Пристанище Ноль. Первая крутка
Крабоволк атаковал клешнёй — правой, всегда правой, потому что левая была установлена позже и хуже иннервирована (шов грубее, движение с запаздыванием на четверть секунды). Я ушёл влево, под слепую сторону, и столкнул на него инструментальную стойку. Пока он выбирался — ушёл.
Тварь-фильтратор в затопленном ярусе ловила движение по волне. Я шёл, толкая перед собой пустую колбу на верёвке из жгута: колба рябила воду в трёх метрах впереди меня, и фильтратор бил по колбе. Четыре раза.
— Испытуемый, — не выдержал экзаменатор на четвёртом. — Вам не совестно?
— Перед кем?
— Перед ним. Он же старается.
— Я оставлю ему колбу. Будет игрушка.
— Отмечаю: «гуманность, нестандартная». — Скрип пера. — Или «жадность к собственным конечностям, стандартная». Формулировку выберу позже.
На пятый удар мне стало фильтратора почти жалко. Колбу я действительно оставил.
— Вопрос, — сказал я, отдышавшись за стеллажом. — Эти существа тысячи лет живут в замкнутом кармане. Чем они питаются?
— Полигон самодостаточен, — ответил экзаменатор. — Нижние ярусы производят биомассу, верхние её потребляют. Замкнутый цикл.
— То есть Зурршван построил экосистему. Искусственную. Устойчивую. На тысячи лет.
— Вас это восхищает?
— Меня это оскорбляет. У меня дома аквариум цвёл за две недели.
Стая мелочи — рой сшитых из крыс и чего-то летучего комков — жила по принципу муравейника: матка в гнезде, рой глуп без неё. Гнездо висело над мостками, у самого прохода. Я не полез в бой. Я нашёл в журналах Зурршвана страницу про эту стаю — он гордился, подчёркивал: «рой предан матке абсолютно» — и понял, что абсолютная преданность значит абсолютную предсказуемость. Маткой оказался комок размером с подушку, неповоротливый и вечно голодный. Я скормил ему пойманного на мостках слизня размером с ботинок, и пока матка ела, рой висел неподвижно, как выключенный. Я прошёл под ним пешком. Медленно. С достоинством. Насколько оно бывает у человека, который на цыпочках идёт под тонной сшитых крыс.
— Отмечаю, — сказал экзаменатор за спиной (он перемещался за мной без шагов и без стеснения), — что испытуемый за четыре часа не вступил ни в один прямой бой.
— А должен?
— Обычно вступают. Обычно к этому моменту уже теряют конечность. У вас нестандартный профиль прохождения.
— Запишите: «жадный». Конечности у меня в единственном комплекте.
Сердце лаборатории ждало на нижнем ярусе, и там шутки кончились.
Это был инкубационный зал: круглый, тёплый, с одной-единственной действующей цистерной в центре — она светилась изнутри мягким янтарным, и в ней, свернувшись, висело существо. Незаконченное. Я видел это по всему: по открытому сборочному шву вдоль хребта, по неподключённой второй паре конечностей, по тому, как оно висело — не как живое и не как мёртвое, а как проект, поставленный на паузу. Зурршвана съели раньше, чем он закончил последнюю работу.
А между мной и цистерной, на тёплом полу, лежал страж.
Он был лучшим, что создал Зурршван, — это тоже читалось сразу: ни одного грубого шва, ни одной комитетской нелепости. Хищник размером с лошадь, собранный из кошачьего, змеиного и чего-то, для чего у меня не было слова, — и он не спал. Он ждал меня с самого входа, я понял это по глазам: единственное существо полигона, которое смотрело не на еду. На конкурента.
[До конца испытания: 3:12:44.]
Три часа. Я сел на безопасной дистанции — страж не двинулся — и стал думать.
Бой исключался: эта тварь была быстрее, тяжелее и, судя по посадке головы, умнее минимум половины моего диссертационного совета. Обмануть колбой — смешно. Обойти — зал круглый, страж в центре, у цистерны, и с места не сойдёт: он охранял. Вот оно, ключевое, вертелось рядом, и я его наконец поймал: охранял. Не территорию. Не еду. Он лежал мордой к цистерне, спиной ко входу — неправильно для охраны от вторжения и единственно правильно для охраны... кладки. Он охранял незаконченного. Последнее дитя создателя. Своего младшего брата.
«Создатель познаётся не по тому, что он создал. По тому, что он понял».
Я встал, поднял пустые руки и пошёл — не к цистерне. К стене зала, где среди хлама лежал инструментальный стол Зурршвана: зажимы, шовный материал, банки с гелем, всё пересохшее, но узнаваемое до слёз. Страж поднял голову и вёл меня взглядом. Я двигался медленно, по дуге, не сокращая дистанцию до цистерны ни на метр, — и вслух, спокойно, как разговаривают с крупными недоверчивыми животными, объяснял:
— Шов у него открыт. Видишь? Он не спит, он не растёт — он сохнет. Пауза без консервации — это не пауза, это медленная смерть, у тебя на глазах, годами. Ты это знаешь. Ты потому и лежишь тут... сколько? Ты же чувствуешь, что он остывает.
Страж смотрел. Я взял со стола банку с гелем — окаменевшим, но на дне, под коркой, ещё живым, — зажимы, шовную нить.
— Я не могу его закончить. Я не Зурршван, я даже журналы его читаю через пень-колоду. Но законсервировать открытый шов и подключить вторую помпу — могу. Это четыре часа работы... у меня три. Значит, сделаю за три. А ты можешь меня съесть — до, после или вместо. Предлагаю «после»: до — нелогично, вместо — обидно.
И я пошёл к цистерне. Прямо. Мимо него.
Не буду врать, что не боялся: я шёл и слышал собственный пульс в зубах. Страж поднялся — текуче, беззвучно, лошадь кошачьей сборки, — и пошёл рядом. В метре. Голова на уровне моей головы. До самой цистерны, и когда я положил руки на тёплое стекло, он сел напротив и стал смотреть, как я работаю.
Три часа я делал самую странную операцию своей жизни: консервация незаконченного существа неизвестной анатомии по чужим журналам под надзором химеры, которая при первой ошибке съела бы меня без пережёвывания.
— Зажим соскальзывает, — комментировал я вслух, потому что молчать было страшнее. — Гель окаменел по краю... так, подрезаем... Страж, не дыши мне в затылок, у тебя дыхание влажное, а тут стерильность. Условная. Очень условная стерильность.
Страж отодвинулся на полголовы. Клянусь — на полголовы.
— Испытуемый разговаривает с химерой, — фиксировал экзаменатор.
— Испытуемый разговаривает с ассистентом. Привыкайте, это надолго... Шов пошёл. Нить держит. Зурршван, коллега, у тебя гениальная нить, я такую композицию даже не... ладно, потом. Помпа. Где у тебя вторая помпа, где-где, вот она. Контакт первый... не пошла. Контакт второй... не пошла. Так. Страж. Не смотри так, все помпы запускаются с третьего раза, это закон лабораторий, он старше твоего создателя.
Экзаменатор стоял поодаль и писал, писал, писал.
Шов я закрыл на последних минутах. Помпа запустилась с третьей попытки — толкнула, зашелестела, и по цистерне пошла волна, а по незаконченному телу внутри — медленная сытая судорога, какая бывает у спящего, которого наконец укрыли. Страж издал звук. Не рык — ниже, глубже, вроде того, каким большие собаки встречают хозяина.
[Задача выполнена: сердце лаборатории достигнуто.]
[Дополнительное условие исполнено: наследие сохранено.]
[Результат: с отличием.]
— С отличием, — повторил экзаменатор. Впервые за десять часов в его голосе было что-то, кроме усталости. — Я принимаю испытания второго класса четыреста лет, испытуемый. Первого — сегодня впервые: их не заказывали со времён... неважно. Так вот, к вашему сведению: «с отличием» здесь не оценка скорости. Это оценка понимания. Вы поняли, что охранял страж. До вас на этом полигоне — по архиву — понимали двое.
— А остальные?
— Остальные дрались. — Он захлопнул планшет. — Награда, испытуемый. Стойте ровно, будет странно.
Странно — было. В меня как будто влили стакан горячего янтарного света — того самого, которым светилась цистерна: тепло прошло от затылка до пяток, кости на секунду стали слышимыми, каждая своя, по имени, — и осело.
[Класс получен: СОЗДАТЕЛЬ СУЩЕСТВ (первая ступень).]
[Навык класса: РАСЩЕПЛЕНИЕ.]
[Касание: разъять связь в структуре живого — сочленение, шов, узел.]
[Ограничения: контакт ладонью; одна связь за касание; откат по глубине цели.]
[Внимание: навык работает в обе стороны опыта — чем лучше вы знаете существо, тем глубже расщепление.]
[Улучшение носителя: выносливость, скорость восстановления, плотность тканей — повышены.]
[Внешние изменения: отсутствуют.]
И последней строкой, отдельно, помедлив:
[Первая ступень пути: РАЗОБРАТЬ.]
[Вторая ступень: ИЗУЧИТЬ.]
[Третья: СОЗДАТЬ.]
[Удачи, коллега.]
«Коллега». Система никогда не говорила «коллега». Я стоял в тающем зале — полигон сворачивался, как лист, страж у цистерны провожал меня своим низким собачьим звуком, — и у меня было десять часов усталости, новый класс, гудящее чужой силой тело и вопрос, который я забрал с собой наружу, где прошло всего десять минут:
если испытания первого класса не заказывали «со времён неважно» — кто заказал моё, и почему последняя строка звучала так, будто меня ждали?
Глава 8
— ДЕВЯТЬ МИНУТ СОРОК! — Вера стояла над секундомером Геннадьича, когда воздух выплюнул меня обратно к терминалу. — Ты почти опоздал!
— Я успел.
— Ты ПОЧТИ опоздал.
— В нашей семье, — сказал Млякс, свисая с печи, — стакан всегда наполовину пуст, зато никто не умирает от неожиданности... ХОЗЯИН! — Он разглядел меня и скатился вниз. — Ты светишься!
Я не светился — это снаружи не было видно вообще ничего, система своё слово держала: никаких внешних изменений. Но Млякс был привязан ко мне тоньше, чем зрение, и чувствовал то, что чувствовал я: тело гудело. Не больно — плотно. Как будто все эти годы я ходил в ботинках на два размера больше, а теперь мне выдали мои.
— Ну?! — Соня подпрыгивала. — Что там было?! Десять часов же! Ты ел? Ты спал? Ты дрался?!
— По порядку. Было — лаборатория. Ел — нет. Спал — нет. Дрался — тоже нет.
— КАК не дрался?! Десять часов!
— Наука, Соня, это в основном не драться. Наука — это смотреть и понимать. Драться — это когда наука не успела.
Рассказ занял полчаса, и это были лучшие полчаса моей лекторской карьеры: такой тишины в аудитории я не добивался никогда. На «съеден собственными созданиями» Вера прижала кулак к губам. На страже у цистерны Соня влезла на лавку с ногами и сказала «я же говорила про котиков». На «с отличием» Геннадьич крякнул и посмотрел на меня, как смотрят на удачно проведённую проводку.
— А этот, — Вера кивнула в пространство, — экзаменатор твой. Он что, так и ходил за тобой десять часов и записывал?
— Так и ходил.
— И ты работал под надзором комиссии. Десять часов. Молча терпел.
— Почему молча? Я комментировал.
— Бедная комиссия, — с чувством сказала Вера, и я почему-то решил не уточнять, кого она жалеет.
— Покажи, — потребовала Соня, когда я дошёл до навыка. — Ну хоть на чём-нибудь!
— Не на чем. Расщепление работает по живой структуре, а живых структур, которые не жалко...
— Туша! — хором сказали Соня и Млякс.
Туша охотника ещё лежала у гаражей — осыпалась третьи сутки, серая, наполовину ушедшая в пепел. Мы вышли всем поселением, как на открытие памятника. Я присел, положил ладонь на плечевой узел — тот самый, с двойным локтем, который я успел изучить до последней связки, пока препарировал кисть.
— Внимание. Первое контролируемое применение.
— Дядь Артём, а можно поближе?
— Соня, за Веру. Все — за Веру.
— А Вера за кого?
— А Вера за всех, — сказала Вера и переставила Соню за свою спину за шкирку, как котёнка. Соня немедленно высунулась с другой стороны. — Работай, Ильич, публика заждалась. У меня каша на плите.
Мысль оказалась похожа на диагноз: не «сломать», а «вот здесь связь, и она лишняя». Под ладонью тихо, сухо щёлкнуло. И плечевой узел охотника разошёлся.
Не оторвался. Не сломался. Разъялся — по слоям, как разбирают часы. Сустав отдельно. Тяжи отдельно. Панцирная накладка отдельно. Аккуратными деталями, хоть в коробку складывай.
[Расщепление: применено.]
[Цель изучена ранее: глубина — полная.]
[Получено: сустав охотника (компонент), тяж силовой (компонент), пластина панцирная (компонент).]
[Начисление за заготовку: пепел — 11.]
А потом меня качнуло.
Не сильно — как после сдачи крови: пол на секунду стал дальше, в ушах прошумело, и под ложечкой образовалась гулкая пустота. Млякс успел подставить плечо, Вера успела сказать «я же говорила», хотя ничего такого не говорила.
[Откат навыка: глубина полная.]
[Восстановление: 00:40:00.]
[Совет: не расщепляйте то, чего не понимаете, — откат считает не массу, а невежество.]
— Вот и цена, — сказал я, отдышавшись. — Полная глубина — сорок минут отката и самочувствие студента после первой донорской. Это по изученной цели. По неизученной, надо полагать...
— По неизученной, — сказал Млякс, — тебя сложит пополам, и хорошо, если только тебя. Читай мелкий шрифт, хозяин: «откат считает невежество». Это не оружие, это экзамен с рукоприкладством. Каждый раз.
— Стеклянная пушка, — перевёл я на язык моей юности.
— Не знаю, что такое пушка из стекла, но звучит как ты. Хрупко и громко.
Тишина уже прошла, и Геннадьич сказал с чувством:
— Это ж какой инструмент. Это ж не ломать — это ДЕМОНТАЖ.
— Это, — поправил Млякс, и голос у него дрожал от восторга, — расходная опись с одного касания. Артём Ильич. Вы теперь ходячая приёмка вторсырья.
— Я теперь создатель существ. Первая ступень.
— Я и говорю. Приёмка.
Млякс попробовал сустав на зуб, заявил, что «компонентная база — это будущее», и потребовал завести под компоненты отдельный стеллаж. Стеллаж завели. На полке рядом с образцом 1 появились образцы два, три и четыре, и моя коллекция впервые начала выглядеть не как натюрморт сумасшедшего, а как начало склада будущей лаборатории.
А после обеда мы пошли за продуктами. В «Продукты».
Зарубка, поставленная в день спасения Геннадьича, дождалась своего: магазин на углу, целая витрина вглубь, и Верино «в магазинах теперь живут» в качестве вводной по технике безопасности. Шли боевым порядком: я с дубинкой и новым телом, Геннадьич с ломом и пустой тачкой из гаражей, Вера с топориком (оставить её дома не вышло — «я все эти ночи слушала из подвала, кто там живёт, я имею право посмотреть ему в морду»), Млякс на моём плече. Тачка была ключевым участником операции: лимит переноса через порог — пять кило за цикл, но до порога добычу кто-то должен довезти.
— Порядок такой, — сказал я у витрины. — Первым не вхожу я. Первым входит наука.
Наука — то есть загонный свисток, в который я дунул через разбитую витрину, — дала результат немедленно: в глубине зашуршало, зашипело, и наружу, злобно вереща, вылетели две мелкие твари вроде голых хорьков и падальщик-подросток. Свистка они не выносили физически.
— Мои! — Вера шагнула вперёд, и хорьки кончились. Оба. Топорик комментариев не требует.
Падальщика я, каюсь, расщепил. Ладонь на загривок в прыжке — тело после испытания успевало туда, куда раньше не успевало и подумать, — щёлк. Тварь разошлась на детали прямо в воздухе и осыпала меня пеплом. Пепел набился за шиворот и в левое ухо. Слава, как обычно, приходила вместе с необходимостью вытряхивать одежду.
— [Пепел — 9. Компоненты — 3], — прочитал Млякс. — Хозяин, с тебя причитается: ты только что изобрёл самообслуживание.
Внутри магазин был печален, но щедр: то, что не сожрали хорьки и время, лежало на стеллажах и ждало.
— Крупа! — Геннадьич светил фонарём вдоль ряда. — Гречка, рис... овсянка, кому надо овсянку?
— Всё надо, — отрезала Вера. — Овсянка — это завтрак двадцати человек четыре раза.
— Макароны крысиные.
— Целые пачки есть?
— Есть штук двадцать.
— Берём целые. Геннадьич, тачку сюда!
Геннадьич вкатил тачку через пролом с грацией ледокола. Полки он читал по-своему: постучал по банке сгущёнки, послушал, кивнул сам себе — «полная, живая» — и дальше стучал по каждой, сортируя на слух быстрее, чем я читал этикетки. Тридцать лет аварийки не пропьёшь.
Мы работали два часа, как бригада на разгрузке: консервы, крупы, соль, сахар, спички, свечи, бытовая химия — Вера гоняла нас по списку, который держала в голове, и список этот был составлен человеком, который в подвале пересчитывал последние банки на голодные дни.
— Тушёнку всю. Сгущёнку всю. Макароны — только в целых пачках, крысиные не берём... Артём Ильич, положи шоколад.
— Это стратегический запас глюкозы.
— Это пять кило веса. У нас лимит и очередь на порог. Положи... одну плитку возьми. Соне.
— А тебе?
Она посмотрела на меня поверх стеллажа. В магазине было полутемно, пыльно, пахло прошлой жизнью, и глаза у неё в этом полумраке были очень тёмные и очень весёлые.
— А мне, — сказала она, — принесёшь в следующий раз. Отдельно. Будет повод.
Я стоял с плиткой в руке дольше, чем требует грузоподъёмность. Млякс на плече издал тихий звук, который у него означал «я всё видел и буду это использовать».
Уже на выходе — не спрашивайте зачем, руки сами — я пробил одну банку тушёнки через мёртвый сканер на кассе. Сканер не пикнул. Я положил на кассу горсть пепла, которого там никто никогда не найдёт.
— Ты только что заплатил призраку магазина, — прокомментировал Млякс.
— Я закрыл гештальт цивилизации.
— Вы, люди, удивительные. Конец света, а вы чеки пробиваете.
Обратно тачка сделала четыре рейса, порог отработал тридцать циклов. Очередь у двери выглядела сюрреалистично. Подавал Геннадьич — по пять кило, на глаз, без весов, и порог ни разу не срезал ни грамма: у аварийщика рука — сама себе безмен. Он один раз ошибся на банке горошка, крякнул, забрал банку назад и больше об этом в его присутствии не говорили. Млякс вёл счёт циклам. А Соня, самоназначенная приёмщица с той стороны, орала через порог «ЕСТЬ!» на каждую передачу, как на разгрузке сейнера.
— Цикл двадцать восемь! Сгущёнка!
— ЕСТЬ!
— Цикл двадцать девять! Опять сгущёнка!
— ЕСТЬ!!
— Кто-то, — заметил я, — очень стратегически формировал очередность груза.
— Не понимаю, о чём ты, — сказала Вера, у которой список был в голове.
Кладовка Пристанища впервые стала похожа на кладовку, а не на посмертную опись отшельника. Млякс пересчитывал банки с таким лицом, что стало ясно: сегодня у него праздник, который он будет вспоминать до пенсии, если демонам её дают. Начисления за заготовку капнули трижды — мелочью, но Млякс был прав: капало.
Ужин в тот вечер был первым за всю историю поселения, который назывался не «приём пищи», а «стол». Вера развернулась на новых припасах: макароны с тушёнкой, чай с сахаром — с настоящим сахаром, белым, — и на сладкое по дольке шоколада каждому, начиная с Сони.
— За добытчиков, — Геннадьич поднял кружку.
— За науку, — сказала Вера. — Которая свистит в свисток, чтобы самой не лезть.
— Это называется «методология»!
— Я и говорю. За неё.
Соня свою дольку не съела — разломила пополам и половину спрятала в пустой будке у двери.
— Это сторожу, — объяснила она, вытирая шоколадные пальцы о Верин подол, за что была поймана и вытерта уже сама. — Который заведётся. В будках всегда заводятся сторожа, если прикармливать.
А потом случилось два события, и оба вошли в анналы.
Первое: Геннадьич провёл в избу второй контур света — теперь от новой скрутки питались и лампочка над столом, и гирлянда, и самодельный ночник в углу, где спали Соня с Верой. Геннадьич закрутил последнюю жилу, щёлкнул рубильником, свет зажёгся — и Геннадьич вдруг замер, глядя в пустоту перед собой.
— Эт чего, — сказал он. — Мне... капнуло?
— Что капнуло?
— Пепла. Полтинник.
— Откуда?
— А я знаю? Вот, буковки. — Он ткнул пальцем в воздух перед собой, зачитал по слогам: — «На-чис-ле-ни-е за со-зи-да-ни-е. Объект: освещение жилой зоны. Пятьдесят». — Пауза. Он повернулся ко мне медленно, как поворачивается человек, у которого картина мира хрустнула и складывается заново. — Ильич. Мне заплатили. За проводку. Сразу. Без наряда. Без прораба. Без «в следующем месяце». Ильич, я тридцать лет ждал этого работодателя.
— Млякс?!
— А, да, — Млякс даже не открыл глаз (он лежал на печи в блаженном послескладском состоянии). — Забыл сказать. Система платит за созидание. Построил, провёл, починил — капает. Немного, но честно.
— ЗАБЫЛ СКАЗАТЬ?!
— У меня было много дел! Меня похищали!
— Тебя ещё не похищали!
— Значит, будут! С моей биографией — обязательно!
Геннадьич сел за стол, положил перед собой обе монтировки и потребовал бумагу.
— Ты чего задумал?
— Тихо. Не мешай. Я тридцать лет ждал работодателя, который платит сразу.
Следующий час он составлял — я не шучу — прейскурант работ: проводка, сварка, кладка, сантехника, «прочее по согласованию». Млякс консультировал по оформлению — двенадцать лет приёмных описей — и дважды прослезился от качества граф. Внизу Геннадьич приписал: «Оплата пеплом. Системой. Без посредников» — и посмотрел на Млякса с вызовом.
— «Без посредников», — прочитал Млякс. — Это выпад?
— Это условия.
— У меня, между прочим, лицензия распределителя!
— А у меня шестой разряд. Посмотрим, чья бумажка старше.
— Уважаю, — сдался Млякс, и это было искренне. — Первый человек, который понял эту систему правильно: не крутить, а доить. Хозяин, учись у старших.
— Мне сорок пять.
— А ему тридцать лет платили «в следующем месяце». Это другой стаж. Это выслуга.
Между первым и вторым событием система попыталась устроить третье.
Я проходил мимо терминала — просто мимо, с охапкой компонентов для стеллажа, — и витрина ожила сама. Раздел [Сооружения особые]. Лаборатория химер. Миллион двести пятьдесят. Строка повисела, убедилась, что я смотрю, и выдала новое:
[Специальное предложение для обладателя класса.]
[Крутка «ВА-БАНК»: 2000 пепла.]
[Диапазон наград: от «Ложка столовая» до «Лаборатория химер».]
[Шанс главного приза: 0,000001%.]
[Шанс показан единоразово. Больше вы его не увидите.]
Одна миллионная процента. Я стоял с охапкой суставов и честно, по-научному, ощущал, как работает эта машина: вот мечта, вот цена мечты, вот лотерейный мостик между ними — две тысячи вместо миллиона, ну а вдруг, ты же везучий, тебе же система улыбается...
— Не смотри на неё, — сказал Млякс тихо. — Хозяин. Это ва-банк.
— Вижу.
— Его показывают каждому, у кого завелась мечта с ценником. Знаешь, сколько состояний он съел?
— Догадываюсь. Скажи мне другое. Она правда может выпасть? Лаборатория? С одной миллионной?
— Правда. — Он поскрёб обломанный рог. — В этом весь яд, хозяин. Она не врёт. Никогда. Она просто считает лучше тебя.
— Нет, — сказал я витрине. — Спасибо. Я лучше медленно.
[Предложение сохранено в вашем меню.]
[Оно никуда не денется.]
[И вы это знаете.]
— Она издевается?!
— Она работает, — вздохнул Млякс. — Пойдём, хозяин. Не корми её взглядом.
Второе событие было тише. Я разбирал на стеллаже дневной лут, когда подошла Вера — уже ночная, в отсветах гирлянды, с двумя кружками кипятка. Одну поставила рядом со мной.
— Слушай. А это твоё... расщепление. — Она облокотилась на стеллаж, близко, на дистанции, которую в учебниках по этологии называют личной. — Оно только демонов разбирает?
— Любую живую структуру, в которой я понимаю связи. Чем лучше понимаю — тем глубже.
— А человека?
Я посмотрел на неё. Вопрос был не праздный — вопрос был проверочный, и от ответа зависело больше, чем от любого дневного лута.
— Технически — да. Поэтому практически — никогда. Есть эксперименты, которые не ставят не потому, что нельзя, а потому что потом нельзя жить. Я на таких комиссиях сам сидел.
Вера кивнула. Медленно. Отпила из кружки.
— Правильный ответ, Артём Ильич. — Она оттолкнулась от стеллажа и пошла к избе, и уже через плечо, тем же ровным голосом: — Шоколадку мою не забудь. В следующий раз.
Млякс возник на стеллаже, как чёртик из коробочки, страшно довольный:
— Хозя-а-аин.
— Молчи.
— Я только хотел сказать, что по регламенту распределитель обязан сопровождать все перспективные вложения...
— МОЛЧИ.
Ночью я лежал и слушал дом. Млякс сопел на печи, свернувшись бубликом вокруг собственного хвоста. За стенкой Соня во сне что-то доказывала — судя по интонации, про котиков. Тридцать циклов порога, полная кладовка, новый свет, гудящее новое тело.
— Хозяин, — сонно сказал Млякс с печи. — Спишь?
— Нет.
— Хороший был день, да?
— Хороший.
— Вот и я думаю... — он повозился. — Подозрительно. Запиши куда-нибудь, что я был счастлив, а то потом никто не поверит.
Я уже почти спал, когда в углу зрения тихо, вежливо проступила строка. Не багровая. Не белая. Обычная, системная — и оттого вдвойне странная по содержанию:
[Поздравляем с получением класса, коллега.]