Пристанище Ноль. Первая крутка
Я ждал ложку. Честно, я ждал вторую ложку — или правый носок, у системы явно было чувство юмора и картотека.
В ладонь лёг пузырёк.
Стеклянный. Гранёный. С притёртой пробкой, как из старой аптеки, и жидкостью цвета рассветного неба. От пузырька шло лёгкое тепло, и швы света на стекле пульсировали — так же, как на золотой капсуле.
[Получено: Эликсир «Минус двадцать».][Ранг: A.][Омолаживает организм на 20 лет.][Восстанавливает повреждения, соответствующие возрасту цели.][Побочные эффекты: возможны.]
Млякс не дышал. Он стоял на задних лапах, вытянувшись, как суслик, и смотрел на пузырёк с выражением, с которым в приличных семьях смотрят на выигрышный лотерейный билет в руках у постороннего.
— Из серой, — прошептал он. — Ранг A. Из серой. За десять пепла.
— Это хорошо или плохо?
— Это не бывает. Понимаешь? Я двенадцать лет в распределении. Я видел, как владыка третьего кольца крутил серые вёдрами — вёдрами, хозяин! — чтобы выбить хотя бы C. Он выбил дуршлаг. Дуршлаг потом три века висел у него в тронном зале, и все делали вид, что так задумано. А тебе... — Млякс перевёл взгляд с пузырька на меня, и в жёлтых глазах появилось что-то новое. Подозрение пополам с ужасом. — Система тебя не просто любит. Система в тебя вкладывается.
— Может, у первого пользователя буст на удачу.
— Может. А может, кто-то очень хочет, чтобы ты дожил до чего-то. И я не уверен, что тебе понравится, до чего.
Мы помолчали. Снаружи, далеко, что-то обрушилось — целым кварталом, судя по звуку.
— «Побочные эффекты: возможны», — прочитал я. — Какие?
— Возможные.
— Это не ответ.
— Это демонический ответ. У нас так пишут, когда юристы устали.
Я взвесил пузырёк в руке. Сорок пять минус двадцать — двадцать пять. В двадцать пять у меня были целые рёбра, спина без сюрпризов, глаза, читавшие шестой шрифт без очков, и вера в то, что комиссии существуют для защиты науки. Ладно, веру эликсир не вернёт. Уже неплохо.
С другой стороны — неизвестная субстанция неизвестного происхождения с ранговой меткой демонической лотереи. Я химеролог. Я в жизни не вводил в организм ничего, что не прошло хотя бы три протокола. Правда, обычно организм был не мой, но принцип-то тот же.
Ребро на вдохе снова полыхнуло белым.
— А, — сказал я, — в конце концов, испытания на людях когда-то надо начинать.
И выпил.
На вкус это было как холодный чай с мёдом, если бы мёд собирали пчёлы, никогда не видевшие цветов, — сладость была правильная, но нездешняя. Три секунды не происходило ничего.
Потом меня выключили и включили заново.
Не больно — вот что странно. По телу сверху вниз прошла волна, как будто кто-то провёл ладонью по мокрому стеклу, стирая налёт. Ребро в боку шевельнулось, встало на место и замолчало. Спина хрустнула всеми этажами сразу и — перестала быть спиной, о которой думаешь. Колени... про колени я понял только через минуту, когда встал: я встал и не услышал ни звука. Двадцать лет мои колени комментировали каждый подъём. Тишина оглушала.
В зубе слева, где с тридцати лет стояла пломба, что-то щёлкнуло. Я потрогал языком: пломбы не было. Зуба, который был под пломбой, тоже не было. Был новый зуб.
— Хозяин, — сказал Млякс странным голосом. — Посмотри на руки.
Я посмотрел. Руки были мои — и не мои. С них исчезла вся мелкая история: шрам от колбы на левом запястье, пигментное пятно, о котором я старался не думать, сетка первых стариковских морщин, которую я старательно называл «мимической». Кожа лежала гладко и нагло, как у аспиранта.
В углу гаража стояло старое зеркало — треснутое, в раме, кто-то хранил его тут вместе с резиной. Я подошёл.
Из зеркала на меня смотрел я образца две тысячи лохматого года. Двадцать пять, может, двадцать шесть. Тёмные волосы без единой седой нитки — а седина у меня, между прочим, была заслуженная, я каждую прядь мог соотнести с конкретной комиссией. Лицо без складок у рта. Шея без предательства.
— Мля, — сказал я.
— Звал? — отозвался Млякс.
— Нет. Это было междометие.
— У нас с тобой это уже было. Так рождаются имена.
Я стоял и смотрел. Смешно: за сорок пять лет я ни разу не пожалел о возрасте — некогда было. А сейчас, глядя на эту наглую молодую рожу, почувствовал что-то среднее между восторгом и злостью. Двадцать лет стажа, три докторских, две грыжи и вся седина — списаны одним пузырьком из мусорной лотереи.
— Знаешь, что самое обидное? — сказал я зеркалу. — Мне теперь никто не поверит, что я трижды доктор наук.
— Тебе и раньше никто не верил, — утешил Млякс.
— Раньше не верили из зависти. Теперь будут не верить из логики.
Млякс подошёл, обнюхал мою штанину и сморщился.
— И пахнешь теперь по-другому. Моложе. Свежее.
— Спасибо.
— Это не комплимент. Молодых едят первыми. У вас мясо мягче.
— Млякс.
— Я делюсь культурным контекстом!
Про запах он был прав — я его тоже чувствовал, свой собственный, чужой. И не только запах. Голод пришёл резкий, молодой, злой, какого я не помнил лет двадцать: новый мотор требовал, чтобы его кормили, и требовал громко.
[Пристанище: вход доступен через 00:41:07.]
Оставшиеся сорок минут я потратил с пользой: во дворе за гаражами нашлись разбитые ящики, и я разобрал их на доски. Молодое тело работало как чужое — в хорошем смысле: я таскал, ломал, выдёргивал гвозди голыми пальцами и всё ждал, когда организм выставит привычный счёт. Организм молчал. Организму было двадцать пять, и он искренне не понимал, о чём я.
— Может, ещё ту дверь возьмём? — Млякс сидел на заборе и руководил. — Хорошая дверь. Дубовая.
— Она весит килограммов тридцать.
— А ты по частям.
— Дверь. По частям.
— Ты же учёный. Распили наукой.
К моменту, когда таймер дошёл до нуля, у меня была вязанка досок, перетянутая бельевой верёвкой с того самого турника. Верёвку я, каюсь, взял без спроса — вместе с прищепками. Если хозяин белья выжил, я должен ему верёвку, прищепки и объяснение, которому он не поверит.
[Вход в Пристанище доступен.][Открыть?]
— Да.
На стене гаража проступил контур двери — рыжим, тонко, как будто кто-то с той стороны вёл раскалённой проволокой. Дверь открылась в темноту, из темноты потянуло знакомой сыростью и серой. Я подхватил вязанку и шагнул.
[Перенос ресурсов: 5,0 кг из 5,0 кг. Принято: доски, 5,0 кг.][Отклонено: 11,3 кг.]
За спиной глухо стукнуло: две трети моей вязанки аккуратно легли на пол гаража, отрезанные, как ножом. В руках осталась жалкая охапочка.
— Пять кило, — сказал я, стоя в тёмном зале Пристанища с охапкой дощечек, как первоклассник с гербарием. — Четыреста нужно. Я бобёр. Я официально бобёр с ипотекой.
— Бобры — уважаемые звери, — сказал Млякс, просачиваясь следом. — Строят, копят, не крутят. Тебе есть чему у них поучиться.
Зал встретил нас, как в прошлый раз: рёбра свода, тусклые рыжие светильники — каждый пятый, — терминал-стела с рычагом в дальнем конце. Кусок падальщика, стартовый паёк, лежал у стены, где я его оставил, и уже начал осыпаться пеплом.
— О, — оживился Млякс. — Дозревает.
— Что значит «дозревает»?
— Полежит ещё сутки — весь в пепел уйдёт. Мясо молодое было.
— Ты говорил, это еда.
— Это и еда, и вклад. Редкое сочетание. У вас такого нет.
Я на всякий случай собрал, что насыпалось: [Получено: пепел — 4]. Не хватало ещё, чтобы паёк пропадал.
Пятьдесят восемь пепла. Я подошёл к терминалу, и меню развернулось само — узнало хозяина.
[Постройка: Дом (базовый). Сборка: древесина — 400 кг (внесено: 5), металл — 60 кг, пепел — 500.][Или: портальная крутка — 200 пепла. Шанс выпадения Дома: есть.]
— «Шанс есть», — сказал я. — А процент?
— Проценты пишут там, где хотят, чтобы ты посчитал и ушёл, — сказал Млякс. — У нас пишут «шанс есть». Это честнее: сразу ясно, что тебя разводят, но сердце всё равно верит.
— Двести пепла. Двадцать падальщиков.
— Или два хороших демона. Или один рейд. Или...
Он не договорил. Его согнуло.
Не так, как обычно. Обычно выдача выглядела как короткий приступ кашля с призом в конце. Сейчас Млякса сложило пополам, шерсть на загривке встала дыбом, хвост вытянулся струной, и звук он издал такой, будто из него выходило что-то, с чем он был категорически не согласен.
На чёрный пол Пристанища выкатился шар.
Чёрный. Не тёмный, не графитовый — чёрный, как дыра в мире. Швы на нём светились тусклым багровым, и свет этот не освещал ничего вокруг, даже пол под шаром.
Млякс отполз от него на всех четырёх — быстро, не отрывая взгляда, — и упёрся спиной в мою ногу.
— Млякс. Что это?
— Чёрная. — Голос у него был тонкий и трезвый, безо всякого ларька. — Хозяин, я её не выдавал.
— В смысле? Она из тебя выпала.
— Я. Её. Не выдавал. Чёрные не заказывают. Чёрные приходят сами. К тому, кого выбрали.
Шар качнулся — сам, без причины, на ровном полу — и замер швами ко мне. В воздухе над ним проступили строки. Багровые.
[Чёрная капсула.][Адресат: Артём Ильин, первый пользователь Земли.][Отказ: невозможен.][Самовскрытие через: 01:00.]
[00:59.]
— Млякс, — сказал я, не отводя глаз от шара. — Быстро и по делу. Что бывает в чёрных?
— Сильное. — Он сглотнул. — Сильное и с ценой. Всегда с ценой.
— С какой?
— Узнаешь, когда заплатишь.
[00:54.]
[00:53.]
Я смотрел, как тают секунды над шаром, который нельзя не вскрыть, в базе, из которой меня через двадцать пять минут выбросит неизвестно куда, — и единственный вопрос, который имел сейчас значение, звучал просто:
что эта штука попросит взамен?
Глава 4
Глава 4
— Отойди от неё! — Млякс тянул меня за штанину обеими лапами, упираясь всеми когтями в пол, и волок с такой силой, что я реально ехал по камню. — Дальше! Ещё дальше!
[00:03.]
— Ты сказал, отказ невозможен!
— Отказ невозможен! А стоять рядом — добровольно!
[00:02.]
— Если она сейчас рванёт...
— Она не рванёт! Чёрные не взрываются! Наверное! Я их два раза в жизни видел, оба раза — убегая!
[00:01.]
[Самовскрытие.]
Чёрный шар не взорвался. Он сделал хуже: раскрылся беззвучно, как зрачок, и из него вверх потянуло тонкую струю багрового дыма. Дым не рассеивался. Дым встал в воздухе столбом, развернулся плоскостью, и на плоскости, строка за строкой, начал проступать текст. Красивым шрифтом. С завитушками.
Я такой шрифт видел один раз в жизни — на грамоте «За вклад в развитие отечественной науки», которую мне вручили вместо обещанной надбавки.
[Персональное предложение.][Только для первого пользователя Земли.][Кредитная линия «Первый шаг».]
— Кредитная... — начал я.
— Нет, — сказал Млякс.
[Сумма: 1000 пепла. Немедленно.][К возврату: 2500 пепла.][Срок: 7 суток.][Взыскание: неотвратимо.]
— Млякс.
— Нет. Нет, нет и нет. — Он выпустил мою штанину, обежал дымную плоскость по дуге и встал между мной и текстом, что при его росте выглядело как попытка заслонить собой рекламный щит. — Хозяин. Послушай меня один раз в жизни. У нас этим детей пугают. Не темнотой, не охотниками — этим. «Будешь плохо себя вести — подпишешь кредит».
— Процент грабительский, — согласился я. — Сто пятьдесят за неделю.
— Причём тут процент?! Ты слово «взыскание» видел?
— Видел. А кто взыскивает?
— Взыскатель.
— Какой взыскатель?
— Неотвратимый.
— Это эпитет?
— Это должность!
Дымный текст терпеливо висел. Я подошёл ближе — Млякс издал звук умирающего чайника — и посмотрел под основные условия. Правильно посмотрел — там, внизу, бледнее основного текста, шёл мелкий шрифт. Мелкий шрифт есть везде, где есть деньги. Это константа поустойчивее гравитационной.
[П. 4. Досрочное погашение: разрешено. Без снижения суммы возврата.]
— Ну естественно.
[П. 7. Частичная оплата не приостанавливает взыскание.]
— Кто бы сомневался.
[П. 11. При невозможности взыскания пеплом взыскание производится иным имуществом должника.]
— Млякс. Что у меня есть из имущества?
— Ложка, — начал загибать когти Млякс. — Носок. Халат. Табурет остался в лаборатории, спишем. Пристанище...
— Пристанище?!
— А ты думал. Оно записано на тебя. Всё, что записано, — то и имущество. У нас один так базу проиграл. Целую базу, хозяин, с гарнизоном. Гарнизон, кстати, до сих пор служит — просто уже другому. Им, говорят, даже больше нравится: кормить стали по графику.
[П. 14. Взыскатель при исполнении имеет право на вежливое обращение.]
— Это как понимать?
— Буквально. Один должник обозвал Взыскателя. Не заплатил за это ничего дополнительно, но Взыскатель теперь рассказывает эту историю на каждом взыскании. Сорок минут. С паузами. Все просят: лучше заберите что-нибудь.
Под пунктами проступила строка помельче:
[Предложение действительно: 09:41.][Решение о подписании — добровольное.]
А в углу зрения, наискосок от кредитных завитушек, висело моё расписание на ближайшую жизнь:
[До выброса: 19:12.]
И вот тут я почувствовал, как две системные строки складываются в клещи. Через девятнадцать минут меня выбросит из Пристанища в случайную точку в радиусе десяти километров. Точку, где сейчас ночь, пожары и твари с шеями-локаторами. Аварийного полога больше нет — его труху я вытряхнул из кулака ещё во дворе. Если выбросит в небо — всё, финита, некролог: «трижды доктор наук, разбился, помолодев».
Выброс отменяется, если есть Дом. Дом — это портальная крутка, двести пепла. У меня пятьдесят восемь.
— Млякс. Посчитай мне вероятность выброса в открытое небо.
— Никто её не считал...
— Ты демон или где? Прикинь.
Млякс страдальчески пошевелил ушами.
— Город плотный. Дворы, крыши, улицы... Ну, одна из двадцати. Может, из пятнадцати.
— То есть я бессмертен девятнадцать раз из двадцати.
— Приятная формулировка. На надгробиях хорошо смотрится.
Я ещё раз перечитал условия. Тысяча сейчас. Две с половиной через неделю. Взыскание неотвратимо. Классика: банк всегда выигрывает, казино всегда выигрывает, а демоническая система, судя по всему, объединила лучшие практики обеих индустрий.
С другой стороны, за сегодняшнюю ночь я заработал шестьдесят с лишним пепла, почти не выходя из состояния паники. Гончая — двадцать шесть. Охотники ходят с гончими, значит, где охотник — там полтинник минимум. Порталы, по словам Млякса, дают ещё больше. Две с половиной тысячи за семь суток — это не подвиг. Это план продаж.
— Хозяин. — Млякс смотрел на меня снизу, и голос у него был непривычно тихий. — Я серьёзно. Я видел одного, который подписал. Давно, ещё в Пределе. Мелкий счетовод, хотел выкупить себе хвост длиннее.
— И что с ним стало?
— Ничего. Он выплатил.
— Так а страшное-то что?
— Страшное — как он выплачивал. Он за шесть суток сделал то, на что у него ушла бы вечность. Он спал стоя. Он грыз всех. Он стал лучшим счетоводом трёх колец. — Млякс поёжился. — Кредит не наказывает, хозяин. Кредит выясняет, кто ты, когда у тебя нет выбора. У нас говорят: хочешь узнать демона — дай ему в долг.
— У нас тоже так говорят.
— Вот. А теперь подумай: эта штука пришла к тебе сама. Через час после того, как система подарила тебе молодость. Тебе не кажется, что тебя ведут по этапам? И ещё одно, бесплатно, как другу: чёрные не приходят к нищим новичкам. Чёрные присылают тем, за кем смотрят. Кто-то решил, что ты дозрел до кредита, хозяин. Я бы на твоём месте думал не «подписывать или нет». Я бы думал — кто решил.
Кажется, подумал я. Ещё как кажется. Сначала бесплатный выигрыш, потом выигрыш побольше, потом первый кредит — я читал про эту воронку в статьях по аддиктологии, я сам показывал эти графики студентам. Дофаминовая лесенка, по которой клиента заводят наверх, где уже ждёт касса.
Проблема была в том, что лесенку строили под меня, а выброс — через восемнадцать минут. Иногда понимать, что тобой манипулируют, и иметь альтернативу — это два разных удовольствия.
— Подписываю, — сказал я.
— Ну конечно, — сказал Млякс.
[Подтвердите подписание.][Требуется: капля крови.]
— Серьёзно? Кровь? У вас там что, нотариусы девятнадцатого века?
— Кровь — это подпись, которую нельзя подделать, — с достоинством ответил Млякс. — Ваши закорючки на бумаге — вот это несерьёзно.
Я поискал глазами, обо что уколоться, вспомнил, что стою в пустом зале, и решил вопрос по-простому — прикусил костяшку пальца. Больно, негигиенично, зато в полевых условиях. Капля сорвалась и, не долетев до пола, втянулась в дымную плоскость.
Текст вспыхнул, свернулся в точку и исчез. Чёрный шар рассыпался пылью — даже пепла не оставил, жмот.
[Кредит «Первый шаг» оформлен.][Зачислено: пепел — 1000.][Долг: 2500. Осталось: 6 суток 23:59:51.]
Счётчик долга не погас. Он отъехал в угол зрения — в противоположный от таймера выброса — и остался там. Висеть. Тикать. Я моргнул — висит. Закрыл глаза — сквозь веки, конечно, не видно, но я его чувствовал, как чувствуешь незакрытую дверь за спиной.
— Он теперь всегда тут?
— Всегда, — подтвердил Млякс. — До последней монеты. Это называется «напоминание о взятых обязательствах».
— Это называется «коллекторские звонки в мозг».
— О, тебе понравится вторая функция. Он умеет вздыхать.
— Что?
Счётчик долга вздохнул. Тихо, укоризненно, прямо в середину головы — так вздыхает бухгалтерия, когда приносишь авансовый отчёт за прошлый квартал. У нас в институте так вздыхала Тамара Павловна. Тамару Павловну боялся даже ректор. Ректора боялась даже комиссия. Пищевая цепочка страха, и на вершине её — вот этот звук.
— Ненавижу, — сказал я.
— Привыкнешь. К третьим суткам должники начинают с ним разговаривать.
— А он отвечает?
— Вздыхает.
[До выброса: 16:40.]
Так. Работаем. Тысяча пятьдесят восемь пепла на счету. Портальная крутка — двести. Я подошёл к терминалу, и меню развернулось навстречу — уже почти по-свойски.
[Портальная крутка: 200 пепла.][Возможные награды: базовые постройки, якоря, зоны, проходы.][Шанс выпадения Дома: есть.]
— «Есть», — повторил я. — Ну что, Млякс. Момент истины.
— Дёргай сам. — Он отошёл к стене и сел там с видом родственника у операционной. — Распределитель не должен касаться круток клиента. Конфликт интересов.
— У тебя есть этика?
— У меня есть инструкция. Этика — это её человеческое название.
Я взялся за рычаг. Рычаг был тёплый и лёг в ладонь так удобно, что это само по себе следовало считать предупреждением. Я потянул.
Терминал зажужжал. Внутри стелы что-то завращалось, разгоняясь, — с тем самым нарастающим стрекотом, на который у половины млекопитающих завязан ориентировочный рефлекс, а у людей ещё и кошелёк. Стрекот дошёл до верхней ноты, оборвался, и в лоток у подножия стелы выкатилась капсула. Большая, с арбуз, полосатая — рыжее с чёрным.
[Минус 200. Баланс: 858.]
Швы разошлись.
Посреди зала, с глухим стуком встав на все четыре опоры, материализовалась будка. Обычная будка охранника — метр на метр, окошко, дверца, козырёк, облупленная синяя краска и след от сорванной таблички. Внутри виднелся табурет.
[Получено: Будка охранная, 1 шт.][Описание: будка. Охранная. Пустая.]
Мы помолчали.
— Это не Дом, — сказал я.
— Это будка, — согласился Млякс.
— Мне нужен Дом.
— А выпала будка. В этом суть жанра, хозяин: нужен Дом — выпадает будка. Зато смотри, какой козырёк.
— Зачем мне будка, Млякс?
— Поставишь охранника.
— У меня нет охранника!
— Уже есть будка. Полдела сделано.
Я обошёл будку кругом. Заглянул в окошко. Внутри, кроме табурета, обнаружился гвоздь в стене и на гвозде — журнал. Настоящий, в картонной обложке, разбухший от времени. Я вытащил его через окошко и открыл. Страницы были расчерчены на графы, и в графах, столбиком, шли записи на демоническом — угловатые значки, похожие на следы птицы, которая сильно нервничала.
— Что тут написано?
Млякс вскарабкался мне на плечо и заглянул.
— «Смена сдана. Происшествий нет». — Он полистал когтем. — «Смена сдана. Происшествий нет». «Смена сдана. Происшествий...» — о, вот: «происшествие: приходил неизвестный, спрашивал дорогу. Дорогу не показал. Бдительность проявил».
— Сколько лет записям?
Млякс понюхал страницу, чихнул, понюхал ещё.
— Четыреста. Плюс-минус. По чернилам — из желчи мокрицепса, такими уже лет триста не пишут, дорого стало.
— И где сам охранник?
— Судя по последней записи... — он перевернул журнал к свету. — «Смена сдана». И всё. Принята не была.
Мы оба посмотрели на пустой табурет. Есть в казённой мебели особый талант — она умеет стоять так, что понятно — человек вышел на минутку. Или демон. Четыреста лет назад.
— Журнал оставь, — сказал Млякс. — Хорошая вещь. Дисциплинирующая.
[До выброса: 12:05.]
Я посмотрел на счётчик, на будку, на рычаг. Внутри, в том самом отделе «ну вдруг», уже вовсю работал маленький злой бухгалтер — восемьсот пятьдесят восемь минус двести — шестьсот пятьдесят восемь, на долг это не влияет, долг всё равно две с половиной, а ночевать в небе — влияет на всё...
Я дёрнул второй раз.
Стрекот. Разгон. Верхняя нота — я поймал себя на том, что не дышу, и мысленно отметил себе на будущее — вот так, Артём Ильич, это и работает, поздравляю, у тебя все симптомы по учебнику, страница сорок семь.
Капсула выкатилась. Большая. Не полосатая — коричневая, в цвет хорошей глины.
[Минус 200. Баланс: 658.]
Швы разошлись, полыхнуло тёплым, и дальний угол зала занялся стройкой. Именно занялся — из ничего, слой за слоем, как на ускоренной съёмке, собрался фундамент из тёмного камня, на нём — стены из бруса, крыша, труба, крыльцо в две ступени, дверь с косым окошком. Пахнуло свежей стружкой. Что-то щёлкнуло, в окнах затеплился жёлтый свет.
Посреди демонического зала, под сводом из рёбер, стояла изба. Обыкновенная деревенская изба — у бабки в Вязниках такая была, только у бабкиной наличники резные, а тут голые косяки. Базовая комплектация. Наличники, надо полагать, шли отдельной круткой.
[Получено: Дом (базовый), 1 шт.][Жилая постройка установлена.][Лимит пребывания: снят.][Плановый выброс: отменён.]
Таймер в углу зрения мигнул и погас. Просто погас. Я стоял и смотрел на пустое место, где он тикал, и чувствовал, как разжимается что-то между лопаток — ромбовидная, та, что держит лопатку к хребту, и которую я до этой секунды за собой не замечал.
— Дом, — сказал Млякс с непонятной интонацией.
— Дом, — подтвердил я.
— Со второй крутки. Дом со второй портальной крутки. — Он подошёл к крыльцу, потрогал лапой ступеньку, отдёрнул. — Настоящий. Хозяин, я тебе как специалист скажу: люди в среднем выбивают Дом с двадцатой. Есть статистика. Грустная, как всё у нас.
— Система вкладывается, — напомнил я.
— Вот это меня и греет. И пугает. Одновременно. Как твоя изба.
Изба внутри оказалась честной — одна комната, печь — холодная, но настоящая, — стол, лавка, топчан с тюфяком, полка. Я первым делом сунул в печь свои пять килограммов досок — все, что накопил на четырёхсоткилограммовый дом, который мне больше не был нужен, — и понял, что поджечь их нечем. Спичек в базовой комплектации не значилось.
— Млякс. Ты огнём дышишь?
— Я похож на печку?
— Ты демон.
— Я демон-распределитель! Мы дышим входящей корреспонденцией! — Он подумал и добавил с достоинством: — Могу искру когтем о камень. Но за это обычно благодарят.
Искру он высек с третьего раза, стружка занялась, и через пять минут в печи горели мои строительные накопления, а по избе пошло живое тепло. Горели, между прочим, отлично. Никогда ещё несостоявшаяся ипотека не приносила столько простой человеческой радости.
На полке стояла кружка. Одна. Глиняная. Я взял её в руки и почувствовал странное — это была первая вещь за всю ночь, которая ничего от меня не хотела. Не тикала, не светилась, не предлагала кредит. Кружка. Просто кружка.
Я поставил на полку рядом ложку из серой капсулы. Натюрморт «Начало империи».
— Носок туда же положи, — посоветовал Млякс от двери. — Для полноты хозяйства.
— Носок — это текстиль. Текстилю на полке не место.
— О, обживаешься. Быстро вы, люди.
Я сел на лавку. Лавка скрипнула — по-настоящему, деревом. Снаружи, за стенами избы, был чёрный зал с рёбрами, за залом — межмировая тьма, в тьме — долг на две с половиной тысячи, город в огне, охотник, у которого я в списке невыполненных задач, и Вельфей, у которого я в списке личных оскорблений. Внутри была лавка, кружка и тюфяк.
— Млякс. А еда в этой лотерее бывает?
— В серых — бывает. Консервы, сухари, крупа. Ваша, человеческая, со складов затянутая.
— А вода?
— Колодец надо. Модуль такой, «Колодец», в портальных попадается... — он увидел моё лицо и вскинул лапы: — Не сегодня! Даже не думай! Баланс береги, должник!