Пристанище Ноль. Первая крутка

— Почему двадцать?

— Потому что норматив! Не я его писал! Скажи спасибо, что не восемь!

Подъездная дверь была выломана внутрь — не выбита, а именно выломана, косяк вместе с коробкой. На ступенях, привалившись к перилам, лежал падальщик со свёрнутой шеей. Второй валялся пролётом выше, и у этого в глазнице торчала отвёртка. Обыкновенная крестовая отвёртка с прорезиненной ручкой.

— Он отбивался, — сказал я.

— Он отбивался инструментом, — с уважением сказал Млякс. — Растёт же где-то такая порода.

Его мы нашли на площадке четвёртого этажа, у двери его квартиры. Тот самый — с балкона, в тех же трениках и в майке. Он сидел, привалившись к стене, и выглядел плохо: по левому боку майка пропиталась тёмным, лицо серое, губы серые. Рядом валялся молоток. На двери напротив, на уровне человеческой груди, было четыре борозды от когтей.

Глаза он открыл, когда я присел рядом.

— А, — сказал он тихо. — Учёный. Который падает.

— Он самый. Лежи, не разговаривай.

Я уже разгружал аптечку. Рана была рваная, длинная, через рёбра — коготь прошёл вскользь, но глубоко, и крови он потерял столько, что по-хорошему ему полагался стационар, а не лестничная клетка. Я вколол ампулу — судя по маркировке, что надо, — затампонировал, повёл жгутом под рёбра, как учили на курсах тактической медицины, которые я проходил ради полевых экспедиций и на которых инструктор говорил: «Учёные — самый живучий контингент. Их жаба душит умирать, не опубликовавшись».

— Тварей было три, — сообщил он потолку, пока я работал. — Двух я уложил. Третья зацепила и ушла. Обиделась, наверное.

— Молотком и отвёрткой. Двух.

— Ну а чем. Ружьё в сейфе, сейф в гараже, гараж в Тамбове. — Он скосил глаз на Млякса. — А это твой?

— Это Млякс. Он... консультант.

— Финансовый, — уточнил Млякс.

— А. — Мужик прикрыл глаза. — Значит, тоже видишь. Буковки эти. В воздухе.

Мы с Мляксом переглянулись.

— Какие буковки, отец?

— Не отец я тебе, я Геннадьич... Такие. В скобочках. — Он говорил всё тише. — Как в бухгалтерии. «Пользователь номер два»... «пепел»... У меня его четыреста тридцать, между прочим. Пепла этого. А потратить некуда. Хожу как дурак с полным кошельком мимо закрытого магазина...

Голос сел совсем. Строка в моём углу зрения мигнула.

[Статус пользователя 2: угасание. Критическое.]

— Млякс, — сказал я. — Почему он не может тратить?

— Потому что у него нет распределителя! — Млякс уже приплясывал рядом, хвост ходил кругами. — Система доступ раздала, а инфраструктуру не завезла! Он копит вхолостую! Хозяин, спроси его, согласен ли он...

— На что?

— На обслуживание! Я могу его обслуживать! Распределитель может вести до пяти клиентов, это в регламенте, мне только нужно согласие первичного держателя — твоё — и клиента — его!

— И что ему это даст?

— Крутки! Аптечки! Синие капсулы! Он умирает с четырьмя сотнями на счету, это даже не трагедия, это бесхозяйственность!

Я наклонился к мужику.

— Геннадьич. Слышишь меня? Этот серый может открыть тебе магазин. Прямо сейчас. Согласен?

— А процент? — прошелестел Геннадьич, не открывая глаз.

Умирает. Кровью истекает. Спрашивает про процент. Я почувствовал к этому человеку глубокое профессиональное уважение.

— Десять, — быстро сказал Млякс.

— Три, — прошелестел Геннадьич.

— Восемь! Это грабёж, но у тебя тяжёлое положение!

— Пять. И я никому не скажу... что тебя человек носком переторговал.

— При чём тут носок?! Откуда ты знаешь про носок?!

— Я не знал. Теперь знаю... — уголок серого рта дрогнул. — Пять?

— Пять, — сдался Млякс с чувством, которое у людей называется «хоть кто-то в этом мире меня понимает». — Клиентский договор: обслуживание круток, комиссия пять процентов, оферта принята при свидетеле. Не умирай минуту, мне нужна твоя капля крови.

Дальше произошло то, что я потом записал как первый в истории Земли сеанс экстренной коммерческой медицины. Млякс принял каплю крови, скрутился, выдал синюю капсулу — [Списано: 30. Комиссия распределителя (5%): 1,5. Округлено: 2. Баланс клиента: 398] — из капсулы выпала аптечка, вторая ампула ушла Геннадьичу в плечо, и через десять минут серые губы порозовели, а строка в моём углу зрения сменилась:

[Статус пользователя 2: стабилизирован.]

— «Округлено — два», — прохрипел Геннадьич, не открывая глаз. Первое, что он сказал, вернувшись с того света. — Полтора округлили до двух. В чью пользу?

— В пользу округляющего, — с достоинством ответил Млякс. — Стандарт отрасли.

— Я это запомнил.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал Млякс. — Первый клиент. Живой, скандальный, следит за копейкой. Восемь лет мечтал о таком портфеле.

— У тебя комиссия пять процентов с умирающего.

— У меня комиссия пять процентов с живого. Почувствуй разницу. Мёртвые клиенты комиссию не платят — это, если хочешь, главный этический принцип нашей профессии.

Геннадьич сел удобнее, посмотрел на свой бок, на пустую аптечку, на Млякса — долгим взглядом человека, пересматривающего картину мира.

— Ладно, — сказал он наконец. — Демоны с процентами. Могло быть хуже. Могли быть с ипотекой.

Я вежливо промолчал про свой счётчик долга.

Уходить сразу не получилось: Геннадьич, встав на ноги (шатало, но стоял — ампулы работали), первым делом сказал «стоп» и полез в квартиру. Вернулся с рюкзаком, монтировкой и — я не поверил глазам — с термосом.

— Чай, — пояснил он. — Если конец света, это ещё не повод.

— Геннадьич, ты кем работал?

— Электромонтёр шестого разряда. Тридцать лет по подвалам и крышам. А что?

— Да так. Прикидываю штатное расписание.

По дороге вниз он подобрал свою отвёртку — вынул из глазницы падальщика спокойно, как из розетки, — вытер о штанину твари и убрал в карман. Хозяйственность этого человека внушала трепет.

А на выходе из двора я остановился. Подвальное окошко — то самое, приямок и решётка, — было в двадцати метрах. «Тихо, тихо, спит». Прошлой ночью Млякс сказал: не надо, у них всё хорошо. С тех пор по этому кварталу прошли гончие, охотник и стая падальщиков, двух из которых упокоил электромонтёр шестого разряда.

— Хозяин, — начал Млякс, проследив мой взгляд. — Я знаю, что ты хочешь сделать.

— И?

— И у нас уже есть раненый, комиссия и долг. Куда тебе ещё?

— Там ребёнок, Млякс.

— Откуда ты знаешь?

— «Тихо, тихо, спит». Так говорят только про детей.

У окошка я присел и постучал по решётке — три раза, медленно, костяшками. Изнутри замерли. Потом женский голос, ровный от усталости до звона:

— Уходите. У нас ничего нет.

— Мне ничего не надо. Я врач... почти врач. У меня есть еда и безопасное место. — Пауза. Я добавил: — И у меня самого руки трясутся, если это важно.

Тишина. Потом другой голос, тонкий:

— Вер, а у дяди правда есть еда?

— Тихо, Сонь...

— У дяди, — честно сказал я, — есть демон, который умеет доставать еду. Звучит плохо, понимаю.

За решёткой посовещались. Лязгнул засов на подвальной двери за углом, и наружу выглянула девушка лет двадцати — тёмный хвост из-под капюшона, спортивная куртка не по размеру поверх маечной тонкости, кухонный топорик в опущенной руке. По тому, как она его держала, было ясно: пользоваться пока не пришлось, но решение принято давно. И ещё было ясно, что до конца света она собирала взгляды, не собираясь их возвращать, — такие лица фотографируют для обложек, а не для пропусков. За её ногу держалась девочка лет шести и смотрела на Млякса круглыми глазами.

— Вера, — сказала девочка шёпотом на весь двор. — Это котик?

— Я не котик, — с достоинством сказал Млякс.

— Котик, — уверенно повторила девочка.

— Я младший распределитель Седьмого... — Млякс встретился с ней глазами, увял и закончил: — Ну, в целом, котик. Специализированный.

Звали её Вера, и девочка была ей не дочерью — сестрой. Это выяснилось с первых слов и сразу объяснило всё: и топорик, и взгляд, и то, как она стояла между нами и Соней, не замечая, что стоит. Слушала она молча, смотрела то на меня, то на Геннадьича — на Геннадьича дольше, и я её понимал: окровавленный мужик с термосом внушает странное, но всё же доверие, — а в конце спросила только:

— Почему вы нас зовёте? Вы нас не знаете.

Я мог бы рассказать про квест, которого не было, или про совесть, которая была, но с людьми, которые двое суток просидели с ребёнком в подвале, работает только правда.

— Потому что мне сказали, что каждый спасённый ест, пьёт и создаёт проблемы. Хочу проверить.

Вера посмотрела на меня ещё секунду. Потом убрала топорик в рюкзак.

— Проблемы будут, — пообещала она.

По дороге к гаражам мы прошли мимо «Продуктов» с выбитой витриной — целых, нетронутых, со стеллажами в глубине, — и я почувствовал, как хозяйственник во мне заскулил в голос. Консервы. Соль. Спички, в конце концов.

— Даже не смотри, — сказала Вера, перехватив мой взгляд. — У нас раненый на плече и ребёнок за руку.

— Две минуты. Один заход...

— В магазинах теперь живут, Артём Ильич. Мы все эти ночи слушали из подвала, кто в них селится. Дойдём до вашей двери — потом хоть весь район собирайте. С сопровождением.

Она была права, и хозяйственник во мне заткнулся, скуля. Я мысленно поставил на «Продуктах» зарубку: вернуться. С дубинкой, сворой и мешками.

В остальном до гаража добрались без приключений, если не считать, что Соня по дороге насчитала «четыре страшных дяди» (три трупа падальщиков и один дорожный знак), а Геннадьич дважды останавливался передохнуть и оба раза делал вид, что осматривает местность. У рыжего контура на гаражной стене все замерли.

— Это дверь, — сказал я. — За ней безопасно. Правда, выглядит там... своеобразно.

— Хуже подвала? — спросила Вера.

— Просторнее.

Порог пискнул на Верином рюкзаке — [Перенос: 5,0 кг, отклонено: 3,2 кг] — и мы втащили остальное в два приёма.

— А люди, значит, целиком проходят, — заметил Геннадьич, оглядываясь на дверь. — Люди больше пяти кило весят.

— Жильцы не груз, — объяснил Млякс. — Жильцы — актив. Активы проносятся без ограничений.

— Тридцать лет живу. Первый раз слышу, что я актив.

— Привыкай. Тебя ещё и амортизировать будут.

Соня прошла последней, держась за Верину руку, увидела зал — рёбра свода, рыжие светильники, изба посреди черноты — и вынесла вердикт, который я бы поставил эпиграфом ко всей этой истории:

— Как у бабушки, только в аду.

Дальше полагалась процедура — Млякс называл её «регистрация», я про себя называл честнее: присяга дому. Я объяснил как есть, без сказок: это место — моё, оно живое, оно считает всех, кто в нём. Жителем становишься добровольно: я касаюсь плеча, объявляю — система записывает. Житель проходит порог свободно, житель под защитой, жителя дом видит. Не хочешь — живи гостем, никто не выгонит, но и прописки нет.

— А выписаться можно? — спросила Вера. Правильный вопрос человека, который уже один раз доверилась двери с надписью «безопасно».

— Можно, — сказал Млякс. — В любой момент, по своему слову. Система рабство не оформляет. У неё на рабство отдельный прейскурант, и это не наш отдел.

— Утешил.

Я коснулся плеча Геннадьича:

— Житель.

[Житель зарегистрирован: Геннадий. 2/20.]

— Почему два? — спросил Геннадьич.

— Первый — я. — Млякс гордо задрал обломанный рог. — Привязанные проходят вне очереди.

Вера подставила плечо молча. Соня — сама, раньше, чем я наклонился: подпрыгнула под ладонь.

— И меня! И рыбку потом! И Федю... а Феди у нас ещё нет, ну неважно, потом!

[Жителей: 4/20.]

[Поздравляем с началом заселения.]

— Двадцать, — Вера посмотрела на цифру, потом на избу. — А если станет двадцать первый?

— Строим вторую избу, — сказал я. — Один дом — двадцать душ. Стратегия у этой системы тупорылая, как табурет, но честная.

Геннадьич обошёл избу кругом, потрогал брус, заглянул в печь, хмыкнул. Потом увидел будку.

— А будка зачем?

— Выпала.

— Понятно, — сказал он так, как будто ему правда было понятно, и это почему-то успокаивало лучше любых объяснений. — Проводки, я так понимаю, нет никакой. А светильники горят. Разберёмся, что у них тут за фаза.

Дальше начался быт — и я в очередной раз убедился, что быт сильнее апокалипсиса. Вера за десять минут провела в избе инвентаризацию, нашла на полке мой натюрморт и молча, одним движением брови, потребовала объяснений по каждому пункту. Ложка вопросов не вызвала. Носок вызвал. Кисть охотника она разглядывала долго, потом спросила:

— Это обязательно держать рядом с кружкой?

— Это образец номер один.

— У меня сестра. Ей шесть.

— Она уже видела, — честно сказал я. Соня в этот момент как раз стояла на лавке и рассматривала кисть с восторгом естествоиспытателя. — И, судя по всему, перенесла лучше нас всех.

— Вер, смотри, у него пальчики складываются!

— Переложу на верхнюю полку, — сдался я.

Потом был ужин, и на ужин пришлось крутить — при всех, потому что скрывать источник еды в одной комнате всё равно не выйдет. Я объяснил как мог: демон выдаёт шарики, в шариках бывает еда. Вера выслушала с лицом человека, который решил откладывать вопросы на мирное время. Геннадьич кивнул: «Автомат с кормами, ясно». Млякс оскорбился на «автомат», но комиссия примирила его с формулировкой.

Первая серая: [Получено: Гирлянда ёлочная, 1 шт. Работает.]

— Мусор, — вздохнул Млякс. — Бывает. Статистика.

— Это не мусор, — строго сказала Соня и забрала гирлянду себе.

Вторая серая: [Возврат: пепел — 20.]

— А это что было?

— Пустышка. Система вернула сдачу. — Млякс развёл лапами. — Скажи спасибо: раньше не возвращала, но у первого пользователя тариф с человеческим лицом.

Третья серая: [Получено: Тушёнка говяжья, 3 банки.] Вот теперь — аплодисменты, переходящие в овацию.

Третью серую я крутить не стал, хотя рука тянулась — я поймал её на полпути к рычагу и вернул в карман. Две банки тушёнки разогрели на печи, ложка была одна на всех, и ели по кругу, передавая, и это было самое цивилизованное, что происходило со мной за последние трое суток. Гирлянду Соня растянула по стене избы, Геннадьич без единого инструмента нашёл, куда её подцепить, и в избе стало похоже на новый год в бомбоубежище. Уютно. Не спрашивайте, как это работает.

За ужином и рассказали друг другу всё по-честному. Я — про портал, Вельфея, капсулы и дверь, которая режет по пять килограммов (Геннадьич уточнил: «А если ногу просунуть?» — и я зауважал его ещё раз: правильный вопрос, я сам два часа об этом думал). Вера — короче всех, ровным голосом, глядя в стол: мать погибла в первую ночь, при них, во дворе — не успела до подвала. Отец на вахте на севере, связи нет. Остались вдвоём с Соней: подвал, банки, топорик. Про топорик она сказала одной фразой: «Решила, что если открою дверь — то первой». Соне сказано, что мама уехала за папой. Соня, судя по глазам, знала правду и берегла сестру от неё. Соня спала у неё на коленях, обняв гирлянду.

А потом я рассказал про долг. Полностью: тысяча, две с половиной, семь суток, Взыскатель, пункт одиннадцатый.

Стало тихо. Геннадьич поставил кружку.

— То есть если не соберёшь, — сказал он, — опишут вот это всё. Вместе с нами.

— Вас не опишут. Имущество — моё. Вы жильцы.

— Жильцы описанного имущества. — Он покачал головой. — Знаешь, я тридцать лет в ЖЭКе. Я видел, как приходят за неплательщиками. Схема одна что у людей, что у чертей, только у чертей, подозреваю, исполнение лучше. Сколько тебе не хватает?

— Тысячи шестьсот. Плюс жить на что-то.

Геннадьич пожевал губами, посмотрел на спящую Соню, на Веру, на гирлянду. Потом сказал:

— Мои четыреста — в дело. Под расписку.

— Геннадьич...

— Под. Расписку. — Он ткнул пальцем в Млякса. — Этот пусть оформит. Как положено: сумма, срок, подписи. Я не благотворитель, я вкладчик. С паем в этой избе.

— Оформлю! — Млякс уже светился. — Долевое участие! Первый раз в жизни оформляю долевое участие в Пристанище, коллеги, это исторический документ!

И тут Пристанище дрогнуло. Не от удара — изнутри, мягко, как вагон, тронувшийся с места. Терминал в дальнем конце зала засветился весь, сверху вниз, и строки пошли одна за другой, крупно, так, что видели все — судя по тому, как Вера прижала к себе Соню, а Геннадьич потянулся к отвёртке:

[Обнаружено: устойчивая группа жильцов.]

[Пользователей: 2. Жителей: 4.]

[Статус объекта повышен: Пристанище Поселение.]

[Название по умолчанию: «Пристанище Ноль».]

[Поздравляем, владелец.]

— О, — сказал Млякс. — Статус растёт. Это хорошо. Это доступ к модулям поселения, к колодцу, к...

Он осёкся. Следующая строка выползла медленнее остальных — как будто система сама не торопилась её показывать:

[Внимание.]

[Объекты статуса «Поселение» подлежат учёту.]

[Запись внесена в Единый реестр Предела.]

Млякс стоял и смотрел на эту строку, и уши его опускались медленно, как флаги.

— Млякс. Что такое Единый реестр Предела?

— Это список, — сказал он тихо. — Всех поселений во всех мирах. Его ведут в канцелярии владык. Его читают владыки.

— Все владыки?

— Все, у кого есть доступ. — Он повернулся ко мне, и жёлтые глаза были совсем круглыми. — Вельфей входит в пятёрку держателей реестра нашего анклава, хозяин. Твоё Пристанище только что само отправило ему открытку с обратным адресом.

Соня — она проснулась от общего молчания, дети всегда просыпаются от молчания — дёрнула сестру за рукав и спросила шёпотом:

— А кто такой Вельфей?

Никто ей не ответил. В тишине потрескивали дрова в печи, мигала ёлочная гирлянда, и тикал у меня в углу зрения счётчик долга: шесть суток, ноль часов, одиннадцать минут.

Найдёт ли нас Вельфей — такого вопроса больше не существовало. Существовал другой, и я гонял его по кругу, глядя на строку реестра: кто постучит в мою дверь первым — владыка или Взыскатель?