулся, выпустил дым в потолок.

— Ты че, в секту записался?

— Ага. В секту трезвых грузчиков.

— Зануда ты, Алек. А день такой хороший. Могли бы в ларек сгонять, по баночке бы взяли, и как хорошо бы было. Ну, хозяин — барин.

Он ушел. Я остался в курилке один.

На душе скребли кошки. И за то, что отказался, — будто в чистенькие записался. Ну а если бы согласился — снова бы проблем себе нажил. И выхода нет. Классика, епта.

Вечером вернулся в свою конуру.

Баба Галя караулила в коридоре. Халат у нее был такой, цвета застиранной простыни. Интересно, она его вообще когда-то меняла? Зато бигуди на голове и тапки с помпонами. Смотрела на меня, как на врага народа. А я, между прочим, исправно деньги вношу за кров.

— Опять нализался? — спросила она с укором.

Хотя по мне видно — трезвее стекла. Обидно даже стало.

— Добрый вечер, Галь Ивановна.

— От тебя за версту несет. Чем ты там занимаешься на этом своем заводе?

— Двери таскаю.

— Двери! Как же! А лицо у тебя — краше в гроб кладут. И глаза — как у вареной рыбы. Квартплата когда будет? Двадцатое на дворе, а ты…

Ладно, почти всегда исправно. Я молча прошел мимо и закрыл дверь в свою нору. Обувь скинул у себя, не хочу снова с ней видеться.

Комната моя — десять квадратов. Окно во двор, стены крашеные голубой краской, которая облезла еще в прошлом веке. На столе — пустые бутылки, пепельница, битком набитая бычками, газета трехдневной давности, непонятно зачем приобретенная. На подоконнике — фикус. Живой. Как — загадка природы.

На столе — она. Любовь всей моей жизни.

Бутылка водки «Пшеничная».

Зеленая этикетка, на горлышке фольга содрана. Недопитая со вчерашнего вечера. Я посмотрел на нее с вожделением, аж слюна потекла. Потом подошел к окну.

Во дворе алкаши играли в домино. Их было четверо — Котлета, и еще трое каких-то неизвестных мне мужиков с ним. Котлету так прозвали за лицо — расплющенное, красное, с синюшным носом, вылитый пережаренный фарш. Он только что проиграл партию и теперь пытался встать с лавки. Не выходило.

Он рухнул на землю. Лежал себе на спине, смотрел в небо, а остальные ржали.

А я смотрел на него и подумал: «Еще пара лет в таком темпе, и я окажусь там, среди них». Да и пофиг, жизнь все равно ни к черту.

Я отошел от окна.

Бутылка все так же стояла на столе, манила. Я взял ее и, долго не думая, открыл. Горлышко привычно пахло спиртом. Родная моя.

В голове закрутилась привычная карусель.

«Выпей. Один глоток. Легче станет. Ты заслужил. День был дерьмо — Сан Саныч этот, двери, спина ноет. Выпей. Ну давай. Ты же тряпка. Ты всегда сдаешь. Выпей — и не надо будет мучиться».

И другая мысль, тоненькая, как нитка, которая вот-вот лопнет:

«Не пей. Ты же можешь. Хоть один денек не пей. Всего один день. А завтра видно будет».

Рука тряслась, бутылка дрожала в ладони. Во рту пересохло. Я почти поднес ее к губам — еще сантиметр, и все, поехали.

И вдруг атмосфера в комнате стремительно изменилась. Я заметил ощутимое напряжение, точно тучи сгустились перед грозой. Лампочка под потолком мигнула — раз, другой, третий. Потом загорелась ровно, но снова мигнула пару раз. Проводка новая, сам ее тянул, когда въехал. Такого вроде быть не должно.

По спине пополз холодок. Я интуитивно обернулся к двери.

В дверном проеме стоял мужик.

Ростом невысокий, плотного телосложения, коренастый. На нем была кепка-восьмиклинка, полосатая тельняшка, да треники с вытянутыми коленками. Руки в брюки, поза такая вальяжная. Лицо простое, «рязанское»: щетина, усы как у кота Матроскина. В зубах — папироса. Но не горела. Тлела — и ни струйки дыма. Чудеса да и только.

А вот взгляд такой, будто видит меня насквозь. Вместе с моей больной печенью, похмельными страхами и всем моим внутренним дерьмом.

Я хотел спросить «ты кто». Открыл рот — язык прилип к гортани. Только невнятное мычание и вышло.

Мужик молча смотрел то ли на меня, то ли на бутылку.

Усмехнулся, а у меня аж мураши по всему телу. И низким таким, тягучим голосом заговорил:

— Смотри, Алек, — подчеркнул он мое имя. — Выбирай. Светлая мысль возникла в твоей голове, но сделаешь сейчас глоток — больше не приду. Не сделаешь — будет тебе предложение, от которого не отказываются.

Бутылка выскользнула из руки, упала на пол. Я зажмурился — сейчас, думаю, будет звон стекла, все разлетится по линолеуму, баба Галя прилетит с орами. А самое обидное — за новой придется идти. Но звона не последовало. Бутылка целехонькая на полу лежала. Просто небольшая лужица растеклась по полу.

Я переводил взгляд с мужика на пол и обратно.

Он чего-то ждал. Никуда не торопился.

— Кто ты? — выдавил я наконец. Голос сел, хрипел, как старый движок.

— Посредник, — спокойно сказал он. — Называй как хочешь. Хоть феей крестной. Кто-то меня зовет судьбой, а кто-то — белочкой, кто-то — божественным провидением. Я — просто мужик, который пришел поговорить, пока ты себя в могилу не загнал.

— Поговорить? — Я осел на диван. — О чем?

— О жизни твоей. Вернее, о том, что от нее осталось.

Он вынул папиросу изо рта. Покрутил в пальцах. Та продолжала тлеть без дыма, только светлячок на конце виднелся.

— Я приду еще. Если сдержишься и бухать не будешь, тогда приду. И жизнь твоя поменяется.

Он шагнул назад, в темноту. Я моргнул, и след его простыл.

Я сидел на продавленном диване и смотрел в пустоту еще десяток минут.

Потом наклонился поднять бутылку. Поясницу прострелило, и я застонал. Бутылка исчезла целиком. Даже крышки не осталось. Я провел рукой по полу — сухо. Как будто ничего и не было.

Я встал. Прошелся по комнате. Заглянул под стол — пусто.

— Твою мать.

Голос в пустой комнате прозвучал глупо. Я даже сам себя услышал и поморщился.

Перекрестился на всякий пожарный, хотя давненько этого не делал, и щелкнул выключателем. Комната утонула в темноте. Только свет от фонаря во дворе падал на потолок желтыми полосами.

— Да уж, допился ты, Алек. Привидится же, — пробурчал себе под нос, укладываясь на диван.

Засыпая, услышал, как в соседней комнате баба Галя включила телевизор. Опять у старухи бессонница. Шел какой-то сериал. Оттуда донесся голос: «Завтра будет новый день. А это всегда шанс на новую жизнь». Я усмехнулся в темноте. Да уж, завязывать с этим делом надо.

Глава 2. Предложение

В общем, вырубился я моментально, да еще и заснул сном младенца. Казалось, только что пялился в потолок и на стену лез, потому что мысли всякие нехорошие наполняли голову, да еще и слушал, как за стеной у бабы Гали долбит телек на полную громкость. Она всегда так громко включает свои дурацкие программы и сериалы. Недавно я поймал себя на мысли, что уже начинаю различать, что и когда она смотрит и слушает. На этот раз, например, шел сериал про ментов, судя по звукам пальбы и матерщине. Короче, где-то между серией про расследование ограбления банка и попыткой посчитать овец я вдруг провалился в сон. По крайней мере, так мне показалось, я был в этом уверен. Хотелось бы еще сны какие-нибудь приятные, но тут — хрен там плавал.

Снилась ерунда какая-то. Типа сидел я на лавочке у своего падика. Ночь. Темень такая, что хоть глаз выколи. Но луна при этом светила неестественно ярко, прям как прожектор, выжигала все вокруг. Покрутил головой по сторонам, а двор совсем пустой. Не было никаких алкашей за домино, ни собачников, ни пацанов с пивом. Только я и тишина. Даже ветра никакого не было, и листья на деревьях замерли, как приклеенные. А потом я почувствовал, что откуда-то мятой потянуло.

Повернул голову, а рядом со мной на лавке уже сидел тот самый мужик из моей комнаты. На нем была все та же кепка-восьмиклинка и тельняшка. И сидел он в такой вальяжной позе, как кот, который только что сожрал канарейку и теперь сидел, переваривал. В зубах его тлела папироса. Длинная такая, явно скрученная вручную. Дым от нее тянулся тонкой струйкой, и пах он именно мятой. Не ментолом, как из дешевых сигарет, а настоящей мятой. Так пахло, когда бабушка с грядки срывала мяту и добавляла в чай в деревне.

— Не ссы, — прохрипел мужик голосом старого шансонье. — Ты не бухал сегодня, и я пришел перетереть.

— Че перетереть? — просипел я спокойно. Я бы даже сказал, удивительно спокойно для человека, который разговаривает с галлюцинацией. Но я уже все решил для себя. Если это шиза — значит, шиза. Какая на хер разница, если это никому не вредит, а мне интересно, чем все закончится?

— О твоей жизни, о чем же еще. Точнее, о том, что от нее осталось. — Мужик затянулся и выдохнул в сторону колечко дыма. Оно, кстати, не распадалось, а зависло в воздухе, будто нарисованное циркулем. — Хочешь узнать, что будет через год, если ты не притормозишь со своими привычками?

Я пожал плечами. Да хрен его знает, хочу или не хочу.

— Ну валяй. Только если ты решил устроить мне пропаганду ЗОЖ и спортзала — я пас. Скукотища.

Он усмехнулся неопределенно, а потом щелкнул пальцами. Звук получился такой, будто костяшка домино стукнулась об асфальт. Пространство передо мной как-то странно задрожало, перед глазами поплыло, и развернулся самый настоящий экран. Изображение было мутноватым, конечно, подрагивало, как в старом кинотеатре «Октябрь», куда меня в детстве водила мать. Только там показывали «Неуловимых мстителей», а здесь шло другое кино.

Я увидел себя, но, как бы так сказать, немного другую свою версию. Не такого, как сегодня. Сейчас я хотя бы на ногах мог стоять, работал исправно и даже не всегда блевал по утрам. А тот, на экране, вообще был другой мужик. То есть вроде как внешне я, но как будто на этом сходства заканчивались. На мне был надет какой-то непонятный засаленный ватник, видавший виды, а лицо землистого оттенка вздулось и отекло. При этом щеки куда-то ввалились, что в целом создавало неестественную и даже жуткую картину. Мужик этот, который то ли я, то ли не я, улыбнулся и продемонстрировал кривые желтые и частично отсутствующие зубы. Я аж ахнул. На коленях лежал пакет семок, а из кармана торчало горлышко от бутылки водки. Сидело это чучело у вокзала на картонке, привалившись спиной к ларьку с шаурмой. Потом получше пригляделся и увидел, что рядом валялся Колян. Такой же синий, только еще страшнее. Хотя, казалось бы, куда там. Валялся себе без одного ботинка. Потом присел и начал что-то предъявлять той версии меня. И мы как давай спорить и хрипеть друг на друга: кто больше мелочи и сиг настрелял, кому за добавкой идти, и чья очередь сегодня побираться у церкви.

Зрелище, как говорится, не для слабонервных, и смотреть на это было противно до рвоты.

— Это че, мотивация такая? — выдавил я не слишком довольным тоном. Меня уже лихорадило от этой картины. Почему-то охотно верилось, что так я и кончу. Я слишком хорошо знал этого парня на экране, потому что видал его в зеркале много раз. Просто еще не настолько запущенного.

— Не. — Мужик спокойно потушил папиросу о край лавки. Искры упали на асфальт и погасли. — Просто реальность без прикрас. Траектория, по которой ты движешься. Ты можешь либо продолжить в том же духе, — он кивнул на экран, который погас и свернулся в точку, — либо дать мне шанс тебе подсобить.

Воцарилась тишина. Слышно было только, как где-то далеко, на трассе, фура гудела. Или это в башке у меня гудело? Не разобрать.

— Че за шанс? — спросил я наконец.

Мужик откинулся на спинку лавки. Потянулся, хрустнул позвонками. Абсолютно по-свойски, будто мы с ним уже лет десять как кореша.

— Я активирую тебе Систему кармы. Слышал про такое? В играх всяких бывает. У тебя же в детстве «Денди» была? Или «Сега»?

— «Денди», — сказал я. — Картриджи менял, дул в них, чтоб контакты заработали.

— Ну вот. Похожая тема, только без приставки. Будешь получать задания. Сделаешь полезное дело — получишь очки, повысишь уровень. Станешь быстрее, сильнее, здоровее. Башка перестанет болеть. Руки трястись перестанут. Даже магию какую-нибудь освоишь, если не сдохнешь по дороге.

Я хмыкнул.

— Магию? Типа фокусов?

— Типа. У тебя есть шанс увидеть, но до этого еще дожить нужно.

Я прикурил сигарету и сразу поймал себя на мысли, что сига была по вкусу как настоящая. Даже горчила, сука, как обычно. Удивительно, конечно, до чего реалистичные глюки.

— Ну и в чем здесь подстава? — спросил я. — В таких раскладах всегда есть подстава. Душу продать? Кровью расписаться? Девственницу в жертву принести?

— Короче, дело такое. Все и просто, и сложно одновременно, — сказал он, повернувшись ко мне. — Выпьешь — влепят тебе такой штраф, да такой, что мало не покажется. Очки слетят, еще и всякие бяки на тебя навесят. А если конкретно забухаешь, то вообще на самое дно скатишься, на тот уровень, который я тебе показывал. Ну, помнишь: вокзал, семечки, Колян без ботинка.

Я молчал, тупо пялясь на свои руки. Грязные ногти, въевшаяся копоть от масла, старая царапина на костяшке — привет от прошлой пьянки, когда я решил подраться с гаражной дверью. Дверь, кстати, победила. Ничего веселого, в общем.

— А если я откажусь? — мрачно буркнул я.

— Да ничего. Ну, то есть как? Утром на завод попрешься, Сан Саныч вставит тебе по первое число, ты смену отпахаешь, вечером опять накатишь. Через год, как в воду глядеть, ждет тебя вокзал. Через два — либо могила, либо дурка, тут уж как повезет. А вообще, я не Ванга тебе. Статистика — дело такое, непредсказуемое.

Он замолчал и уставился перед собой. Явно выжидал, собака. Думал, что же я отвечу. Ну, предложение его мне сразу показалось довольно сомнительным, но перспектива вокзала со всеми вытекающими не радовала от слова совсем. Да и, признаюсь, оставалась у меня надежда, что меня просто-напросто приглючило. Я снова настороженно покосился на мужика. Луна освещала его силуэт со спины, от чего он казался фигуркой, вырезанной из картона. Однако запах мяты, который я ощущал слишком реалистично для глюка, было объяснить трудно. Ну и голос его звучал натурально, вполне себе.