КАКОГО ЛЕПСА?!! или ВО ВСЁМ ВИНОВАТЫ ПОДУШКИ!
– Так вы их нашли?
– Только их потомков.
– Как так?!
– Они уже давно там. Это десятое поколение. Их численность превышает две тысячи. Они в основном освоили для обитания этот архипелаг. И прежде всего остров, на котором потерпела крушение основная группа СПЕЛА-67.
Часть потомков группы деградировала и одичала. Сам СПЕЛ-67 уже скончался.
– Что предлагают эксперты?
– Цивилизация на грани глобальных морфологических и психогенетических изменений. Контакт нежелателен – он может повлиять и на нас. Невозможно предсказать, какие изменения могут начаться. Даже сама группа СПЕЛА-67 уже подверглась, помимо деградации, изменениям непонятного характера и непонятной направленности. Чтобы изъять всех наших, потребуется полномасштабная спецоперация. Но в таком случае контакт неизбежен. Со всеми последствиями.
– Тогда пока только наблюдение.
– Продумать варианты точечных операций по изъятию?
– Да. Продумать. Но пока только наблюдать. Все действия откладываем на неопределённый срок. Жду отчёта. Исполняйте. Свободны.
– Там кто-то есть… – вдруг тихо сказал слабый. – Нас слышат.
И с этого момента юноша перестал понимать, что говорили эти голоса. Теперь он воспринимал их только слухом – как странное зловещее карканье.
У Стасяна похолодело внутри. Как в кошмарном сне.
Он даже сдвинуться с места не мог.
Из самой глубины живота стал подниматься такой неописуемый ужас, что хотелось только одного – проснуться и больше ничего не видеть и не слышать.
Голоса приближались.
Но их обладатели каркали всё тише и тише по мере приближения к краю оврага. Карканье превратилось в тихое шипение.
И тут ужас сменился паникой.
Ноги сами понесли Стасяна прочь.
Скорее, скорее.
Он бежал сквозь лес, сквозь паутину, висячий мох, ветви кустов и деревьев. Страх гнал его с такой скоростью, что редкий мопед или шахед смог бы сейчас его догнать.
У Стасяна было чувство, что он случайно подглядел в чужую тайну, потом проникся ею, а потом тайна сама заметила его и теперь будет держать под наблюдением. Он ещё не мог объяснить это словами, но ощущение чужого внимания прилипло к нему крепче, чем репейник к штанине. А репейников на штаны он действительно набрал кучу: синих, огромных и крайне липучих…
И тут в лоб ему что-то так стукнуло, что искры из глаз едва не подожгли лес.
В тот же миг он полностью вспомнил свой утренний сон.
Ему явились образы Зиты и Паразиты с криками:
– Мы же говорили!
Стасян усмехнулся… и свалился в обморок.
* * *
Стасян был уже на пороге юности – как раз в том возрасте, когда дети начинают считать себя взрослыми.
Он уже заглядывался на девушек. Особенно на одну – соседскую Марину, весьма привлекательную во всех отношениях.
Девушки находили в нём много интересного – и во внешности, и в уме.
Что он сам находил в девушках, Стасян пока не вполне понимал, но размышлял о них часто.
Однако чаще он думал о других вещах.
Парень он был неглупый. В голове его толклось множество идей, а также горячее желание переустроить весь мир по справедливости. От этого страдал не только он сам, но иногда и некоторые жители городка.
Словом, у него были все шансы однажды стать таким же, как Дырявый Сом – его учитель и друг.
Тем более что старый шаман остался на острове один, без наследников. После ухода жены и детей старик жил в одиночестве. Родственники его не навещали, а горожане особой любви к нему не испытывали.
Но Стасян как-то очень быстро сдружился с этим странным человеком.
Парень жил с родителями на окраине города, совсем недалеко от домика-лаборатории Дырявого Сома. Жилище старика располагалось уже за городской чертой.
Но это не мешало Стасяну постоянно ошиваться у Сома.
Старик давно привык к смышлёному мальчишке. Тот всё время вертелся рядом, помогая во всяких мелочах. Иногда Стасян даже подсказывал что-нибудь интересное.
Пока мальчишка крутился возле Сома, он многому научился у учёного-шамана – и практически полезному, и удивительному.
Самое важное, что отмечал в своей работе со школьниками Дырявый Сом, было то, что они учились творческому мышлению и умению искать себя.
К нему приходили и другие дети. Но не все родители долго терпели «поумнение» своих чад – потому их быстро возвращали в лоно семьи и привычного невежества.
Родители Стасяна иногда запрещали ему общаться со стариком, но плохим человеком Дырявого Сома не считали. Поэтому запреты эти соблюдались не слишком строго.
Чаще всего на них влияли резкие высказывания родственника – двоюродного дяди Стасяна по материнской линии, охотника Ё.
Этот деятель местного промысла неоднократно попадался Дырявому Сому на малоприглядных делишках, которые сам Ё браконьерством не считал. Несколько штрафов ему пришлось заплатить именно после заявлений шамана в городской совет и природный департамент.
Так Дырявый Сом и нажил себе немало недоброжелателей.
На будущее Стасяна охотник имел виды: он хотел, чтобы мальчишка пошёл по его стопам, то есть стал его учеником. Профессия охотника передавалась не всякому, ибо была элитарной и аристократической на острове. Но Стасян особо не горел желанием убивать животных. Он больше мечтал о карьере учёного и шамана. В этой связи он ненароком подслушал один скандальный разговор дядьки с матерью.
– Что это он так горит желанием стать шаманом?! – злобно рычал на сестру Охотник Ё.
– У него спроси! – огрызнулась Агнешка.
– Я спрошу! Спрошу! Тут ведь не обошлось без Дырявого Сома, этого чокнутого старикашки! Пупок ему в пупок!
– Ой, ради Бога! Чего ты так шумишь?!
– А ещё, Агнешка, до меня доходили слухи!.. – он как-то приглушённо злобно шипел, словно удав, оплетающий своими кольцами.
– Какие ещё слухи?! – Агнешка напряглась.
– Да насчёт тебя и того учёного – Очкастого Олафа!..
– Ё! Ты сдурел, что ли?! Опомнись!.. – женщина не на шутку разозлилась.
– Да ведь посмотри: разве Стасян похож на твоего мужа?.. Что-то у меня сомнения на этот счёт… Пупок тебе в нос!..
– Иди ты сам в пуп! – она бешено набросилась на Ё, схватила его за рубаху на пузе. – Ещё раз услышу такое от тебя – и отдам Стасяна в ученики Дырявому Сому! А ты забудешь дорогу к нам навсегда! Ещё раз!.. – прошипела она.
– Давай-давай, отдавай! Нашла кому! Он же кретин! Сумасшедший!!.. – Охотник вырвался из цепких рук Агнешки. – Если отдашь, то всем станет ясно, откуда у слухов пуповина растёт! Смотри, сестра, будь осторожнее – смотри за ребёнком своим!.. Сам я не верю, что старик какой-то извращенец, это чушь, но!.. Я просто хочу, чтобы Стасян был моим учеником! Чтобы он стал настоящим мужиком! Чему его там научит Сом – мне плевать! Может, и полезному, не суть!.. Но добейся, чтобы малый стал в итоге охотником! И только охотником! Начинай потихоньку готовить его! Ты знаешь, как уважают наше сословие на острове. Это твой сын, помни! Разве ты хочешь для него судьбу всеми ненавидимого старика с дырой в руке?
– Ладно! Но только чтоб я не слышала больше об этих дурацких слухах! А то я тебе пупок на уши натяну!
– Ладно-ладно!.. – охотник примиряюще заулыбался. – А всё же, сестрёнка…
– Я тебе сказала: чтобы больше не слышала!!!
– Всё-всё! Договорились!
Родители Стасяна были своеобразными.
Вован Карлович был простым тихим столяром. Смирно точил свои стамески и тихо пилил свои доски. И никто не мог залезть к нему в душу. Был он каким-то неприступно равнодушным и замкнутым. Злые языки говаривали, что в детстве его похитили инопланетяне, и он из-за этого стал бесчувственным.
Но мать Стасяна, Агнешка, была особой яркой и примечательной. В юности пыталась пробиться в высшие круги и помышляла уехать на материк, потому устроилась работать в Научный городок. Это был район города, где жили учёные, занимаясь исследованиями в своих лабораториях.
Те же злые языки говаривали, что никакая наука её не интересовала и что там она просто нашла себе любовника и бегала именно к нему. И любовником её называли именно Очкастого Олафа. С ним-то Агнешку чаще всего видели местные сплетники, и с ним она чаще всего общалась в Научном городке и вне оного.
Эта история Агнешки осталась самым тёмным периодом её юности.
Понятно, кто именно являлся теми злыми языками. Зита с Паразитой распространяли пупочные слухи, что, якобы, Агнешка нагуляла с Олафом ребёнка. А потом любовник её бросил, и она, дабы сохранить свою честь, очень вовремя выскочила замуж за Вована Карловича. Стасян родился через восемь месяцев после заключения брака.
Брак этот, в общем-то, удался, так как супруги друг друга любили. В подтверждение тому вся округа вместо типичных для супружеской жизни скандалов слышала только страстные любовные стоны из их спальни. Да и помимо интимной жизни они хорошо ужились, и злым языкам нечего было более судачить.
Понятно, что Стасян ничего не знал об этих слухах. Потому, услыхав то, что сказал его дядька Охотник Ё, Стасян призадумался. Теперь к этому своему родственнику он начал испытывать не очень хорошие чувства. И если раньше он ещё мог подумать о карьере охотника, то теперь ему всё меньше и меньше этого хотелось.
Да и, кроме того, у него появились и другие увлечения, подчас не дававшие времени даже на учёбу в школе.
3
Красавец гламурный мог нервно покурить за углом, красавец брутальный – просто покурить на углу.
А все прочие, то бишь дамы, не могли налюбоваться на Симеона Борзого, не подавившись дымом сигарет этих двоих красавцев.
Обезьяноподобная внешность Симеона моментально меркла в сиянии его ослепительной улыбки – улыбки уверенного, сильного и открытого человека. Мужика на все сто процентов. Эта улыбка покоряла как женские сердца, так и мужские кулаки. И те и другие просто раскрывались ему.
А он, как истинный журналист, делал свои репортажи, пользуясь обаянием, открытостью и дружелюбием.
Он шёл на встречу со своими информаторами.
Встречные и поперечные дамы хотели бы пасть ему в объятия, распахивали глаза, улыбались, поправляли волосы, сбивались с походки и, будь на то соизволение судьбы, с радостью пали бы ему в объятия – каждая по-своему, с разной степенью пошлости или романтизма. Но Борзому сейчас было не до либидо. Он торопился. Когда журналиста вели за нос к тайне, женщины, пьянки, азарт, да и сама жизнь на время отходили у него на второй план.
Информаторы ждали его в обычном месте – на самом Пьяном углу из пяти Пьяных углов столицы. Там, среди запахов дешёвого прожигания бытия и высоких государственных интересов, случайно уроненных в это публичное гиблое место. Столики на улице были такие же грязные, как и те граждане, что восседали или громоздились вокруг.
Один из информаторов, пожелавший остаться совершенно неизвестным, уже сидел за дальним столиком, спрятав лицо за газетой с таким усердием, будто надеялся, что и сам от этого станет типографской краской. Второй делал вид, что пьёт кофе, хотя по тому, как он морщился, было ясно: пьёт он не кофе, а наказание за грешное бытие пса смердящего.
– Ну? – сказал Симеон, не присаживаясь, лишь брезгливо поставив ногу на стул и облокотившись на колено.
Неизвестный молча подвинул к нему запечатанный конверт.
– От кого?
– От господина, чьё имя лучше не произносить вслух, если не хочешь, чтобы у стен внезапно выросли уши, – пробормотал кофепитец.
– То есть от Инкогнитто, – усмехнулся Борзой.
Оба собеседника одновременно сделали вид, что не расслышали, один слившись с газетой, второй занырнув в чашку кофе.
Симеон вскрыл конверт. Внутри был только один лист – без подписи, без печати, без любезностей, без угроз. Именно это и выдавало серьёзность дела. Когда власть начинает говорить вежливо, это ещё терпимо. Когда она пишет сухо и кратко, значит, либо кто-то уже умер, либо вот-вот умрёт.
Письмо содержало не объяснения, а ориентиры. Господин Инкогнитто, как и всякий умный чиновный призрак, не сообщал лишнего. Он лишь обозначал реперные точки, вокруг которых, по его мнению, и надо было рыть землю, воду, архивы и чужую память всякоразных информаторов.
Во-первых, Сосновый остров: не полумифическая эпидемия, а всё, что происходило на острове за полгода до её официального объявления. Кто прибыл, кто исчез, какие объекты были закрыты, что и куда вывозилось морем и по воздуху.
Во-вторых, Пьянолисий остров: причины, по которым все экспедиции либо менялись психически, либо не возвращались вовсе. Особенно интересовали свидетельства о резкой смене поведения, пищевых привычек и мировоззрения.
В-третьих, неподотчётные и сверхсекретные военные базы и лаборатории: старые схемы расположения, чередование закрытий и повторных открытий, совпадение активности военных с появлением слухов о пришельцах, мутантах и «необъяснимых атмосферных явлениях».
В-четвёртых, пещерные системы Соснового: не общая география, а зоны, не обозначенные на гражданских картах. Особенно – затопленные ходы, вертикальные шахты и участки, где связь и навигация дают сбой.
В-пятых, артефакты: любые находки необъяснимого происхождения на островах архипелага – от древних мегалитов до предметов, не поддающихся нормальной классификации и не проходящих по официальным музейным ведомостям.
В-шестых, колония Кереш: остатки архивов, списки прибывших, списки умерших, списки исчезнувших. И особенно – расхождения между официальной численностью жителей и реальным количеством людей, замеченных на острове в разные периоды.
В-седьмых, эпидемия: не медицинские симптомы, а меры, предпринятые сразу после неё. Кто принял решение о карантине, кто курировал «локализацию», почему жителей не вывезли, а сам остров начали вычеркивать из памяти государства.
В-восьмых, неофициальные свидетельства: бабкины слухи, пьяные признания матросов, рассказы бывших солдат, бред сумасшедших, обрывки жёлтых газетных заметок. Особо подчёркивалось, что именно там, где официальные отчёты молчат, чаще всего и прячется истина.
Всё это было напечатано на допотопной машинке, что свидетельствовало, что материалы собирают так, чтобы не было цифрового следа.
Внизу, уже живым почерком, была приписка:
«Ищите не событие, а систему. Не болезнь, а механизм. Не слухи о пришельцах, а тех, кому выгодны эти слухи. Нас интересуют не факты – они нам известны. Нас интересует вывод о всей системе: кто является её предиктором».
Симеон перечитал лист ещё раз и ухмыльнулся. Да, это уже походило не на частную авантюру, а на вход в хорошую, настоящую трясину.
– Ну что? – осторожно спросил неизвестный.
– Что-что… – Борзой аккуратно сложил письмо и спрятал во внутренний карман. – Передайте вашему господину, что нюх у меня пока ещё не отсох. А если он и дальше будет так лаконичен, я из одного его молчания добуду больше, чем из чужих архивов.
Он взял чашку информатора и залпом допил остывший кофе, поморщился, как человек, которого попытались отравить канцелярской жидкостью, и поднялся.
– И вот ещё что. Если за мной уже следят, то пусть следят профессионально. А то я не люблю халтуры ни в журналистике, ни в слежке.
И вышел, оставив на столе пустую чашку, два испуганных лица и начало очень нехорошей истории.
Общительность и обаяние были, конечно, не главными качествами Борзого. Сам себя он оценивал иначе: авантюризм, уверенность в себе, честность перед собой и перед обществом, творческий подход ко всему.
В жизни он поставил себе главную задачу: люди всегда должны знать, что происходит в этом мире. Информация должна быть максимально доступной и прозрачной.
Симеон Борзой был журналистом, что называется, от бога, хотя злые языки утверждали – от чёрта. Конечно же, репортажи из небесной канцелярии ему не заказывали, и статьи он писал не во имя Его.
Просто дело в том, что острее пера, чем у Борзого, не встречалось на свете – хоть переройте всю историю журналистики. Перо его было столь острым, что кололо всё, к чему прикасалось. Речь, разумеется, не о бумаге.
Сколько политических рож и чиновных задниц пострадало от него – не счесть.
Он никого не боялся. Поэтому все его пытались либо подкупить, либо каким-нибудь образом задобрить. Хотя злые языки утверждали, что за ним стоят такие люди, что всё уже оплачено и схвачено, и нечего даже пыркаться.
– Оборзеватель! – вечно кривились на него чиновники разных уровней.
– Да, у меня нюх, как у борзой! – ухмылялся Симеон. – Я же всё о вас знаю, кролики мои! Барсучки!.. Гав! Ха-ха-ха!
Недаром его прозвали Борзым.
Тут мы заметим, что помимо личных, семейных имён, прозвищ и титулов, очень талантливые люди нередко получают ещё и общественные имена-прозвища. Вот и Симеон заслужил своё – и даже гордился им.
Вы спросите, почему его никто не хотел убить, мстя за поруганное бесчестие?
Как раз наоборот. Хотели. Да ещё как.
Покушений на жизнь Борзого было сделано столько, что и сам Симеон, и его враги давно сбились со счёта. Но покушения не удавались. Борзой всегда ускользал из лап смерти буквально за шаг до гробовой доски.
Это его везение некоторые политики объявили мистическим знаком – будто ангел-хранитель постоянно оберегает скандального журналиста.
– Любишь опасности! Люби опасаться! Опасайся любить! – Симеон Борзой иногда цитировал самого себя. Была когда-то у него чудесная статья о вопиющих разборках коррупционных кланов, где он впервые столь жёстко прошёлся по теме. После подобных расследований антигероям оных отмыться от позора было почти нереально, потому Симеон всегда имел множество мстителей.
Он действительно ускользал от смерти каким-то странным образом: за мгновение до падения огромного камня, за секунду до аварии, за минуту до подрыва бомбы, за час до вылета…
Злые языки говаривали:
– Таки да! За ним стоят такие люди. Они его и оберегают.
А вот враги Борзого после подобных покушений внезапно получали такие пинки от судьбы, что быстро завязывали с мокрыми делами.
Когда сто тринадцатая, по подсчётам Министерства манипуляции общественным мнением, попытка убийства не удалась, все сильные мира сего решили перейти к иным способам воздействия на непокорного журналиста.
Нельзя сказать, что Борзой оборзел, но ему стало совершенно безразлично, чего от него хотят другие. Пусть себе разбираются – подобно паукам в банке.
Ему даже было наплевать, что тот самый господин Инкогнитто из администрации президента так сильно заинтересован в существовании и безопасности такого авантюриста, как Борзой. Тем более было наплевать, сам этот господин соизволил быть внимательным к судьбе журналиста или там действительно была рука Провидения.
Симеон руководствовался высшими мотивами. Ни один чиновник или политик так и не смог привлечь его на свою сторону.
С таким потрясающим везением ему стоило бояться только одного: что ангел обидится, а небесная канцелярия займётся кем-нибудь другим.
Потому Симеон судьбу не испытывал. Он просто верил в свою удачу, ниспосланную свыше.
И продолжал вскрывать язвы и гнойники общества и государства.
Он играл на противоречиях сильных мира сего – или, чаще, тех, кто себя таковыми мнил.
Но в глубине души всё это ему уже порядком поднадоело. Подчас он не мог различить, где он – Симеон Борзой, журналист, а где просто человек.
Органы чувств, отточенные на репортажах и интервью, автоматически настраивались на работу, не давая ему расслабиться. Он вздыхал и принимался за очередное дело.
Он уже не мог иначе.
Нынешнее задание было не совсем обычным. Формально его поручили Сфинктель и господин Инкогнитто. Причём сразу подразумевая конкуренцию ведомств. Методий подбросил запись. Но задачу Симеон всё равно поставил себе сам — понять, что именно они все пытались найти его руками и почему каждый из них показывал только свой кусок общей картины.
Сам архипелаг навевал на него ностальгические воспоминания, но он отгонял их пока. Ворошить прошлое — последнее, что делал Борзой, если прошлое не давало сенсации.
Журналистское чутьё подсказывало: здесь можно нарыть не один и не два, а целую серию репортажей. А может – материал на книгу. Или даже на целую серию книг.
Но главное – здесь можно раскрыть такие тайны современного мира, о которых будут говорить не один век. Дело не в славе, а в том сумасшедшем азарте и любопытстве, которому Симеон просто не мог противостоять.
* * *
Симеон пришёл домой. Скромный пустой чердак, превращённый в мезонин. Бедная обстановка, посреди которой царил крайне скромный быт и крайне странный хаос документации, в коем мог разобраться только сам Борзой. В эту берлогу он не водил своих дам, он сюда приходил всегда один, чтобы собраться с мыслями перед очередным грандиозным исследовательским проектом.
Первым делом Симеон попытался связаться с Методием Пурчелом.
Закрытый канал не отвечал. Борзой отправил условный запрос ещё раз, потом третий — уже по запасному адресу. Тишина. Каналы членов его команды вообще были вне доступа.
— Значит, либо работаете, либо померли, — пробормотал он. — Хотя одно другому никогда не мешало.
Через несколько минут старый планшет коротко пискнул. На экране появилась строка:
«Не дёргай канал. Мы сами тебя найдём. Пока заняты.
Начни с Охотничьего. Там есть след этой девки. Нас с ней на одном пароме везли. Её ссадили на Охотничьем, нашёл какой-то родственник. Я очнулся уже на пути во Въ-Ниццу.
Ехай в Сарай.
М.»
Выходило, что Методий либо сам побывал внутри того чудовища, либо оказался рядом с ним, либо ничего не помнил и теперь пытался собрать собственную историю из рассказов моряков. Где находился Пурчел до того, как очнулся на пароме, почему его везли вместе с женщиной, Методий не объяснял.
Обычно Методий не объяснял только две вещи: то, чего пока не знал сам, и то, знание о чём могло убить собеседника.
Симеон попробовал ответить, но канал уже закрылся.
Итак, к делу!
Пипининский архипелаг.
Самыми крупными островами архипелага были: Охотничий, Сосновый, Тараканий, Крамский и остров Пьяных Лис.
Ещё около десятка маленьких островков и сотни осколков земли — лысых или едва поросших мхом, кораллом и камышом.
Долгое время архипелаг торчал на всех картах странным белым пятном, пугая своим мистико-фантастическим содержанием умы не только обывателей, но и маститых учёных.
Цивилизация сюда долго не приходила.
Моряки, впервые открывшие архипелаг, решили высадиться на острове Пьяных Лис.
Что произошло дальше — стало для них самым дурным воспоминанием.
Выжившие вернулись на большую землю с внезапной страстью к вегетарианской пище и философским складом ума. Но никто из них так и не раскололся, что именно там произошло, ибо веганская пища, как известно, весьма расслабляет и умиротворяет.
Версий было множество — одна чуднее другой. Толку от них, правда, не было.
Желающих посетить остров долгое время не находилось.
Ещё три экспедиции закончились примерно так же. Две не вернулись вовсе.
Несколько групп метеорологов и зоологов переквалифицировались в экстрасенсов или сластолюбцев. Некоторые — в астрологов и извращенцев.
Словом, учёные менялись кардинально.
Что, в свою очередь, стало предметом исследований психологов и этологов.
За забавными или дурацкими слухами часто скрываются чёткие подсказки. Важно отойти от шелухи эмоций. Эту простую истину Симеон решил взять девизом и всегда искал среди фактов самое идиотское и необъяснимое. Это и были те точки, от которых он начинал тянуть ниточку расследования.
Симеона интересовали остров Пьяных Лис, Сосновый и, возможно, отчасти Охотничий.
Количество тайн, окружавших эти места, давно перестало считаться на тысячи.
Попасть на обжитой Охотничий остров было легко.