Синяк 1-го уровня

Глава 4. Срыв первый

Прошло шесть сраных дней, а я все продолжал отчаянно держаться. Удивительно, ведь если бы мне сказали еще неделю назад, что я вдруг преисполнюсь и перестану бухать аж почти на неделю, то я бы… ну, не поверил, в общем. Но сейчас факт оставался фактом. Шесть сухих дней за спиной, а я вроде в полном порядке и даже на стену не лезу от жажды. Глянул еще раз на свои обои. Там, как очередной аргумент, красовались шесть карандашных полосок, которые я каждый день старательно чертил, как первоклашка. Система будто почувствовала мое настроение и отрапортовала бодрым зеленым шрифтом:

«Карма: 75. До завершения задания: 1 день 4 часа. Уровень: 1. Статус: "Начинающий праведник"».

Я усмехнулся сам себе. «Начинающий праведник». Подумай только, как звучит. Будто это не мой уровень, а, скорее, название какого-то второсортного дешевого фильма про священника, который борется с демонами или вроде того. Хотя я вполне подходил под этот сюжет, только демон у меня был один, и имя ему — бухло. Ну и продавался он в ближайшем ларьке за триста рублей, что, к слову, только усложняло задачу.

Я выполз к зеркалу в коридоре, чтобы в очередной раз полюбоваться на себя любимого, и словил себя на мысли, что теперь окончательно не узнаю мужика в отражении. Если в первые дни без алкашки я просто замечал, что спал отек и в целом я немного посвежел, то теперь разница становилась все более ощутимой день ото дня. Вот и думай: прошло только шесть дней, а лицо мое преобразилось так, будто я смотался в санаторий на недельку-другую. Алкогольные отеки спали полностью, белки глаз побелели, да даже румянец какой-то появился. Может быть, конечно, частично секрет моего преображения заключался в самовнушении, хрен его знает. Тремор в руках впервые за долгое время пропал совсем. Я подумал, что сейчас спокойно смог бы держать иголку, если мне вдруг приспичит шить. Кроме того, теперь я мог спокойно смотреть людям в глаза и не отводить взгляд от стыда за себя.

Баба Галя снова материализовалась в коридоре из ниоткуда — суперспособность у нее такая — и глянула на меня внимательно поверх очков, конструкция которых держалась буквально на честном слове и немного на изоленте.

— Никитин, а че это ты последнее время все любуешься собой? И выглядеть вдруг стал как человек. Бабу, что ли, нашел?

— Галь Ивановна, ну спасибо. Сочту за комплимент.

— Вот ты все шутишь, а я серьезно. Ты че там, не вступил в какую секту часом? Это плохо, конечно, но, с другой стороны, может, и ничего в твоем случае. Не бухаешь, и кормят, поди, бесплатно.

Я закатил глаза и хмыкнул.

— Ага, ну очень остроумно. Друган мой примерно так же сказал.

Баба Галя пожала плечами и ушла греметь кастрюлями. Я так и остался стоять перед зеркалом и продолжал разглядывать себя. Так странно было наблюдать свое отражение таким. Я вроде когда-то как раз и выглядел как нормальный мужик, просто за время алкогольных приключений успел забыть, каково это.

На заводе мне показалось, что вокруг царила непривычная тишина и спокойствие. В целом, станки ревели как обычно, двери тоже не стали вдруг весить меньше. Да и Саныч не изменял своей главной привычке — орать как потерпевший. Однако сегодня почему-то вся работа давалась мне невероятно легко. Вот будто порхал я от одной задачи к другой, и было меня не остановить. На лестнице я не задыхался, не нужен был отдых через каждые пять ступенек. А еще, что уже совсем необычно, я успевал подумать о чем-то полезном. Например, вспомнил, что обещал починить кран на кухне у дяди Вовы. Да, определенно надо к нему дойти, обещал же.

А потом случилось совсем странное. В обед ко мне подошел Сан Саныч. Причем подошел сам, да еще и где? В курилке! А он в курилку вообще не любил ходить, потому что брезговал общества простых работяг. Говорил, воняет от нас как от бомжатины. А тут пришел весь такой важный, встал рядом со мной и закурил свои дорогие сигареты. Я уставился на него как баран на новые ворота, да и все остальные притихли. А Сан Саныч подумал малость и выдал:

— Никитин, а ты это… ну, молодец. Бухать, смотрю, перестал. Если и дальше не забухаешь, того и гляди, скоро поговорим о переводе. Скажем, в слесари. Там и бабки другие, и работа чище. Ты же парень с руками, это видно. Нефиг двери тебе таскать до пенсии.

Тут-то я чуть и не выронил сигарету. Слесари у нас, можно сказать, были элитой цеха. Они работали в отличных условиях: свои инструменты, чайник и собственный теплый уголок. Ну и зарплата, что говорить, выше на треть. Я много раз думал, как круто бы было попасть в их «кружок», но на самом деле и мечтать о таком не мог. Потому что в слесарей кого попало не брали. Там были надежные и проверенные ребята. А я к таким уж точно не отношусь, я ж с похмелья каждый день.

— Спасибо, Сан Саныч, — сказал я довольно буднично, даже сам удивился. — Я уж постараюсь не подвести.

— Ну, это мы посмотрим, — хмыкнул он, хотя, надо сказать, мне показалось, будто на этот раз в его «посмотрим» было куда меньше яда и даже немного надежды.

В общем, он ушел по своим делам, а я так и остался стоять в курилке и улыбался как дурак.

Колян, который все время нашего разговора с Санычем сидел на своем любимом ящике, глянул на меня искоса:

— Че ты лыбишься как дебил? Сегодня же пятница, кстати. Может, все-таки бахнем по пивку? За такие новости.

Я посмотрел на него удивленно, потому что в голове мелькнула мысль: ну ты чего, не слышал, что ли, что меня похвалили за трезвость и сказали, что повысят меня за это? Какое «бахнуть»? Но я быстро вспомнил свою же алкашескую логику и понял, что никакой логики там нет, так что спорить совсем бесполезно.

— Не, Колян, — говорю, — пятница — это просто день недели, а не повод заложить за воротник.

— Ну-ну. — Он затянулся, выпустил дым в потолок. — Много вас таких было. А потом — бац, и в понедельник снова с бодуна. Знаем, плавали.

В общем, не стал я спорить и доказывать что-то. Докурил свою сигарету и отправился обратно работать. Но мысль о том, что мои старания дают плоды, однозначно грела. Неужели жизнь и правда начала налаживаться? После смены я шел домой и ловил себя на мысли, что чувствую себя не выжатым лимоном, как это бывало раньше, а почти нормальным человеком.

Наступил вечер пятницы, а я спокойно сидел в своей комнате, подумать только. Уплетал печенье с вареньем и запивал горячим чаем. Между тем поглядывал на шесть полосочек, начерченных на стене, и думал о том, что завтра там появится заветная седьмая. И вот тогда радости будут полные штаны, потому что задание будет выполнено. А следовательно, прилетит нехилый плюс к карме и навык «Сила воли». А еще, может быть, Саныч переведет меня все-таки в слесари. И вот где начнется нормальная жизнь. Может, я и к матери наконец зайду без стыда и шлейфа перегара. Вот приду к ней и скажу: «Привет, мам. А я завязал». Представляю, как она обрадуется.

Сидел я и лыбился во все тридцать два, как дурак. Наверное, это было слишком самонадеянно, но тогда я об этом не думал, а «беда» пришла, откуда не ждали.

Телефон затрещал где-то к девяти вечера. Глянул на экран, а там высветился неизвестный номер. Обычно я игнорировал такие звонки, потому что нафиг на них отвечать? Скорее всего, реклама или мошенники какие. Ну или, на крайняк, что сейчас еще хуже, чем все вышеперечисленное, — собутыльники бывшие, которые ищут, кого бы зацепить, чтобы скинуться на пузырь. Но вот именно сегодня я был в таком хорошем и расслабленном настроении, что взял да и ответил, не раздумывая.

— Алло.

— Алек? Это ж ты? Правильный номер? — Голос на том конце провода показался смутно знакомым.

— Ну, допустим. А кто звонит?

— Да Серега это. Малышев который. Помнишь такого?

Серега почему-то жалостливо всхлипывал, и мне сразу стало понятно, что он плакал. Вспомнил я его моментально, потому что он был моим другом детства. Мы с ним знакомы еще с того момента, как оба пешком под стол ходили. Играли в одной песочнице, потом учились в одной школе, а потом и в шарагу вместе пошли. Ну, в ПТУ. После выпуска он свинтил куда-то в другой город. То ли в Челябинск, то ли в Нижний, я уже точно не помнил таких подробностей. Мы с ним лет пять не общались, а может, и больше. Алкашка не щадит мозг и память.

— Да ты че, помню, конечно. А ты чего вдруг звонишь? Ты там плачешь, что ли?

— Алек, у меня ужас что случилось. — Он снова всхлипнул в трубку, да так сильно, что аж динамик захрипел вместе с ним. — Жена от меня уходит, хату отжимает. А на мне три кредита, и я без работы остался. Я… я вообще не знаю, что делать. Вот вернулся в Угрюмов перекантоваться к родне. Нам встретиться с тобой надо, поговорить. Я один не вывезу, Алек. Ты ж мой друг. Единственный друг.

И тут я понял, что в ход пошла тяжелая артиллерия. Потому что слово «друг» — бескомпромиссный аргумент в любых ситуациях. Типа: ты же мой друг, помоги собрать шкаф. Ты же мой друг, подбрось меня в другой город, даже если тебе туда не надо. Ты же мой друг, бухни со мной, когда мне плохо…

Вообще Серега никогда меня другом-то и не называл. В детстве мы считались вроде как корешами. Вместе устраивали всякие дворовые войнушки, бегали от местных хулиганов, а иногда и за ними. Ну и прочие пацанские приколы. Но потом нас жизнь развела капитально, и я даже не вспоминал про Серегу, если честно. С учетом, что он не звонил, не то чтобы он обо мне часто думал. А теперь вот решил свалиться мне как снег на голову, звонить, плакаться и называть меня «единственным другом». Конечно, у меня в груди моментально что-то екнуло и защемило. Очень неприятное чувство возникло, будто я ему что-то был должен. Знаете, будто во всех годах нашего молчания был виноват именно я.

— Серега, ты где сейчас? — спросил я, мысленно проклиная свою внезапную сентиментальность.

Я понимал, что соглашусь с ним встретиться. И еще понимал, что делать этого категорически не стоило. Но как человек, который не понаслышке знал, что это такое — быть на дне, я чувствовал на себе некий груз ответственности. Сколько раз такое случалось, что мне было смертельно погано, а позвонить некому?

— Да в рюмочной «Аншлаг» я, что у вокзала. Алек, ты приди, пожалуйста, не бросай меня. Так хреново, что хоть волком вой.

Конечно же, рюмочную «Аншлаг» я знал прекрасно, потому что провел в ней много «незабываемых» вечеров. Вспоминать ее можно было разве что с содроганием даже такому алкашу, как мне. Это место создано для тех, кто дошел до ручки и обратно больше никогда не собирался. Там торговали дешевым коньяком, разбавленным водой, и еще более дешевым пивом, по вкусу больше напоминающим мочу. Там даже еды нормальной не было, только сухарики и отсыревшие чипсы. Казалось, даже стены там намертво пропитались тоской и безнадегой. Но сейчас там сидел Серега, мой друг детства. Который сейчас плакал и нуждался в моей, мать его, поддержке.

— Ладно. Буду через сорок минут.

В очередной раз я выругался себе под нос, а затем надел куртку и вышел.

В «Аншлаге» воняло страшно. Устоявшийся запах перегара смешивался здесь с запахом хлорки и вонью от какого-то пережаренного сто раз масла. Все это сочетание создавало такой духман, от которого хотелось блевануть буквально в первую секунду нахождения в помещении. Кстати, понятия не имею, откуда несло маслом, ведь здесь никогда и ничего не готовили. Наверное, из чебуречной, что находилась почти дверь в дверь. Я оглядел помещение и брезгливо сморщился. За стойкой скучал бармен — жирный мужик с потными подмышками и таким лицом, будто ему сто лет все это сдалось. Ну, скорее всего, так оно и было. В углу прикорнул какой-то тип совсем бомжатского вида. Уложил голову на стол и дрых спокойно. За столиком у окна я обнаружил Серегу.

Если честно, я даже растерялся сначала, потому что узнать его было не так-то просто. Я же его запомнил со школы, а тогда он был довольно крепким пацаном с широкими плечами и нагловатой улыбкой. Он один из тех популярных ребят, которые всегда находятся в центре внимания. Но сейчас передо мной сидел какой-то обрюзгший мужик с одутловатым лицом и краснющими глазами. На столике рядом с Серегой я обнаружил, скорее всего, початую бутылку коньяка. Притом самого дешевого. Рядом стояло блюдце с сухариками. Серега курил сигарету, стряхивая пепел прямо на пол и периодически жалостливо всхлипывал.

— Але-е-ек! — Он вскочил, как только меня увидел, при этом чуть не опрокинув стол, и полез обниматься. От него разило так, что у меня глаза заслезились. — Братан! Пришел! Я знал, что ты меня не бросишь!

— Да ладно, Серега. Садись. Рассказывай.

Я подумал, что стоит, наверное, чего-то пойти, заказать себе. Не алкашку, конечно, что-то безалкогольное, если в этом месте возможно вообще подобное найти.

— Ща я приду, Серег, возьму попить себе.

— Да, добро. Возьми себе светлое нефильтрованное, такое хорошее, новое завезли…

Я уже лишь частично слышал Серегину реплику про светлое нефильтрованное, пока отходил от столика и шагал в сторону кассы. В голове образовался вакуум. Одна моя часть жужжала мне на ухо, что, может, я могу позволить себе пропустить хоть один стаканчик с другом по старой памяти, а другая часть строго-настрого запретила мне даже нюхать алкоголь. Я шел и думал, что главная миссия на этот вечер: «не сорваться».

Бармен лениво подошел, вытер руки о грязный фартук:

— Че брать будете?

— Мне… сок. Яблочный. Если есть.

Бармен посмотрел на меня как на инопланетянина. В рюмочной «Аншлаг», уверен, сок не заказывали никогда. Это было буквально написано на его лице. Но он кивнул, плеснул в стакан сок из пакета и молча протянул мне. Я расплатился, вернулся обратно к Сереге и сел за стол напротив него.

— Сок? — Серега уставился на меня. — Ты че, завязал, что ли? Ты?! Алек Никитин?!

— Ага. Шестой день.

— Ну ни хрена себе! — Он хлопнул ладонью по столу. — А я думал, ты до гроба бухать будешь. Как я.

Серега налил себе еще коньяка. Рука тряслась, коньяк проливался на стол. Он выпил залпом, не закусывая. Поморщился. Закурил новую сигарету. И начал рассказывать.

Он говорил долго, сбивчиво и путано. Про жену, которая нашла себе какого-то бизнесмена. Про квартиру, которую она хочет отсудить. Про три кредита и проценты, которые капают каждый день. Про работу, с которой его выгнали за прогулы. Про то, что жить не хочется. Про то, что он думал повеситься, но не нашел веревки.

Я слушал. Попутно пил кислый и дешевый сок. Смотрел на Серегу и вспоминал себя в тот период, когда ушла Натаха.

— Алек, ты ж мой друг закадычный. — Серега налил себе пятую рюмку. — Единственный, без понтов. Ну, выпей со мной. За встречу. Я ж тебя не бросал, когда тебя чуть из ПТУ не выперли, когда экзамены завалил на втором курсе. Помнишь? Я тебе тогда сотку занял, ты еще не отдал, кстати. Выпей. По-братски.

— Серега, я не пью. Я серьезно. Шесть дней держусь. Меня в слесари переводят.

— В слесари? — Он посмотрел на меня мутным взглядом. — Ты? Слесарь? Слушай, Алек, да ты всего-то шесть дней не пьешь. Мы же оба понимаем, что это самообман. Сколько у меня таких дней было, сколько у тебя. Каждый раз нет-нет, а сорвешься. Все это бестолковое занятие, уж не мне тебе рассказывать. Мы же оба с тобой те еще тюфяки, че выпендриваться?

Я сжал стакан с соком слишком сильно. Резко захотелось встать и свалить к чертовой матери. Но я снова глянул на Серегу и подумал, что надо проявить сочувствие. Наверное, зря. Серега тем временем продолжал, не стесняясь:

— А я еще слыхал, Натаха ушла от тебя? — Он хмыкнул, и лицо его исказилось в пьяной усмешке. — Должен же понимать мое горе. Так давай хоть заглушим это. Бахнем за то, что мы такие тюфяки.

Казалось бы, одна фраза — и такой молниеносный эффект. Никогда не знаешь, откуда прилетит. Что-то во мне сломалось, и я даже не помню, как схватился за рюмку. Первая залетела в абсолютном беспамятстве. В голове пробежало что-то вроде: «Надо было уходить», но что теперь толку, если я остался. Коньяк обжег горло — после шести дней трезвости он показался мне огнем. Чистым, ядовитым, убийственным огнем. Но я выпил. И вторую. И третью.

Система, разумеется, моментально засветилась красным. Да таким ярким, что мне чуть не поплохело. Перед глазами поплыли строчки:

«ВНИМАНИЕ! СРЫВ! ШТРАФ -85 КАРМЫ! УРОВЕНЬ 0 (КАНДИДАТ НА ВЫЛЕТ)! ДЕБАФФ "ТРЯСУЧКА" НА 3 ДНЯ! ХАРАКТЕРИСТИКИ -70%! ШАНС ВЫЛЕТА ИЗ СИСТЕМЫ: 30%! ПОВТОРНОЕ НАРУШЕНИЕ ПРИВЕДЕТ К ОТКЛЮЧЕНИЮ!»

Но я даже читать это не хотел, потому что сейчас было плевать. Я чувствовал, как бешеная ярость застилает глаза. А злился я на все подряд: на себя, на Серегу, на Натаху и этот несправедливый мир. И чем больше я заливался, тем больше во мне укреплялись слова Сереги. Да, я тюфяк. Каким был всегда, таким и остался. И все эти шесть дней трезвости — просто пыль в глаза самому себе. Зачем? Непонятно. Просто организовал себе небольшую паузу перед следующим запоем. Так что да. Прав был Серега про «тюфяка». И правы были все эти «посмотрим».

— Вот так-то лучше. — Серега ухмыльнулся и разлил остатки коньяка. — С возвращением в наш клуб, братан.

Я заливал в себя рюмку за рюмкой и быстро сбился со счету. Когда коньяк кончился, то Серега заказал водку, мы прикончили и ее. Потом еще заказали. Сквозь пелену алкогольного угара я все еще замечал, как брезгливо на нас смотрел бармен, но вот бутылки выдавал исправно. В какой-то момент Серега снова начал плакать, только теперь так громко, почти навзрыд. Ну и я начал плакать, а что еще делать? Мы орали друг другу через стол, перекрикивая музыку из колонок. Мы обнимались. Мы материли жизнь, баб, начальников, кредиты — все на свете.

Не помню даже, как вышел из рюмочной и куда делся Серега. Кажется, мы поссорились, а может, и нет. Воспоминания были смутными и обрывочными. Помню, что брел по ночному городу и орал какую-то песню во всю глотку. Что-то из алкашеского классического репертуара нулевых. А потом все, провал.

Проснулся я от холода. Жесткого, пронизывающего до костей. Открыл глаза и не понял, где я. Небо было серое, низкое, как крышка гроба. Пахло мочой, мусором и жареными пирожками. Я лежал на лавочке, кажется.

Я сел. голова взорвалась болью — такой, что я чуть не выблевал все, что выпил вчера. Или сегодня? Я не знал, сколько времени и какой день.

Рядом со мной, на соседней лавке, почему-то спал Колян. В том же виде, что и всегда, — красный нос, грязная куртка, ботинки стоптаны. Он прижимал к груди пустую бутылку, как плюшевого мишку, и храпел так, что голуби разлетались. Похоже, я спутался где-то с Коляном ночью, в пьяном угаре. Вот так фортель.

Я огляделся. Вокзал. Тот самый вокзал с экрана Посредника. Лавки, ларьки с шаурмой и семечками, грязный бетон, заплеванный шелухой. Бомжи у входа, таксисты, которые курят и ждут клиентов. Все как тогда, во сне. Только теперь это был не сон.

Я посмотрел на свои трясущиеся руки. Грязные. Ногти в какой-то грязи по колено. На костяшке свежая ссадина — видимо, вчера с кем-то подрался. Или упал. Или и то, и другое.

Встал. Меня шатнуло так, что я чуть не рухнул обратно на лавку. Под ложечкой мерзко тянуло, к горлу так и подступал рвотный рефлекс. Я отошел к урне, и меня вывернуло наизнанку — долго, мучительно, до желчи. Какая-то бабка, проходившая мимо, покачала головой и ускорила шаг. Привычное зрелище. Никого этим не удивишь.

Перед глазами вспыхнула панель. Тусклая, почти прозрачная, как умирающий монитор: