Пристанище Ноль. Первая крутка

Глава 11

— На пороге стоим! — Млякс раскинул лапы, перегораживая проём всем своим невеликим корпусом. — Стоим и дышим ртом!

Совет запоздал. Грузовой переход открылся с длинным влажным вздохом — именно вздохом, с перепадом давления, у меня заложило уши, — и из темноты дохнуло так, что дышать ртом я начал рефлекторно, вместе со всеми остальными защитными реакциями организма. Пахло старым рыбным цехом, в котором давно выключили холодильники. Не свежей смертью — смерть свежей не пахла здесь вообще, — а смертью, прошедшей полную амортизацию — солью, ржавчиной, высохшей чешуёй и той особой сладковатой нотой, по которой любой практикующий биолог опознаёт белок, разложившийся до стабильного состояния. Стабильного — ключевое слово. Этому запаху было лет сто, и он никуда не торопился.

— Знакомый букет, — сказал Геннадьич, принюхавшись без всякого отвращения. — У нас на овощебазе так пахло из подвала, куда никто не спускался с восемьдесят шестого года. Мы туда потом комиссию водили. Комиссия постановила подвал считать несуществующим.

— Мудрая комиссия, — оценил Млякс.

— Не то слово. Двадцать лет никто не проверял — и ничего, стояла база.

Переход был не дверь — ворота. Мой обычный порог, дверной, пропускал пять кило за цикл и ощущался как шаг через натянутую плёнку. Здесь плёнки не было. Здесь был провал — широкий, в два моих роста, с косой штриховкой по кромке, и воздух в нём стоял плотный, как вода в проруби. Я шагнул первым — конвой я или кто, — и переход прошёл сквозь меня, а не я сквозь него — длинное тянущее ощущение, будто кто-то очень большой пересчитал меня по описи, от пломб, которых больше нет, до содержимого карманов, и остался равнодушен.

[Грузовой переход: субъект пропущен.][Категория: сопровождение груза.]

— «Сопровождение груза», — прочитал я. — Система, груза ещё нет.

[Категория: сопровождение груза.]

— Она оптимистка, — сказал Млякс, протискиваясь следом. — Учись.

Коридор за переходом оказался кишкой — я произнёс это про себя как диагноз, а не как ругательство, потому что это и был диагноз. Стены сходились кверху ребристым сводом, и рёбра были не архитектурой — настоящие шпангоуты, костяные, с суставными утолщениями, уходили в темноту с равным шагом, как у любого порядочного позвоночного. Между рёбрами стены поблёскивали потёками — застывшими, слюдяными. Под потолком тлели бляшки света, тусклые, желтоватые, и я пригляделся. Не лампы. Органы. Люминесцентные бляшки, вросшие в ткань свода, — у глубоководных такие приманивают добычу, здесь, судя по расположению строго над проходом, они честно работали освещением. Кто-то когда-то вывел тушу, у которой вместо проводки — биология.

Склад был мёртв — и склад был телом. Я шёл по пищеводу мёртвого кита, выведенного под хозяйственные нужды, и во мне боролись два специалиста — один хотел остановиться и взять соскоб со стены, второй напоминал, что соскобы со стен незнакомых организмов берут в перчатках, которых у меня нет, и в лабораториях, которых у меня нет, и вообще он предупреждал.

— Млякс. Склад — он мёртвый или спит?

— Мёртвый. Совсем. Их мёртвыми и делают: живая туша жрёт, а мёртвая только хранит. Убивают на верфи, прости за подробности, до того, как... — он покосился на меня. — Тебе же интересно, да? У тебя лицо интересующееся.

— У меня лицо конвоя.

— У тебя лицо конвоя, который сейчас попросит остановиться и что-нибудь отрезать на память.

— Одну ма-аленькую пробу...

— НЕТ.

Геннадьич шёл третьим и вёл собственную ревизию — фонарь у него ходил по стенам коротко, по-хозяйски, как у человека, который не любуется, а принимает объект.

— Вентиляции нет, — бормотал он. — Ливнёвки нет. Стеллажное хранение вон там было — кронштейны остались, полки сняли... Сняли, заметь, аккуратно, с крепежом. Это не грабили. Это вывозили по акту.

— Фронт, — мрачно сказал Млякс. — Я же говорил: всё, что можно открутить, уехало на фронт ещё в начале вторжения. Остался неприкосновенный фонд и...

Он осёкся. Опять. Третий раз за вечер он подъезжал к этому «и» — и третий раз сворачивал.

— Млякс. Кто в учётном отсеке?

— Скоро увидишь.

— Ты второй час это говоришь. Я начинаю думать, что там твоя тёща.

— Если бы, — сказал Млякс с чувством. — С тёщей можно договориться.

Первый поворот обозначился табличкой. Она висела на стыке двух коридоров — костяная пластина с демоническими значками, глубоко процарапанными и залитыми чем-то тёмным для контраста, и под значками, отдельной строкой, шёл универсальный язык всех бюрократий вселенной: стрелка.

— «Приёмка», — перевёл Млякс. — Нам туда.

— А туда? — я кивнул на второй рукав коридора, уходивший вниз, во тьму погуще.

— «Выдача». Нам туда не надо.

— Почему? Мы же как раз за выдачей.

— Потому что на выдаче стоит выдача, — сказал Млякс терпеливо, как ребёнку. — Автоматика. Ей нужен наряд, подпись и лимит. У нас нет наряда, нет подписи и нет лимита. А на приёмке сидит живое существо, а с живым существом всегда можно... — он пошевелил пальцами, — вступить в отношения.

— Ты хочешь сказать — обмануть.

— Я хочу сказать «вступить в отношения». Обманом это становится после протокола.

За вторым поворотом кишка расширилась в отсек, и мы встали. Не от опасности — от вида. Отсек был заставлен брикетами — штабеля выше меня, ровные, до свода, перевязанные жгутами, уходили вглубь шеренгами, и в свете фонаря брикеты отблёскивали одинаковой серо-бурой коркой. Пахло от них сухо и никак — так пахнет вещество, из которого убрали всё, что могло заинтересовать хоть одну живую тварь.

— Кормовые, — Млякс махнул лапой. — Прессованная тоска. Я говорил.

Геннадьич уже стоял у ближайшего штабеля и делал то, что сделал бы любой нормальный человек его биографии — взвешивал брикет в руке, стучал по нему костяшкой, нюхал.

— Плотный, — доложил он. — Килограммов семь. Не крошится. — И прежде чем кто-либо успел вмешаться, отломил уголок и положил в рот.

— ГЕННАДЬИЧ!

— А что такого? — Он жевал вдумчиво, с выражением дегустатора, которому уже всё ясно, но положено досидеть до конца. — Комбикорм и комбикорм. У нас такой на элеваторе был, только наш душистей... Жмых, костная мука, что-то вяжущее. Есть можно.

— Это корм для гончих военного времени! — Млякс держался за сердце, вернее, за то место, где оно у него размещалось по штатному расписанию. — Его демоны-то едят только под приказом!

— Значит, у демонов с приказами лучше, чем у нас было со снабжением, — Геннадьич отряхнул ладони и посмотрел на штабеля уже другим взглядом — кубатурным. — Артём Ильич. Если брать — тут одной ходкой не обойдёшься. Это ж тонн сорок.

И вот тут я почувствовал его снова — рычаг в отделе «ну вдруг». Сорок тонн корма. У меня на груди спал манок, на который рано или поздно придёт свора — одиннадцать голодных гончих покойного охотника, — и лучше бы к тому дню у меня было, что им предложить, кроме собственной анатомии. У меня город за стеной, где еда кончается быстрее, чем беженцы. И я стоял посреди мёртвого пищевода и делил штабеля на циклы перехода, а циклы на дни, и где-то на третьем действии поймал за этим занятием сам себя.

— Хозяин считает, — не оборачиваясь, констатировал Млякс.

— Не считаю.

— Губы шевелятся.

— Это я молюсь.

— Молящийся ты страшнее считающего, я запомнил с прошлого раза... Корм потом! — он встал между мной и штабелями, маленький и непреклонный. — Сначала — учётный отсек. Потому что без учётного отсека твои сорок тонн так и останутся имуществом Седьмого Предела, а с учётным отсеком... — уши его дрогнули, — с учётным отсеком есть варианты.

— Так. Стоп. — Я присел на корточки, выравнивая наши глаза. Аспирантский приём номер два — если номер один не сработал, повторить с меньшей дистанции. — Мы в тридцати шагах от твоего «увидишь». Рассказывай. Кто там сидит.

Млякс посмотрел на меня. На Геннадьича. На брикеты, будто искал у них поддержки.

— Кладовщик, — сказал он наконец. — Штатная единица. Они не уходят со смены. Никогда. Вообще никогда — и это не преданность, хозяин, не подумай. Это биология. Кладовщика не нанимают. Кладовщика выращивают. Вокруг учётной книги, с личинки: книга — первое, что он видит, книга — первое, что он трогает, к совершеннолетию они срастаются. Буквально. Цепочкой. Книга пишет через него, он живёт через неё, и разлучить их можно только по акту списания. Обоих сразу.

Я молчал, наверное, дольше, чем следовало. Во мне опять было два специалиста. Один — человек, которому только что описали существо, приговорённое к работе с рождения, и человеку было не по себе. Второй — биолог, и биолог, стыдно признаться, был в восторге — облигатный симбиоз с документом. Симбионт документации. Никакая эволюция до такого не додумается сама — такое можно только вывести, специально, зная, чего хочешь, и тот, кто это вывел, хотел, чтобы учёт вёлся вечно.

— И этот кладовщик, — сказал я, — четыреста лет сидит на мёртвом маршруте. Один. С книгой.

— Да.

— Ему же не платят.

— Ему начисляют, — поправил Млякс. — Это разные вещи. Начисляют исправно, а получить можно только на базе снабжения, а база снабжения — по ту сторону закрытого маршрута. У них там, — он неопределённо повёл лапой вверх, где, по-видимому, размещалось всё демоническое мироустройство сразу, — это считается нормально.

— У нас тоже, — сказал Геннадьич. — Ты не думай, что удивил.

Третий поворот мы прошли уже тихо — Млякс поднял лапу, и разговоры кончились сами. Потому что из-за стены, из-за костяной переборки с последней табличкой, доносился звук.

Счёты.

Я знал этот звук. Его нельзя спутать ни с чем, если ты хоть раз сдавал отчёт в бухгалтерию старой школы — сухие костяшки, щелчок, прогон, щелчок. Размеренный, нечастый — костяшка в три-четыре секунды. Звук не работы даже, а тика: так тикают часы, которым некуда спешить.

— Он что, работает? — одними губами спросил я. — Четыреста лет? Без поставок?

— Он сверяет, — так же тихо ответил Млякс. — Книга живая, ей надо шевелиться. Нет прихода — сверяешь остатки. Четыреста лет одни и те же остатки, хозяин. Представь себе эту опись.

Я представил. По спине, между лопаток, прошёл холод, не имеющий отношения к температуре — обычная моя реакция на цифры, у которых нет конца. Четыреста лет умножить на триста шестьдесят с чем-то местных суток, умножить на одну опись в сутки... Я оборвал себя. Есть подсчёты, после которых сложно вступать в отношения с их результатом.

— План такой, — зашептал Млякс. — Я захожу первый. Официально. С накладной. Вы — за мной, на два шага, молча, с лицами. Говорю я. Что бы он ни спросил — говорю я. Если он потянется к красной жиле над конторкой — вот тогда можете говорить вы, но уже громко и руками.

— Что за красная жила?

— Тревожная. Сигнал на базу приписки.

— На базу, которая четыреста лет не отвечает?

— Протокол не спрашивает, отвечает ли база. Протокол спрашивает, подан ли сигнал.

Учётный отсек открылся за переборкой сразу, без прихожей, — круглая камера, и первое, что сделал мой глаз, ещё до всякого кладовщика, — побежал по стеллажам. Стеллажи шли вверх и терялись в темноте, честно, без метафор — фонарь Геннадьича доставал ярусов до шести, дальше угадывались только рёбра полок. Брикеты — но уже не штабелями, а перебранные, сорта по сортам. Ящики. Ящики с капсулами — серые россыпью, как галька, в открытых лотках. Синие — в ячейках, каждая в своём гнезде, как патроны. И отдельно, на уровне груди, на подкладке из чего-то тёмного — два футляра, длинных, узких, с фиолетовым отливом в шве.

Дофамин не спрашивает разрешения. Страница сорок семь, я всё помню, я сам это преподавал: предвкушение бьёт сильнее выигрыша. Знание не помогло ни на грамм. Рот наполнился слюной, честной павловской слюной, как у собаки на звонок, и я стоял в тёмном мёртвом складе и хотел эти лотки так, как никогда не хотел ни одного гранта.

А потом фонарь дошёл до центра камеры, и я увидел конторку.

Она не стояла на полу — она из него росла. Костяное основание расширялось книзу и уходило в пол без шва, одним материалом, как дерево уходит в корень. На конторке лежала книга. Учётная. В полтуловища размером — не моего туловища, — с переплётом, отполированным до костяного блеска тысячами прикосновений, и от нижнего угла переплёта уходила вниз цепочка. Тонкая. Тускло-жёлтая. Она свешивалась с конторки, шла коротким провисом — и входила под кожу существу, которое сидело за конторкой и спало.

Кладовщик был похож на Млякса — так, как гербарий похож на лето. Тот же вид, та же порода — уши, морда, четырёхлапая посадка. Но серый до белёсости, будто его четыреста лет вымачивали в проявителе, сплющенный, как всё, что долго лежит под тяжестью, и высохший до состояния, когда о существе хочется говорить «экземпляр». Глаза закрыты. Голова опущена. А лапы — лапы работали. Во сне, сами, с той механической точностью, какая бывает только у движений, протёршихся до подкорки — костяшка, щелчок, прогон, щелчок.

Цепочка под кожей шевелилась в такт — чуть-чуть, у самого входа под шкуру, там, где ткань наросла вокруг звеньев валиком, старым, застарелым, как нарастает кожа вокруг вросшего кольца. Я смотрел на этот валик и чувствовал, как у меня самого чешется грудина. Есть вещи, которые тело примеряет на себя без спроса.

— Худой какой, — прошептал Геннадьич, и в его шёпоте было чистое, без примесей, сострадание завхоза к запущенному объекту. — Довели.

Млякс расправил несуществующие плечи, выставил перед собой накладную — лист, исписанный за время стыковки таким казённым почерком, что от него пахло приёмной, — и сделал три шага вперёд. Кашлянул.

Счёты замерли.

Тишина, которая наступила, была хуже любого звука: четыреста лет в этой камере что-то тикало — и перестало. Из-за нас.

Один глаз кладовщика открылся. Мутный, жёлтый, он навёлся на Млякса не сразу — сначала прошёл мимо, вернулся, сфокусировался, как старый объектив. Второй глаз догнал первого с опозданием и уставился при этом немного в сторону — у них тут это, видимо, семейное.

— Заявок нет, — сказал кладовщик. Голос у него был как сами счёты — сухой, костяной, разложенный на щелчки. — Приёма нет. Выдачи нет. Смена не окончена.

— Приёмка груза особого назначения, — отчеканил Млякс и положил накладную на конторку жестом, которым вручают верительные грамоты. — По форме сто двенадцать дробь шесть.

Глаз кладовщика опустился на лист. Второй глаз продолжал изучать что-то левее моего плеча, и я поймал себя на том, что тоже туда покосился.

— Форма сто двенадцать дробь шесть, — проскрипел кладовщик, — отменена. Циркуляром от третьего дня девятой луны. Действует форма сто двенадцать дробь восемь.

— Циркуляр какого года? — не моргнув, спросил Млякс.

— Года Жёлтой Кости.

— Ага. — Млякс выдержал паузу, которую в его исполнении я уже научился опознавать как разбег. — А Год Жёлтой Кости был до закрытия маршрута или после?

Костяшка на счётах щёлкнула — одна, сама, вне ритма. Я почти услышал, как в высохшей голове проворачивается арифметика.

— После, — признал кладовщик.

— То есть циркуляр пришёл на закрытый маршрут.

— Циркуляры поступают вне зависимости от...

— То есть, — Млякс упёрся лапами в конторку и подался вперёд, — на этом складе циркуляры получают, а жалованье — нет?